Весна

      Ночь. И почему только становится хуже всего именно в это время. Вроде как, самое подходящее для таких, как они. Но не сейчас точно.       Маркус просыпается от холода. От ощущения тела рядом. Которого не должно быть уж точно. Его бьёт дрожь. Оно мелко трясётся. Оно кажется совершенно измученным в странной лихорадке, которой не должно было быть.       Глаза приоткрываются. Голова сразу тяжелеет и начинает побаливать. Такое пробуждение — что-то неожиданное и неприятное. Это становится мерзким. По телесным ощущениям. Но тут же их перекрывает страх. С совершенно непонятной природой. — Тим?       Холод за секунду сменяется жаром. Как сосульку обливают кипятком. Судороги по телу бегут волнами. В темноте видны оскаленные зубы и стеклянные глаза. Гипс бьёт по обнажённой ноге. — Ти-им?       За плечо трясти почти бесполезно. Тим кажется сейчас потерявшим разум зверем. Кажется полумёртвым. На вопросы ответить и не может. Из горла его рвётся хрип. И рыдания.       Маркус вскакивает, сжимает маленькую ручку, притягивает к себе, обхватывает, покачивает, как маленького ребёнка, начинает убаюкивать, нежно, тихо… Чтобы успокоить собственное сердце.       Сны Тим видит тяжёлые. Прямо наяву. Начиная задрёмывать, но его тело… Его тело противится. Так яростно, как только может. Судорогами. Болью. Дрожью. И кошмарами.       В темноте его нащупывают другие руки, твёрже, быстрее, не так ровно и мягко. — Чёрт, что с тобой? — громкий шёпот прямо в уши на мгновение вырывает из этой ямы. — Я не знаю… — шепчет Тим, приходя в себя. И снова погружаясь в кошмар.       Рука. С крохотной дырочкой от капельницы. Без катетера. — Вот блять, обезбола нет… — Уложи его назад, к себе… И воткни новое.       Между бёдер мокро. Но не липко. Противно. — Нет, я буду спать с ним, мало ли что… Подтащи там…       Укол не отрезвляет. Становится на миг больнее. Намного больнее. Так, что слёзы капают на руки Маркусу, который держит тельце, начинающее обмякать.       Будто держит умершего зверька. Без капли жизненного напряжения в мышцах. — Тише, тише… Не плачь, — шепчет он, скорее по привычке, потому что не знает, как сможет успокоить это маленькое существо, готовое залить слезами его грудь. — Лео… Где Лео? — всхлипывает мальчик и скулит, подтягивая вверх нетравмированную ногу.       Такой вопрос доводит до отчаяния. — Не знаю я, где Лео, не знаю! — тихо вскрикивает Валерий и упирается мокрыми глазами в ладони.       Домой он не приехал. Ни после обеда, ни когда стемнело… ни в полночь. Не позвонил. Не включал даже телефон. Страшно становится даже старшему любовнику. Хоть и знае, и понимает, что может он так опротиветь самому себе, оставляя при этом их одних… Но страшнее за Тима. За то, как он ослабел. За то, что его оставили. Так просто.       Тим обнимает шею. Чувствует, как трубка, через которую в его вены льётся маковое молочко двадцать первого века, слегка тянет. Но отпускать не хочется. Потому что без близости рук страшно. — Так и не звонил? — Нет… — И что теперь делать? — Не знаю… Наверное у этого… Репетитора. — Увижу — выкручу ноги, — рычит Маркус и жёстко целует покрытую испариной щёчку. — Чтобы остаться с переломанным всем, чем можно?       Тишина. Мысли о кошмаре бегают в голове, не давая покоя. Шумы в трубке, крики, голоса, что-то похожее на телевизионные помехи, нечеловеческие звуки… Такие, что сердце готово выпрыгнуть из горла и остановиться. Постель кажется холодной.       Но в километрах от него постель горячая. Даже очень.       На груди лежит голова, посыпающая пеплом своих волос тяжело поднимающуюся грудь. Любовники. Которых не тяготит время, которые могут расстаться только наутро, а не через пару минут, после торопливой случки, в страхе, что их застигнут. Хотя барону бояться такого нечего. Папу раз находили его так. И каждый раз — вышел сухим из воды. Эти истории Маркус и Валерий слышали не раз. Только не думали, что окажутся на месте рогатой жены или мужа. — Тебя не ждут?       Вопрос идиотский. На грани. И в самый неподходящий момент. Ждут. Конечно ждут, даже, как чувствует барон, не спят… Плачут вот. Сейчас начинает один, потом подключается второй. А телефон лежит чёрной пластиной обсидиана… — Ждут. — Зачем ты от них уехал?       Вот оно. Раскаяние любовника в том, что его женатому приходится согрешить. Кажется даже лицемерным. Но на такое это взрослый ребёнок просто не способен. — Чтобы я весь «Меркурий» разнёс? — барон хмыкает. В темноте горит сердоликом огонёк сигары. Такого Николя терпеть не может. Чтобы кто-то курил в его постели… — Нет, но… Ты же уже… — Не остыл.       Под боком оказывается тёплое, нежное тело. — Прости его. Я уже не обижаюсь. За что так… — Прощение заслужить надо.       Николя моргает в темноту. — Хочешь, я сделаю это за него? — Попробуй.       Барон усмехается. Но тут же губы расслабляются в блаженстве. Рука. Маленькая рука, обхватившая его член. Которая заставляет его подняться почти моментально, чтобы держать его удобнее. Направлять в себя. Быстро. Без разогрева. Это не более, чем «потрахушки» с каким-то посторонним человеком. Хоть и заложившего ему свою душу.       Барон мог бы и поконтролировать себя, и не заводиться, и не отвечать на прикосновения, смотря строгим и даже жестоким взглядом, как всегда, если удовлетворения ему его жертва не приносит. Не сейчас.       Просто хочет всё здесь закончить. Чтобы продолжить с теми, кто нужнее.       Скачущие движения становятся быстрее, чаще, привыкающими и не такими рваными. Выпирающий кадык так и хочется прокусить. Рот, раскрытый в захлёбывающихся стонах хочется заткнуть кулаком, чтобы кричал и кусал его, пока внутрь вбивается сам барон. Если бы не опротивело то, что с такой ревностностью пытается разжечь этот хрупкий юноша, предмет судорожных поцелуев, ласк, ещё, может быть, минут пять назад, такой, которого барон был готов хоть золотом усыпать и лижущими движениями губ.       Это вроде приятно. Вроде.       Движения, частые, ритмичные, такие, которые не раз повторяли те трое, куда более приятно, узко, нежно, так сладко, что хотелось их прижать к себе и плавно, долго заставлять сгорать от своих движений… Не этих. Других.       Дыхание сбивается. Ещё чуть-чуть, и барон начинает помогать Николя, толкаться в него чаще… Это становится приятным. Но лишь поверхностно. Не так глубоко. Но даже этого хватает, чтобы вывести на нужную волну, дать нужное наслаждение для того, чтобы достигнуть финала…       Мягкую растраханность тут же заполняет нечто распирающе-приятное. - Ночи. На память.       На подушки барон откидывается устало. Тяжесть в виде тела на руке про не беспокоит. Нужно только дождаться утра…

