1530

Москва. 2022 год. — Паш, я не могу, я так больше не могу! Этот плач, её плач... это всё сводит с ума. Я не могу спать, я не могу даже думать — в голове только её истерика. Это так страшно, когда ты слышишь чужие страдания, когда ты проживаешь чужую боль, чужую потерю... Я чувствую, как она страдает, Паша! Я буквально рву волосы на себе, пока внутри что-то переворачивается по многу раз. Ты видел мои руки? Она лезет на стены, впивается ногтями в этот кирпич, царапает ими кожу... Я каждый раз просыпаюсь ночью, потому что не могу дышать — они топят меня, топят, топят! Смеются, что от нечисти так и избавляются, через воду. Я не знаю кто я — она или я сама... Холодно, очень холодно. Перед глазами в тысячный раз мелькают одни и те же картины: кровавый снег, туман дыма и бьющееся в руках девичье тело. Тишина, разрываемая пронзительными, нечеловеческими воплями и стонами со стороны мостовой. — ..мы смогли, ничего не произошло... а я говорила, говорила!.. — ещё вот пять минут назад звучавший счастливый голос, блестящие от слез глаза. И крики. Снова те же невыносимые крики, снова убивающая истерика... и тот же пробирающий до костей мартовский холод столицы. И снова темнота. Несколько мгновений — сонный мрак снова сменится с чертового момента у мостовой, снова прервется и всё по кругу, по кругу, пока сам не заверещишь в сознании истерически: «хватит, хватит!». Он привык. Привык вот так который раз за ночь просыпаться в холодном поту, срываться с постели и бежать на кухню глотнуть ледяной воды из чайника и сидеть всю оставшуюся ночь с воспаленными глазами, наблюдая за тем, как пустынное шоссе за окном с течением времени заполняется машинами. «Паш, я не могу, я так больше не могу!» — будет звучать до самого утра в голове. Может, он только в этот момент впервые начинал понимать всё отчаяние с которым она говорила всё это тогда, несколько лет назад, также сидя перед окном в темной квартире. Но теперь сон не заканчивался криками подсознания, теперь проснуться было уже не так легко и просто, чтобы оборвать сумасшедшую карусель: мостовая сменялась мраком, мрак — маленькой квадратной пустой комнаткой с кучкой незнакомых людей. Два десятка абсолютно чужих лиц. И теперь из месяца в месяц крутилась одна и та же пластинка с приглушенными словами на заднем фоне, которые он никак не мог разобрать, как ни старался, последующим накатывающим отчего-то ужасом, удивлением и падающими сверху телами... А вокруг дым, крики, стоишь, ничего не понимающий, и вдруг, остервенелое мужское лицо. Резкая боль в плече. Темнота, темнота и отвратительный привкус крови на языке, который не исчезает вместе с болью в плече даже после пробуждения... И её плач, её! То самое ощущение прожитой чужой боли и отчаяния, от которого хочется утопиться или повеситься. Она снова кричит его имя, молит о помощи... а он снова просыпается. Да что же с ней произошло, боже...? Лениво кинув в только что налитый кипяток последний пакетик чая, Шарапов сонно зашагал назад в комнату, даже не глядя на кровать. Сна уже не будет — это он знал точно. Оставалось только смириться и попытаться отвлечься на что-нибудь, заняв себя ещё на несколько часов до будильника, что, впрочем, тоже было нарушено.. Играя по и без того натянутым нервам, на экране телефона высветился знакомый номер. Недолго надеясь на то, что ночной нарушитель спокойствия отвяжется, Пашка нажал кнопку. — Шарапов? Доброй ночи! — бодрый голос по ту сторону трубки и глаза парня упали на цифры дисплея. Два часа ночи, конечно "доброй". Звонок одного из преподавателей в такой час уже был давно не сюрпризом или поводом для раздражения, уж тем более, если звонил тебе никто иной как сам Костерин. — Спишь? — Неактуальный вопрос, Василий Федорович, — мрачно ответил Шарапов. Задорный смех по ту сторону провода. О, он прекрасно знал, что тот не спит. Играл, играл! — Вот и хорошо, что не спишь. Я по делу, — голос его тут же приобрел знакомые каждому студенту ВГИКа игривые нотки. Обманчиво игривые. Как и все представители своей профессии Костерин удивительно быстро менял настроения. — Помнишь такого, Поликарпова? Конечно помнишь. Так вот, я замолвил словцо за тебя. Да-да, Шарапов, за тебя, — вероятно, он ждал в эту минуту фанфары с обратной стороны, но Пашка настойчиво пытался сообразить или хотя бы отойти от дремоты. — Павел? — Это прекрасная новость, — без особого энтузиазма отозвался тот. — Именно! И ты либо идиот, либо самоуверенный в себе гений, что пока не осознаешь этого! В конце второго семестра он будет читать твою работу. Тут настала очередь ошарашенно подавиться кипятком и зайтись кашлем. Лицо на проводе терпеливо ждало, пока Шарапов, наконец проснувшись, зажал трубку и принялся возбужденно ходить по комнате. — Какую работу? — Которую ты напишешь ему. — Василий Фёдорович, я учусь на драматурга, не на клоуна, поэтому не надо держать меня за.. — Не дерзи, сам знаю, — нервный щелчок зажигалки. Закурил. — Ну ничего, поднажмешь, постараешься. Напряженная