Весна

      Под пуховым одеялом неожиданно становится холодно. От этого холода мучительно тянет внизу. Так же мучительно хочется в туалет. Но есть ли силы встать? Найти придётся. Иначе намочит постель. Как в детстве. Как маленький.       Сейчас приходится даже постареть. Постель рядом такая же. Только лежит на ней Тим. Стиснутые зубы. Мучается в отходе от анастезийного сна. Лицо без кровинки. Пальцы стискивают одеяло. Ладонь касается капельки носа. Холодный. Надо бы согреть. Натягивает одеяло выше. Тим не просыпается. Холодно и ему. Только через тяжёлый сон. Нос холодный, а лоб горячий. Снова поднялась температура.       Босые ноги мёрзнут. Тапочек нет рядом. Да и не догадывается их надеть. Серый свет в глубине коридора кажется чем-то непрозрачным. Каким-то тяжёлым, как нечто забытое, но ещё бьющимся в голове умирающей птицей…       Тихо. Вроде тихо. Где-то слышится шорох. Это Танатос забрался в одеяло?       Нет, на шорох похоже меньше всего. Что-то слабое, что-то горькое на вкус. Что-то, что сгущается в белую пижаму а-ля Иванушка в психиатричке… И в дрожащие усики… — Валер?       Он сидит у стены в коридоре. Уронив на неё голову, запрокинув, как подставляя под нож. Растянув рот. И сдерживая собственные слёзы. Замечает не сразу. Только потом, на миг открыв глаза. — Ты чего? Что случилось?       Почти подскакивает. Как придя в себя. — Ты зачем встал? Иди ложись обратно!       Маркус видит, как он вырастает неровным цветком мать-и-мачехи. В пуху. В уродливо-паучьих переплетениях нераскрытых листьев. — В туалет мне можно? Ты плачешь? — брови хмурятся. Слишком уж подозрительно. Чтобы он плакал без причины. Просто от нечего делать. Как иногда плачет Тим, только вспомнив грустную глупость.       Отнекиваться толку нет. Слёзы видно. — Ничего…       Маркус берёт его за локоть. Перестаскивая ладонь с руки на щёку. Вторую поднимая тоже. От прикосновения Валерий морщится. И слёзы набегают снова. Щека лиловеет под пальцами. На губе выступили чёрные капельки. Язык их даже не касается… — Ч-что это? — Маркус заглядывает вбок.       Молчание. Слишком ясное, чтобы что-то говорить. Разрывается оно одним и тем же словом из двух ртов. — Лёня.       Руки падают по телу плетями. — Когда? — Сейчас утром. Полчаса, может, назад.       Губы сжимаются, потом раскрываются, впускают в себя воздух. Маркус опирается на стену. — Чёрт… Из-за чего?       Его тянут к спальне. Той, в которой лежит сейчас Тим.       Одеяло слегка ползёт вверх. Обнажает гипс. Испанский сапог. Только наоборот. Нетронутый любовник раскрывает глаза. Чего угодно можно было бы ожидать. Но не сломанной ноги. Что вообще произошло вчера днём? Что такого он проспал, что теперь всё кажется фатальным, кажется роковым ударом. Последним. Ломающим уже не ноги, а виски. — Пиздец… Это… Когда произошло? И за что тебя?       Валерий вздыхает. Гоняет что-то во рту языком. Вытягивает на гкбк осколок зуба. — Вчера, пока ты спал… Температура спала, он на русский поехал… И там… — рука потирает холодный лоб, — в общем, там обматерил того смазливенького.       Глаза расширяются больше и больше. — Прямо обматерил? Хоть кто-то…       Взгляд кажется укоризненным. — Не об этом. Я там не знаю, что произошло, но короче. Лёня психанул, домой привёз, в кладовке запер, вечером вещи бабские покидал и повёз в… Чёрт, как это… В «Красный свет» повёз. — В «Красный свет»?! Да это дыра и злачное место! — Это ещё ничего. А дальше самая жесть. — Ну?       Валерий снова готов задрожать тонкими ресницами и выжать из глаз остатки царапающих слёз. — Он его привёз, и… И оставил там. Одного.       Звучит, как молния, ударившая в сантиметрах от ноги. Маркус заваливается на стену. Слова вертятся на корне языка пальцами, которые готовы вызвать адский приступ тошноты. — Там к нему три каких-то хера клеились, он убежал, а в туалете ещё один. И забрался на унитаз, чтобы не видно…       Валерий всхлипывает. Маркус стоит рядом. Глаза начинает распирать. Не может быть. Не должно было быть такого, чтобы его Лёня… — Забегаем все, тех пидоров на пол, руки за голову, открываю кабинку… — голос прерывается, — а он там. Платье то бархатное чёрное, и каблуки, и на моське помада размазанная… И нога. Ниже колена в обратную сторону…       Два плеча смачиваются слезами. В которых готова уже примешаться кровь. Не знаю, почему так плачут. От чего-то, что пробивает, как тонкая мизерикордия. Не больно. Но колет смертельно. — Я всю ночь не спал, сидел над ним, меня прогнал Лёня, сам напился… А сейчас ему сказал, что опять плохо… — всхлипы смачивают кожу, — он меня и…       Маркус сжимает кулак. — Так. Сейчас он придёт в себя.       