1530

Оренбург. 2018 год. ...Без пяти семь на оренбургском вокзале каждый сопровождающий, находящийся в этот момент на перроне, обязательно бы обратил внимание на неспешно идущих по платформе двух молодых людей. На вид им было около семнадцати-восемнадцати и в целом ничего бы не отличало и не выделяло их, если бы не само различие в этой презабавной и странноватой паре. — Катька нам надает по шее, — как бы между прочим заметил самый высокий из них. В голосе парня не читалось ни тени беспокойства или озабоченности этим неприятным пунктом ещё не начавшегося путешествия. Губы его только подернулись в хитрой полуулыбке. — Я всё скажу, что это ты виноват. — Укладывал волосы ты, а виноват я, — беззастенчиво намекая на его роскошные темные кудри, усмехнулся второй. Он был намного ниже ростом, неказистый, с потрепанным черным ранцем за спиной, который видимо перевешивал и без того худого и нескладного подростка. Щупленький, с вечно взъерошенными русыми волосами и мелкими бегающими глазами какого-то землистого цвета, он то возбужденно прибавлял шаг, буквально принимаясь бежать впереди всех, то осаждал себя, подстраиваясь под степенный шаг приятеля. Они обменялись ехидными улыбками и зашагали в ногу дальше. — Можно подумать она и так бы не дала нам по шее.. О, Динка стоит. Нет, ну точно попадет. На сером перроне толкалась толпа неуемных родителей, изредка гудевшая замечаниями по поводу близкого отправления и заботливо покрикивающая в сторону своих чад. Успокаивалась она только тогда, когда очередной всенощный голос какой-нибудь разумной матери из родительского комитета остужал их пыл. Колесики разноцветных багажей всё трепыхались последним издыханием, а гурьба нескладных полуподростков в шапках с помпонами с гоготом постепенно сгущалась вокруг красивой темноволосой женщины в кокетливом алом пальто. Это была буквально сошедшая с черно-белых экранов французская киноактриса — аристократически бледное лицо и поблескивающее в свете фонаря, словно отполированное черное каре. Черные бархатные перчатки медленно стягивались с тонких рук с какой-то ленивой, театрализованной грацией в стоящем вокруг хаосе при совершенно невозмутимом выражении лица. Впечатление этого гордого и голливудского вида портило лишь две вещи: первая — неподвижные черные глаза этой сорокалетней, но очень симпатичной женщины, создающие отчего-то колюще-режущее ощущение внутри любого, подпадавшего под ее взгляд, и вторая — ругань гвардейским басом слетавшая со всё того же элегантного алого рта. Происходящее нисколько не было удивительно ни для детей, ни для родителей — за столько лет классного руководства Екатерины Викторовны, заслуженного педагога русского и литературы, все более чем привыкли к её простому красноречию с учениками, которое имело самое эффективное действие на нерасторопных школьников. — Два раздолбая, — покачала головой классная руководительница, не отнимая взгляда от идущей сладкой парочки. Ещё издали расцветший наиочаровательнейшей из своих улыбок самый высокий из них помахал ей рукой. — Маш, во сколько ты написала быть уже внутри? — В шесть, — моментально отозвалась староста класса, маленькая девчонка с лохматым хвостиком, Маша Сенина. Она нахмуренно посмотрела на дисплей телефона. Время даже и близко не стояло с назначенным сроком. — Сто процентов, из-за Шарапова опоздали, — обыденно пожала плечами Динка. В толпе послышался смех. И в правду, опоздания Шарапова стали уже всеобщей притчей во языцех, что уже никому не было удивительным не увидеть того на первых двух уроках, что он объяснял как-то самой Екатерине Викторовне самым будничным и монотонным тоном — первый он пропускал по вредности, второй — по завтраку. Так что никому уже не было внове, когда дверь неожиданно распахивалась, рюкзак с грохотом стукался о металлическую ножку парты, а в кабинет вбегал вечно запыхавшийся Пашка Шарапов — тот самый маленький, низенький и лохматый, так комично и мелко выглядевший на фоне элегантной, статной, обтянутой в классическое серое пальто фигуры лучшего друга. Впрочем, тягаться с роскошной копной смольных кудрей Кирилла, в насмешку судьбы одаренного более чем говорящей фамилией, по которой убивалась почти вся школа, он вовсе не собирался и не считал вовсе нужным. — Мы с Тамарой ходим парой, — медленно протянула стоящая рядом Диана, высушенная короткостриженная брюнетка, когда два друга наконец подошли к толпе одноклассников. — Вот он — образец крепкой мужской дружбы. — И тебе доброе утро, — усмехнулся Шарапов. Они обнялись. — Когда нам там ехать? — Нам уже нужно садиться, Шарапов. Доброе утро! — тонкие пальцы Екатерины Викторовны