***

      Всё-таки его перенесли на другую кровать. Одного. Потому что метался так, что лёжа рядом казалось, будто он раскалённый уголь, а не мальчишка. Ощущалось не особо-то приятно.       На кровати он один. На другой — Маркус вповалку на Валерии. Ртом у груди. С застывшими камедью слезинка и на щеках. Плакал ночью. У Тима такое было, только один раз, в трогательных снах про рыцарей… А сейчас он будто в чёрной воде. Спит. Становится тяжело. И туго дышать.       Шаги к нему неслышны. Мягки. Как у кота, который улёгся на одеяло, но тут же спрыгивает, трётся об близкие ноги, узнавая их запах. Танатос мурлычет, громко, почти до звуков трактора… Барон наклоняется. Чешет между ушек. Только одной рукой. Потому что вторая занята белым с зелёным букетом. Розы. Как в песне, которую Тим обожал в детстве. Правда забыл на время. Сегодня он вспомнит.       Неслышная поступь. И руки. Обнимающие сзади. Осторожно, нежно, чтобы не тревожить. Но сердце колотится так яростно, что хочется его вырвать. И отдать вместе с розами этому мальчику. Залить розы кровью. Как соловей. Из сказки писателя, которым Тим зачитывается. Но сейчас слишком страшно для сказки. Что через сон этот хрупкий ангел его оттолкнёт.       Ложится рядом. Даже не раздеваясь. Обнимая. И вкладывая в потно-холодные ручки букет роз. Затихает. И чувствует, как спину мочат капли. Пусть видит. Пусть. Не страшно. Лучше уж слёзы, чем мучительное молчание…       Которое прерывается тихим вздохом и шевелением, от которого колышется в вене катетер. — Тим… — беззвучно выдыхает Лео и прижимает свои руки поверх нежны цветов к груди.       Он чувствует. Его мальчик проснулся. И сейчас… Сейчас он скажет ему… Что долго ждал, что обижен, что ему больно? Пусть. Слушать нытьё он может. В таких случаях простительно.       Но вместо этого Тим молчит. Запах. Такой же, как и от него. Похожий. Цветочно-юный. И почти не терпкий. Он его чувствует, но молчит. Если скажет — его просто начнет разрывать на части.       Барон прислушивается. Чтобы не упустить момент, когда слова сорвутся со слабых губ. Но вместо этого тишина.       Слишком больно. И лучше не станет.       Надо оставить его. Если, конечно, после такого он захочет его видеть. Если только согласится упасть в объятья.       Почему ты так поступил со мной?       Барон широко раскрывает кровящие глаза.       Почему ты меня оставил? И ты теперь тут, а я… Я хочу плакать.       Зубы сжимаются до треска.       На кой хуй мне розы? Мне нужен ты.       В одно движение барон переворачивает Тима к себе, и, зажимая между ними уже и так помятый букет, целует, долго, нежно, мягко целует. Заливает лицо красными каплями. Он простил его. Как и говорил. За всё ещё давно.       Сверху чувствуется сидящая тяжесть. Это точно Маркус. Пришёл, как кот. Запрыгнул сверху. В тепло. Рядом, со спины обхватывают тонкие руки. И он простил. Ещё тогда. Почувствовав это впервые.       Глаза намокают в просьбах, в мольбах, в поцелуях… Во всём, что заставляет сердце так отчаянно биться даже в нечеловеческой груди. От этого становится жарко. От этого становится хорошо. Не имеет значения, кто и как согрешил. Куда важнее миг нежности. Миг прощения.       До этого в груди был сплошной лёд. Но именно сейчас, только в эту самую минуту, он начинает таять.       Потому что огромным пожаром в одном сердце на троих разгорается пламенная весна….