Сейчас надо помочь Тиму. Валерий утирает слёзы. Решительные действия… Кажется банально-скучным. Но лучше быстрее. — Надо ему поставить катетер. Железку вставили? — Вроде да…       Шаги в комнату решительные. Тим пока не просыпается. Но только на вид. — Катетер есть?       Игла оказывается в руке. Розовый пластик и силикон. Девчачья расцветка. Только белых котиков не хватает. Эстетика больничная… — Обезбол.       Тонкая трубка капельницы. Невольно глядя на движения, Валерий утихает. Рука, вытащенная из-под одеяла, вдруг сжимается. Уже после того, как в ней оказывается игла. Холод спирта, лёгкий укол… Пробуждает страх. И боль. Но пока он в полусне. Только пока. Этот сон буквально на пару минут. И не больше. — А сейчас Лео где? — спрашивает Маркус. О холодных позывах приходится забыть. Становится муторно и страшно. И отчего-то по-собачьи тоскливо…       Глаза приоткрываются. Со следами размазанноц подводки. Голос кажется слабым. Слишком слабым. В ушах Тима он звучит криком. — Лео… Где. Где…       Просьба, мольба о том, чтобы он был рядом. Ногу просто легче отрубить сразу. Хоть не будет мучиться. Глаза мокнут тоже. Плакать втроём. По-дурацки выходит.       Но по-другому не получается…       Капли душистого масла плавают в окрашенной ржавчиной воде слезистыми кругами. Руки скользят по плечам мочалкой. Пальцы ласково разминают затекающую шею. — Ну как? — голос с улыбкой доносится сверху.       Лео улыбается. — Прямо спа-салон…       Николя натирает белую кожу. — Лучше, чем ты бы чистился сам, дома?       Внутри барона слова наружу цедит нечто яростное. Нечто дикое. Такое, что готово растерзать кого угодно. Только не эти умелые руки в отсутствии хребта. — Конечно. Вот здесь потри…       Расслабляется. Мысли ускользают. Становится легко и приятно в теле. И не думает ни о чем. Даже о тех, кто остался там. Кто его ждёт. Но телефон пока молчит. Потому что выключен. А на другом конце невидимого провода сердце звонящих разрывается. Но дела до них нет. Сейчас хорошо. И лучше обо всём забыть.       Ванная опустевает, мягкими шагами исчезает Николя. Нужно выходить. Нужно обтереться. Чтобы слегка пропитать тело от этого одуряющего запаха.       Встаёт тяжёлым телом. С трудом. Опутывающая пауком боль в голове рассыпается в пыль и выветривается. Лучше. Спокойнее.       Хватит только нижнего белья.       Потому что и он тоже в одном только белье. — Вино для тебя, — улыбается Николенька и подносит один бокал. Сразу из ванной. Звон. И лёгкие глотки.       Мысли толкаются чёрными, тяжёлыми крыльями. О том, что… Что там вино бы ему вряд-ли принесли.       Может быть, тут лучше? — Спасибо.       На диван опускаются медленно, одновременно… Руки гладят сильные мышцы на животе. — А ты… А ты красивый.       Барон криво улыбается. Чувствует новый градус. Выше. Куда выше. — Покажешь рога?       И от такого барон тоже никогда не отказывается. Приятно внимание к такой чувствительной части его тела, пусть и костяной, пусть и чрезмерно твёрдой… Если уж и показывать её. Рога. Выросшие неизвестно от чего. Он бы сейчас что-то сказал острое про рогоносцев. Да только не выходит. Под целующими движениями, которые посасывают концы. Глаза суживаются. Рука слегка вздрагивает. И расслабляется…       Руки дрожат с яростной силой. — Возьми, возьми, блять трубку, — шипит Маркус в телефон, который отвечает привычное «абонент не абонент». Рядом слышатся тихие всхлипы.       Ещё и местные новости. О смертельных гонках по проспекту. Машина «известного бизнесмена». Становится сразу ясно, кто это устроил. Кто решил сбежать, чуть ли не на край света.       Даже острые зелёные комочки васаби слёзы не осушают. — Я же… Я… Что я такого сделал?       Валерий лежит рядом. Осторожно целует венку рядом с катетером. — Малыш… Ты ни в чём не виноват. Пойми, ни в чём… То, что ты так с этим сопляком, да я бы так же…       Тим плачет громче. — Прости…       Маркус откидывает телефон на мягкость одеял. — Бесполезно. Свалил и нихуя не сказал. Ещё и выключился.       Тим взвывает. Совсем уж горестно. Тут же оказавшись заткнутым роллом с запечённой корочкой. — Бля… Я… Неужели он меня…       Вопросительный взгляд. Не любит. Это понятно и так. Нога тупо немеет. — Понимаешь… Один раз он меня оставил в клубе с женщинами, и… Это было… Я тебя могу понять.       Тима это мало утешает. Он видит. Горестно видит.       Их покинули. Больной, раненый, побитый. Те, кто ждёт больше всего. Ради дешёвой игрушки. Не стоящей для барона ни гроша…