вклинились в его взъерошенную шевелюру, отчего тот невольно зажмурился. — Ещё раз такое вывернешь — будешь бежать позади состава. Ты меня понял, радость моя? — она быстро погладила его по голове и, ловко схватив за ухо, потрепала, отчего и без того низкорослый Пашка поднялся на цыпочки и спешно закивал. — Садимся! Так, по парам станови-и-ись! Виталя, по парам, а не по трио..! Я конечно слышала от Людмилы Григорьевны, что с математикой ты не на русском языке разговариваешь, но не думала, что настолько. Господи, дал же Бог детей... И огромная толпа тут же схлестнулась меж собой волной с новыми причитаниями родительниц, массой советов и спешно пытавшейся уместиться едой в фольге в и без того набитых до отвала сумках. Впрочем, полководческий талант Екатерины Викторовны и тут не пропал даром — парой-тройкой крепких слов драгоценные чада были вырваны из заботливых рук бабушек и мамочек и также аккуратно упакованы по парам. Всё потекло своим чередом. — У нас есть список по местам или мы как хотим? — крикнула в столпившуюся в тесном проходе вагона орду одноклассников Диана Ящерицына. Силуэт учительницы было где-то далеко позади. — А то я не хочу с Шараповым в одном купе ночевать, знаете ли. — В этом случае я приму предложение Екатерины Викторовны и пойду пешком за составом, — мрачно отозвался всё тот же Пашка на что Динка только презрительно фыркнула. — Пока мы доедем до Петербурга будет слишком много жертв, — весело заметила стоящая неподалеку Танечка Долгорукова, миниатюрная, с капризно вздернутым носиком и морем веснушек на лице. — Меньше народу больше кислороду. — Чур первой выкидываем Динку, — подхватил Пашка на что позади уже было послышались отборные ругательства и тыканья в его спину от лица взбешенной Ящерицыной. Началась толкучка. — Море волнуется раз, — послышался громогласный клич классной руководительницы. Последние толчки меж гудящими рядами школьников. — Море волнуется два, — фигура Шарапова невольно врезалась в стоящую впереди Анечку Зимину. — Море волнуется три! — тут Динка со всей охотой зарядила смачный подзатыльник Шарапову. — Морская фигура замри! — и тишина... — Маша, зачитывай. Все слушаем! — Второе купе: Львова, Ивченко, Зимина, Долгорукова; третье — родители; четвёртое: Кудрин, Шарапов, Ящерицына, Сенина; пятое: Рожков, Широваров... — звонкий голос старосты всё повышал и повышал тональность, так как гул в тесном коридоре всё возрастал... чтобы также просто затихнуть, ибо после оглашения списка всё тот же командорский голос учительницы наконец двинул всю эту толпу в вагон, заставляя проводниц испуганно вжаться в стены. — Кладем сумки и выходим на перрон, пока никого ими не убили, — прикрикнула Екатерина Викторовна, протискиваясь меж детьми. — Ещё успеется, — весело добавил Шарапов. Легко спрыгнув вниз с высоких ступеней состава он тут же направился к другу, который уже давно стоял рядом с матерью и родительницей самого Пашки. Где-то неподалеку, силясь не разрыдаться в голос, стояла Маша Сенина, уткнувшись красным носом в плечо низенькой светловолосой женщины, и старательно прятала глаза. Неподалеку стоящая Дина с еле скрываемым раздражением отмахивалась от назойливых советов приехавшей проводить её бабушки. — Почему мама не приехала? — оборвала она уже грозившую затянуться дилемму об опасности петербургских ветров. — Папа в части, она где? — У неё занятия сегодня со студентами, — после некоторой неловкой паузы ответила старушка. — Ты же знаешь... — С каких пор студенты это мужчины под сорок лет, подвозящие тебя к подъеду в двенадцатом часу ночи, — пробормотала девушка, пока родственница уже во всю продолжала свои напутствия, и, не выдержав, раздраженно отвернулась, также неуслышанная ею. Лихорадочно блестящие темные глаза её неотрывно следили за тем, как очаровательный ребенок лет четырех, гордо восседая на отцовской шее дергал за канат небольшого колокола, подвешенного посреди перрона на огромный столб. — Паша, я тебя умоляю, не отходи от Кирилла, — взволнованно говорила Шарапову мать. Кудрин, стоящий неподалеку с матерью с видом совершенно спокойным, даже суровым, вдруг усмехнулся и переглянулся с приятелем. — Кирюша, проследи за ним пожалуйста, ты же знаешь какой он! То забудет, это забудет.. — Мам, за Кириллом нужен пригляд больше, чем за мной. Если его не украдет женский табор на ближайшем вокзале это будет удивительней чем то, что ты снова будешь покупать мне ветровку, поверь. — Ага, украдут его, жди, — грустно вздохнула мать Кудрина. — Если бы он вообще на кого-нибудь смотрел. Буду до старости ждать пока этот оболтус женится... — Мам, не начинай. — Что, мам? — она