тишина. — Вы же понимаете, что ни один нормальный человек не выдаст вам шедевр, который понравится этому Поликарпову? — наконец произнес тот устало, до мельчайшей частицы ощущая его усмешку по ту сторону трубки. — Фирстов в прошлом году пыхтел месяц над отрывком и его работу порвали в клочья, а вы просите с меня нормальный сюжет со структурой этому... — А с каких пор ты и нормальный человек — совместимые вещи, Шарапов? — саркастический ректорский голос. Он вдруг остановился, похоже, положил недокуренную сигарету в пепельницу. — Паш, мы же оба с тобой понимаем какой это шанс. Ты прекрасно знаешь, как тяжело всем молодым сценаристам без связей, но с большими амбициями. Что тебе дадут твои дружки по фотостудии? — знакомая желчность в его голосе набирала обороты. — Или ты собираешься после вуза зарабатывать денежки съемкой, пропахав столько лет здесь? Школьный фотограф Павел Шарапов, с тем дешевеньким шрифтом внизу около мелких оболтусов? Иисусе, не смеши меня. Студент угрюмо молчал, повернувшись к окну и в который раз изучая лица на старательно развешанных с прошлой недели фотографиях. Худенькое личико молоденькой блондинки с хитро прищуренными глазками смотрело внутрь него. О, этот курящий черт по ту сторону связи прекрасно знал, что сейчас он делал, куда смотрел и о чем думал — идиотское совпадение характеров! — Поликарпову нужен ты и только ты. Твоя работа. Потому что я так решил, — категорично раздалось по комнате. — Не сделаешь через неделю отрывок — найду кого получше... — Не найдете. И это он тоже прекрасно знал, поэтому напряженная пауза и последующий сухой ответ не заставили себя долго ждать. — Так и не подводи, Шарапов. И без твоих дешевеньких фокусов. Гудки. И это требовалось сейчас, сейчас, когда он только собирался разобраться с происходящим! Забытый чай уже вовсю остыл, мысли, в которых звучал то категоричный голос Костерина, то мольбы Тани о помощи, сумбурно перемешивались. Где искать, кого искать, чем помогать — уйма вопросов вела только к одному решению. Ему нужно было ехать. Срочно. *** Серые, похожие на геометрические ломтики колбасы ступени плыли у Шарапова перед глазами — он не мог отделаться от мысли, что эти белые камни в бетоне напоминали кусочки сала, как не мог отделаться и от той мысли, что до достижения нужной квартиры оставалось ещё как минимум четыре этажа. Ему даже показалось, что где-то слева раздался хохоток сломанного лифта; он, скрипя оставшимися винтиками, своебразно злорадствовал нежданному гостю. Как и в те самые дни стояло адское пекло, пока, не помня себя от вырывавшихся пожеланий в сторону нерадивой техники в чертовом доме, он медленно миновал пролет за пролетом... Да, двадцать один год уже был такой себе возраст для добровольного кросса по лестницам многоэтажек, хотя и годами раньше Пашка тоже нашёл бы причину скрипу в бедных коленках. И надо было ей селиться так высоко! Причины своего прихода он не знал. Это парень окончательно понял только сейчас, наконец добравшись до серой двери-клетки, сквозь которую отлично виднелся и бордовый коврик, и позолоченные, гордые цифры «124» квартиры бывшей одноклассницы, которую он не видел уже как, наверное, лет пять. Пять лет — неплохой срок, чтобы стать совершенно чужими людьми друг другу. Впрочем, и до этого времени они не были особыми приятелями. Пашка решительно нажал на кнопку звонка, тут же поморщившись от донесшейся пронзительной свирели. Гробовая тишина. Мысленно проклиная свою пожизненную удачливость он даже запаниковал в первые минуты — по тому ли адресу он вообще пришел и не напрасны ли оказались все потери в виде капель пота на злосчастной лестнице? Быть могло совершенно всё — от неожиданного переезда и покупки квартиры (эту, насколько он знал, она снимала) до простой рассеянности. Узнавать точного адреса было попросту не у кого — общие знакомые с нею уже не общались, что было совсем неудивительно, а если указывали, то на квартиру, где она жила ещё до своего совершеннолетия. Однако и там он не застал никого, кто бы знал о ней или тех, кто мог бы хоть чутка привнести определенности в его поиски. Исчезла без следа, словно её никогда не существовало ни на той дряной квартирке, где теперь ютилась какая-то многодетная семья, ни на школьных фотографиях, ни вообще во всем их провинциальном захолустье. Ещё пару раз без толку помучив звонок он казалось уже полностью убедился в провальности своей задачи и повернул назад, с не слишком успокаивающей мыслью снова пыхтеть над лестницей. Ходить... как он терпеть этого не мог! Как говорил Кер, воля Пашки, он бы «не отнимал своей задницы от салона автомобиля». И в этом он был прав. Впрочем, как и всегда. Резкий скрип открывшегося замка позади и начавшееся «вы что-то хотели...» заставили дернуться, как он удара током, и уже даже позабыв о неприятной личности сломанного лифта в этот день, он оборачивается. — Ну, здравствуй... — и шокированно распахнувшиеся голубые глаза девушки возвращают в тот злополучный день...