махнула рукой. — Не забудь привезти Свете ту коробку конфет, ты помнишь? Не забудешь? Она очень будет плакать, если... — Я пойду, мне пора садиться, — оборвал её Кудрин. Лицо его снова приняло какое-то серое и сухое выражение. Не глядя на мать он направился в сторону вагона. Пашка, получивший свою порцию материнского поцелуя в висок, бегом последовал за ним, взлетев по ступеням вперед друга. — Кирилл, подожди! — слабый детский голос замедлил юношескую фигуру в сером пальто, он обернулся. Со стороны забора к нему бежала черноволосая кудрявая девочка лет пяти. Мать, не ожидая прощальных слов, отвернулась и остановилась поодаль. — Кирилл! — она тяжело дышала, зыркая маленькими черными глазенками по каменному выражению лица брата. Сделав жест тому наклониться, в чем он не мог ей отказать, она шепнула, обхватив за шею. — Я буду скучать и... не сердись на маму, пожалуйста. Я совсем не жду и не буду плакать, если ты мне ничего не купишь. Я говорю правду, — не по-детски серьезно сказала она. — Но я очень буду по тебе скучать. Обещай, что в следующий раз мы с тобой вместе поедем, а то мама мне не разрешила... Она сказала, что если я поеду с тобой, тебе это не понравится. Я не злюсь, я всё понимаю. Но я вырасту и правда-правда не буду тебе мешать! Две пары темных глаз неотрывно смотрели друг на друга, после чего, взяв девочку на руки, Кудрин быстро чмокнул её в щеку и тут же обернулся. Взгляды окружающих не были прикованы к ним. — Я куплю тебе конфеты, только не говори маме. Договорились? — он переглянулся с ней. Света серьезно кивнула, после чего тот аккуратно опустил её на землю и развернулся назад. Пашка стоял в проходе. Также легко взлетев по ступенькам, они двинулись внутрь вагона. — Умный ребенок, — заметил Шарапов, на что тот не ответил. Спустя несколько минут поезд тронулся. Почти все двадцать пять человек, тесня друг друга, налегая с гигиканьем и хохотом прилипли к окнам, чтобы спустя пару мгновений потерять из виду медленно утонувшие в движении состава лица родителей и вернуться на свои места, продолжив распаковку всего необходимого. Легкая пелена грусти быстро улетучилась, как обычно бывает в этих случаях, сменившись полным ощущением свободы. Вагон купе ожил. — Грустно конечно, но ничего не поделать, — раздался голос Сениной. Объемный рюкзак с грохотом был кинут на нижнюю полку. — Будем уживаться. В конце концов сколько нам ехать? Чуть меньше двух дней? — Это ты виновата, — проворчала Ящерицына, заходя следом и осматривая свое временное место прибывания. На одной из верхних полок уже развалился огромный Пашкин рюкзак. — Могла бы переговорить с Катькой, выбили бы нам купе с девчонками. Мне что, теперь к Альке так бегать, по коридору, туда-сюда? — Екатерина Викторовна со мной этого не обсуждала и не планировала обсуждать, — ответила Сенина. — Что я могла сделать? Выселить маму Рожкова и Куйбышева из второго купе? Да, к Але придется ходить, но я же с тобой в купе живу... ко мне не надо ходить. —Ты-то мне на что? — закатила глаза Дина и с раздраженным вздохом прижалась к двери. — Ты никогда ничего не можешь, до сих пор удивляюсь как тебя старостой выбрали. Мой матрас тоже постели... теперь из-за тебя я буду вынуждена переодеваться при Шарапове и Кудрине, м, каково? — продолжала горячиться брюнетка, пока Сенина молча готовила их места, расстилая чистое белье. — Больно ты нужна Пашке и мне, — раздался голос позади и дверь открылась, отчего эффектная фигура Ящерицыной тут же расстроилась и подвинулась. На входе стоял Кудрин, из-за которого выпрыгивал низенький Шарапов. — Да боже, дай я разберусь, — легким мановением руки он подвинул не особо высокую Сенину, которая тщетно пыталась по-человечески разобраться с верхней полкой, где должна была проживать подруга. — А по поводу переодеваний, Диан, есть язык, чтобы говорить, когда выйти. — Там всё равно нет различий между поверхностью этого столика и Динкой, — фыркнул Шарапов. — Было бы на что смотреть... — взмах и хлесткое полотенце легло аккурат по щеке парня. Он расхохотался, тут же запрыгнув на верхнее место и отвернулся к стене. — Всё, баста, — предостерегающе вскинул руку Кудрин. Аккуратно взяв под локотки упирающуюся Ящерицыну, он отобрал у той полотенце и открыл дверь, продолжая с увещевательным видом. — Приношу искренние извинения, но давайте-ка мы спокойно доедем до Петербурга. Дин, войди в мое положение, мне его нужно ещё живым обратно довезти. Сделаешь из него мокрое место в Оренбурге, окей? — после чего он закрыл дверь купе прямо перед носом разошедшейся в язвительностях девушки. — Как ты с ней вообще разговариваешь? Это невозможно! — обратился он к Сениной и повернул голову по направлению к Пашке. — Я бы также сказал, честное слово. — Поездка предстоит веселая, — протянул тот и снова отвернулся к стене, воткнув наушники. За окном стояло серое начало ноября с голым, мертвым пейзажем холодной степи, изредка окропленной парой-тройкой дачных поселков с редкими яркими крышами и всё более покосившимися темными домиками или заброшенными элеваторами. Это были их первые каникулы в этом учебном году, за плечами уже стояли бесконечные лекции и дифирамбы о том, что одиннадцатый класс — не просто шутка, а перед глазами ещё не мелькали картины ужаса близившегося поступления и нервотрепки с экзаменами. Всё это будет, но намного позже... А пока влекомые серо-красным составом по железной дороге они неслись по направлению к станции Переволоцкая под бесконечные споры, звяканье граненых поездных стаканов и шуршание фольги из-под курицы — непередаваемая романтика таких кочующих моментов. Одиннадцатый "В" класс — это название с неоднозначными эмоциями могли не усвоить разве что те, кто уже давно покинул общеобразовательное учреждение, каких было много в провинциальном Оренбурге. Расположившиеся на втором этаже в кабинете русского и литературы среди светлых стен эти школьники отнюдь не блистали образцовым поведением — всё у них было также, как и у других: отличники, в последнем поту пытающиеся доказать старенькой учительнице математики, что они вообще достойны так называться; троечники, освещаемые отнюдь не ясным светом знания, а экраном мобильного телефона... Всё у них было как у людей, говоря простым языком. И тем не менее одиннадцатый "В" класс с его двадцатью семью школьниками, привычным большинством среди которого были конечно девочки, считался лучшим на параллели, так сказать, "с колыбели". Кудрин, с его бесконечными победами по шахматным матчам и матчам футбольным, с завидной координацией остававшийся в отличниках с самой начальной школы; Маша Сенина с её непреодолимой энергией заведующая и школьным советом, и сценой, где каждое выступление не обходилось без её голоса, знакомого каждому в школе, и поражающая кругозором весь педсостав, конечно, отличница; Танечка Долгорукова, не столь хорошая в учебе, но строившая всех в классе со своим наполеоновским ростом и живущая хореографией; Анечка Зимина с её бесконечным списком наград по конному спорту, умудрявшаяся без особых разговоров с учителями идти к золотой медали; Эвелина Бикметова с её острой любовью к астрофизике и точным наукам, любимица всех завучей и математиков; Лера Пимина, держащая под своим началом всю стенгазету школы и планирующая идти в журналистику... этот список можно продолжать до бесконечности с их спортсменами, отличниками, певцами, писателями. Впрочем, то же было и в трех других похожих классах. Одиннадцатый "В" класс же делали даже не столько эти отдельные личности, сколько странный внутренний баланс, сочетавший в себе и гениальность, и полный идиотизм, построенный на странной любви к друг другу этих двадцати семи нескладных еще подростков при нестихающей ругани и постоянных склоках. Говоря проще, они сделали невозможное — смогли сочетать несочетаемое, поражая и всю параллель, и всю школу редкой в тех стенах сплоченностью при абсолютной разности характеров. Вот и этот раз Екатерина Викторовна решила продемонстрировать всей школе необычайную организованность своего класса, выступив с предложением съездить на осенних каникулах в Санкт-Петербург с полным набором экскурсий и отелем, где у неё уже были знакомые с поездки с её прошлыми учениками. Подготовка к ЕГЭ, постоянные муторные заучивания, а точнее, их имитация, сделали своё дело — за исключением двух человек одиннадцатиклассники уже двигались по направлению к северной столице. В отдельных купе уже вовсю имитировались карточные столы, отдельные места по игре в мафию, а кто-то же подобно Шарапову видел десятый сон под собственный плейлист. Впрочем, последнему виду вряд ли удавалось делать то долго — шум стоял невыносимый, отчего ни проводницы, ни две другие пассажирки, по несчастливой удаче оказавшиеся в одном вагоне со школьниками, не показывались в коридоре за любованием пейзажа. Плавный огненный горизонт вечера уже давно приблизился к темному мраку, когда группа подростков уже толпилась у другого купе, стоя в дверях и по нескольку человек умудрившись уместиться на нижних и верхних полках. Всё это откровенно напоминало консервную банку. На полу около столика разместился белесый парнишка, Егор Белов, которому заботливо постелили внизу выданный в поезде колючий клетчатый плед. Он настраивал гитару, пока кто-то уходил к себе в купе, а кто-то наоборот прибавлялся. Весь проход был заполнен головами, маленькими и большими. — Настраивай, настраивай, — торопили его одноклассники, наблюдая за сосредоточенными нахмуренными бровями парня. Нет, он бы никогда в жизни не потащил этот огромный атрибут с собой в поездку с перспективой постоянно таскать это с собой — окончивший музыкальную школу с одной четверкой в аттестате по фортепиано и гитаре Белов терпеть не мог светить своими умениями, благополучно закинув гитару на антресоли. Тем не менее как Егор был хорош в игре на гитаре, также плох он оказался в карточных играх с Пашкой Шараповым... — Ну что, разогреемся? — одобрительные возгласы на предложение парня перекрылись звуками инструмента. Ярко-зеленый медиатр в пухлых, далеко не тонких пальцах — казалось, одно мгновение, чтобы превратить этого мрачного, вечно бледного и молчаливого подростка с покатыми плечами и чуть обезьяньей походкой в кумира на ближайшие полтора часа. Выселенные со своих полок не особые любители музыки уместились в других купе, отчего мест стало намного больше. — Маша! Давайте позовем Машу! Маша-а! Сенина! — послышались разные голоса в образовавшейся толпе. Кто-то отделился, устремившись в купе признанного "золотого голоса" класса — как ту назвали на выпускном в четвертом классе и называли и поныне. — Пой, пой, пой! — скандировали даже стоящие в компании парни, когда зашуганная, вытащенная из-за учебника по алгебре Сенина возникла в купе, ещё плохо соображая, что от неё вообще хотят. Кто-то предупредительно кинул на пол второе одеяло. Со всех сторон слышались многочисленные просьбы и предложения репертуара, пока со стороны не послышался предупредительный голос Ани Зиминой, уместившейся на нижней полке рядом с вальяжным Шараповым и Танечкой Долгоруковой, вернувшейся на свое место. Это именно она бегала за Сениной. — Маша, пой, что только захочешь, не слушай никого. Пой! На округлом лице девушки по прежнему читалось прежнее вопросительно-недоумевающее выражение. — Маша, Арбенину! — раздался оклик в толпе. Это был голос Ящерицыной. Растолкав окружающих на сколько это было возможно, её темная ровная челка показалась в дверях. — Пой! Командорский голос подруги был последней каплей. О чём-то тихо поговорив с Беловым, они обменялись кивками и, пару раз нащупав нужные струны,тот наконец начал, девушка запела. Сенину было сложно назвать образцом истинного вокального таланта — наоборот, она никогда не считала себя обладателем совершенного голоса, как об этом ей говорили все вокруг. Она с безропотной исполнительностью пела на школьном, даже малейшем мероприятии, пела в классе, когда просили. Просто пела. Кто-то знал, что она занималась пением в другой школе, кто-то говорил, что она обучалась академическому вокалу, а в школе так, для души. Итог был один — без Сениной не обходилось ни одно мероприятие, что вскоре сделало её более чем узнаваемой. Её вечно просили завучи, зная, что та не откажет в каком бы состоянии той не приходилось выступать, просили учителя. Вечно активная на любое дело, вечно воодушевленная... и поразительно неуверенная, сходящая каждый раз со сцены со слезами на глазах и отказывающаяся даже слушать заснятое видео выступления. Такова была совершенно не звездная Маша Сенина — их староста класса. ❝...Я падаю с неба сгоревшей кометой Я лбом прижимаюсь к стеклу до рассвета Твой смех на повторе в моём диктофоне И важное что-то ты просто не понял Зачем мне теперь красота? Я без тебя сирота...❞ — звучало в затихшем вагоне. У нее не было высокого хрустального голоса, каким в представлении многих должен обладать человек поющий, но у неё была особая прелесть с её обычным звучанием, низким тембром, звонкостью и бархатистостью, которая не находила выхода в виде внешнем, но зато сквозила тогда, когда она начинала петь, делая её чудовищно красивой в эти моменты... это и заставляло замирать тех, кто при обычных днях без зазрения совести играюче запускал её пенал в окно или в мусорное ведро, с хохотом и гоготом наблюдая за тем, как она молча встает за вещью. ❝..и запах сандала, и запах скандала Пустое шоссе, пять минут до вокзала Мы страны делили все поровну вместе Но в них без тебя мне не интересно Зачем мне теперь красота? Я без тебя сирота..❞ — Мне так нравится, как она машет руками, — шепнула сидящая рядом с Пашкой Танечка. И вправду, у Сениной была манера делать какие-то рубящие движения правой рукой. — не понимаю, почему это должно выглядеть смешно? — Тоже не вижу в этом ничего такого, — пожал плечами парень. Его прежняя вальяжная кошачья поза была утрачена, отсутствие интереса на лице с началом пения сменилось какой-то рассеянностью. Он скользил взглядом по лицам, стоящих в купе и в дверях. Сзади виделось какое-то движение. — Всё ещё поют про любовь? — раздался негромкий голос Кудрина. Он привычным жестом подвинул стоящих, надеясь встать в дверях, продолжая ворчать себе что-то под нос и негромко иронизируя с сзади стоящими. ❝..секунду назад было столько впервые Захлопнули двери в нелепом порыве Апрель не помог Секунду назад оборвали все нити Я больше не верю в любовь, извините Жестокий урок...❞ Наконец продвинувшись вперед он замер, прислонившись головой к двери, и сцепил руки на груди, глядя на вдохновленное лицо Сениной, с её вечно горящими голубыми глазами. Стоящая подле него Ящерицына, внимательно слушавшая пение в течение всего этого времени со всё сгущающимися бровями и сморщенным лбом, вдруг передернула плечами, отвернулась и быстро ушла в их купе, оставив подругу. Последний аккорд и удар пальцев по струнам — легкие посвистывания и маленькие овации на смущенное, бледное лицо Маши. Спешно закивав по сторонам она тоже нахмурилась, заметив, что Дианы уже не было в толпе и, спешно извинившись во все стороны за необходимость идти, тоже вышла. Улыбка и лучезарное выражение тут же спали с её лица. — Ты чего ушла? — она аккуратно прикрыла дверь в купе. С прежним раздраженным выражением Ящерицына зыркнула на неё своими маленькими черными глазками. — Наши только собираться начали. — Не захотела смотреть, как ты перед ними покорно пляшешь. Хочешь оставаться там, как бесплатный клоун — пожалуйста. Меня от этого избавь, изволь. — Что я не так сделала, почему ты начинаешь... — Вот не надо прикидываться, — резко оборвала её Диана, передернувшись темной головкой. — Тебе же нравится смотреть на то, как тебя любят, как тебя обожают, заглядывают в рот. "Маша, спой пожалуйста", " Машенька, солнышко", — едко пропищала она, сложив умоляюще ладони. И тут же гневно одернула их вниз. — тебе же нравится, как перед тобой унижаются! — Дина, я не понимаю... — Хватит, хватит! — она постучала длинным красным ногтем по маленькому столику. Темные, тупые глаза неотрывно смотрели на Сенину, прожигая насквозь. — Я вижу тебя насквозь, Маша. Мы дружим с тобой сколько? Девять лет! Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы не увидеть, что твой образ святой овцы на заклании — блажь. Запомни, — она подошла к нахмуренному лицу подруги. Глаза той, угрожающие слезами, заблестели. — Ты можешь сколько угодно играть перед нашими дурачками, плясать перед ними хоть с бубном и делать вид, что ты такая особенная, такая умная, — она картинно принялась размахивать руками и прикладывать их ко лбу, после чего опустила те и близко наклонилась к ней. — но я вижу, что ты ничего не умеешь и ничего не можешь. Я в отличие от этих обладаю хоть какой-то долей сообразительности, чтобы не записаться в твои фанатки. Не делай вид, что ты раскаиваешься, Маша! Ты этого даже не чувствуешь. Я пошла к Овчининой. Она хотя бы не собирает толпы идолопоклонников, чтобы потешить свое самолюбие, — хмыкнула та и круто развернувшись открыла дверь, чуть не столкнувшись с заходящей Долгоруковой, после чего скрылась в ближайшем купе. Медленно проводив её взглядом, Таня перевела внимание на было всхлипнувшую Сенину. Та, быстро отерев щеки при виде появившейся, взяла книгу в руки. — Ты чего? — она непонимающе воззрилась на сосредоточенное лицо девушки. Тонкие губы её были зажаты в ещё более четкую линию. Она отрицательно мотнула головой, как бы говоря, что ничего не произошло. — Это Дина тебя что ли? Да плюнь ты на нее, чтобы она не говорила. Марь, — она забрала у неё голубой задачник по алгебре. — Брось это, не надо. — Ты про задачник или про Диану? — Про первое и второе. Про первое особенно, — она с отвращением откинула забранный из её рук учебник. Не слишком любящая учебу при своем среднем табеле успеваемости, она все равно не видела у кого-нибудь из "своих" такого жгучего интереса к "откровенной дряни", как она сама не раз выражалась. — Бабушка мне сказала, чтобы пока мы ехали, я делала задания. Иначе когда мы приедем Людмила Григорьевна всё спросит, а у меня ничего не готово, — она продолжала говорить с каким-то зажатым испугом, как ребенок, который рассказывает нехотя, что его обидели. — Я же не все, чтобы ничего не делать, — она меньше всего напоминала сейчас взрослую старшеклассницу. Долгорукова молчала. Ей вообще было достаточно сложно понять её даже учитывая то, что у них была масса примеров других отличников. Кудрин, Зимина, Бикметова... Но у первого было всё по иному — он стремился в них с каким-то своим привычным спортивным чемпионским интересом, со своим характером, который не раз показывал на футбольном поле, где мог без зазрения совести пропадать, не делая задания по алгебре и геометрии. Да и в принципе не особо ему будто и надо было то, ибо даже с сумасбродной престарелой учительницей математики Кудрин спорил так, как было опасно спорить другим, за что часто и получал четыре в той или иной четверти, после чего Пашка терпеливо выслушивал важность этого события ещё целый год, пока гнев Кирилла не замолкал. Зимина была ровно такой же, учась как-то лениво и легко. Но Тане всё равно было сложно понять их. — А по поводу Дианы... Я сама разберусь как мне дружить. — Это ты называешь дружбой? Маш, серьёзно? — она заерзала на сидении от такого слова. — Если ты не знала, она завидует тебе и.. — Я знаю, — спокойно перебила ее Сенина. Её спокойные и большие голубые глаза смотрели на него с каким-то пугающим его смирением. — Я знаю, что я этим расстраиваю её. Поверь, я много раз извинялась... — Да за что ты извиняешься? — она искренне не понимала как можно было терпеть по отношению к себе подобное изо дня в день. — Мы учимся с тобой с первого класса и каждый раз я вижу одну и ту же картину. Ты говоришь, что ты, Ящерицына и Овчинина подруги. Они вместе с детского сад, общаются только между собой. Я не помню даже момента, чтобы с тобой они нормально разговаривали. Но стоит им поссориться, ты становишься тем самым канатом для перетягивания, потому что каждой становится скучно, каждая хочет досадить другой. Сколько раз Ящерицына тебе говорила не общаться с Овчининой? А Овчинина с Ящерицыной? Сколько раз ты плакала из-за того, что не знала, что делать и с кем быть? — горячилась светловолосая. — Нельзя ставить в вину человека то, что он есть. Это либо глупость, либо зависть. Сенина молчала, глядя куда-то в угол купе. Они сидели в тишине и только изредка, откуда-то с коридора доносился то заливистый хохот Динки, то голоса их одноклассников. — Знаешь, Тань, — наконец нарушила затянувшуюся паузу Сенина. — Я всё очень хорошо вижу, понимаю и слышу. Открывать глаза зрячему бесполезно, если он того не хочет видеть, — она пересеклась с ней взглядом. Серые, раскосые глаза Долгоруковой внимательно следили за ней. На лице Маши вдруг промелькнула саркастичная, горькая улыбка. — Ты не замечала, что в каждой компании, более менее большой, есть человек на молчании и терпении которого всё держится? Он как человек, которому всучили поводья повозки и спустили с горы. Стоит ему всё отпустить — повозка эта слетит вниз, пороховая бочка, которую он так берег, взорвется и... всё. Самые умные люди те, которых не воспринимают и при которых говорят слишком и много, а они молчат. — Если постоянно молчать, люди сядут на шею. — Если я заговорю, ни этих людей, ни их дружбы, ни этого не класса не будет, ты ещё этого не поняла? — резко сказала Сенина. Долгорукова более чем поняла её странное в этот момент, даже жестокое выражение обычно мягких глаз... — Они сидят в столовой и говорят о друг друге гадости. Они идут домой впереди меня и опять говорят друг о друге. Они приходят ко мне и говорят не обо мне, а о том, какие их близкие друзья плохие. И если бы я говорила только про Ящерицыну и Овчинину! Так что будет лучшим, если молчание одного человека, даже во вред его гордости, спасет остальных. Разве нет? Я не такая глупая в отношении других людей, как вы все думаете, — она помолчала и задумчиво добавила. — Даже дружба Паши и Кирилла не так идеальна, ты знаешь и без меня. Но они привязаны друг к другу. А я привязана к Диане даже если тебе это сложно понять. Не будем больше говорить об этом, я устала. — Хорошо, — нехотя согласилась Долгорукова и, будто что-то вспомнив, выпалила. — Кстати, не хочешь присоединиться к нашим? Катька правда сказала, что пройдет вечером и посмотрит кто спит, а кто нет, — она картинно закатила глаза. — видите ли, пообещала нашим родителям. Но у Львовой будут посиделки, — она сбавила тон на заговорщицкий полушепот, хотя окромя них в купе никого не было. — Представляешь, она умеет гадать на картах таро! И это мы узнаем только сейчас! Конечно у неё не оставалось выхода кроме как согласиться сегодня в одиннадцать собраться у них в купе, — она довольно цыкнула язычком. Сенина улыбнулась — было понятно, кто был инициатором этого гадального вечера. Как бы в подтверждение тонкие губки Долгоруковой хитрюще растянулись в самодовольной улыбке и она повела плечом — "да, я, я это!". — Разве гадания не считаются грехом? — с сомнением спросила та. — Она сказала, что это бред, — безынтересно пожала та плечами. И в самом деле, какая уже была разница, если она всё решила? — Люди же гадают на святки и ничего. Судьбу нельзя прогадать. Ну пошли, пошли, пошли, — она потянула её за руку с видом ребенка, который тянет родительницу к желанной витрине. — Куда это ты её пытаешься утащить? — прищурился открывший дверь купе Шарапов. Следом за ним шел уставший Кудрин — он явно не был предназначен для долгих и шумных посиделок. — Да ко Львовой, гадать будем, — махнула рукой Танечка. Она вскинула голову на стоявшего перед нею Пашку. — Пойдешь? Кирилл? — Я только картонки сегодня не слушал, действительно, — проворчал Кудрин, рухнув на полку напротив. В уже своем полудреме он сонливо, по кошачьи прикрыл глаза. — Я в это не верю и не буду верить. Вот и всё. — А я пойду, — не без любопытства ответил Шарапов. Он уже лежал на своей верхней полке, свесив голову и одними глазами наблюдая за девушками. — Мне же интересно сдам я ЕГЭ или нет, — хохотнул он. — Будешь спрашивать это у картонок, а не у справочников, то точно не сдашь, я тебе это и сам нагадаю, — пробормотал Кудрин. В него тут же полетело полотенце с Пашкиной полки, отчего он тихонько рассмеялся, но глаз так и не открыл. — Это больше девочкам, чтобы повеселиться. — Да, а почему бы и нет? — пожала плечами Сенина. — Я вот тоже не верю, что то, что мне скажут эти карточки — стопроцентная истина. В конце концов нагадают они мне, что выйду я замуж через лет так... пять. Да, пять. А потом появится какой-нибудь парень, я посмотрю на него и скажу, что нет, сейчас я замуж не хочу. — Даже за меня? — комично распахнул глаза Шарапов. — Даже за тебя, Паш, — рассмеялась Маша. — "Но я другому отдала и буду век ему верна!". — Хотел бы я посмотреть на этого несчастного, — проговорил Кудрин. Сенина отчего-то невесело усмехнулась, глядя на него. Пашка же, якобы оскорбленный таким неожиданным отказом, картинно воздел руки к небу и повалился на постель. Долгорукова расхохоталась. — Не расстраивайся, Паш. Хочешь, я за тебя пойду? — И отворот-поворот не дашь? — хитро спросил он. — Не дам. — Мадемуазель, — он тут же вскочил и легко спрыгнул вниз. С улыбкой протянув ему тоненькую ручку, Таня снова заливисто рассмеялась, когда раздался характерный поцелуй. — Я буду век помнить это событие. Обещаю приносить вам всю зарплату каждый месяц. — "Но Пашки сердце не верно, хотя и занято оно", — проговорил Кудрин, на что Шарапов раздраженно фыркнул. — "А Кудре сердце не дано, оно лишь зеркалу верно", — парировал тот. Они снова расхохотались, а Шарапов на этот раз расцеловал обе щедро протянутых руки Долгоруковой. Близилось только десять вечера... *** — Да не пойду я, что я там забыл? — Я сказал пойдешь. — Не пойду. — Пойдешь. Ты же любишь быть усатым нянем, а что тебе моя мать сказала? Правильно, следить за мной. Мало ли что со мной там сделают. — Да кто на тебя привороты ставить будет, кому ты там сдался? — Да замолчите вы, я музыку из-за вас не слышу, — шикнула на них Ящерицына. Перепалка на противоположных полках временно прекратилась, но лишь до того момента, пока дверь в купе не открылась. Черное каре классной руководительницы слабо блеснуло. — Все улеглись? Убираем лишнее. Давайте, восстанавливаем режим сна, — она внимательно проследила за тем, как Шарапов убрал выключенный телефон под подушку. — Паша, убираем. Или заберу сейчас я, — и только когда удовлетворилась итогом своей ревизии и свет был предупредительно погашен, двери купе встали на место. Образовалась мертвая тишина. — Как думаете, она ещё долго будет тут ходить? — раздался шепот Шарапова сверху. — Как минимум минут двадцать она ещё будет проверять, — считала на пальцах Сенина. — Ещё около пятнадцати минут будет сама засыпать. В любом случае сейчас опасно выходить. В купе снова застыла мертвая тишина. Слышалось только постоянное ерзанье Пашки по простыни. Наконец, поняв, что вряд ли уснет на это короткое время, он горько откинулся на подушку, глядя в потолок. А за окном, где-то внизу, раздавался ритмичный стук колес. Тук-тук-тук... — Может поедим? — Паша, — раздался тихий стон Ящерицыной и та уткнулась лицом в подушку. Кудрин, не выдержав, прыснул со смеху. Сенина просто молча лежала, закрыв лицо руками и тряслась. Удивительно медленно ползло время. Они не знали, сколько им пришлось мучительно пролежать в почти абсолютной тишине, нарушаемой редкими предложениями Шарапова и сдавленным хохотом Кудрина, но все разом замолчали в купе — снаружи послышались удаляющиеся шаги Екатерины Викторовны. Характерный звук закрытия двери в купе... свобода! — Неужели, — облегченно проговорила Сенина. — Дин... А Дин, — подруга внизу что-то нечленораздельно промычала. — А что ты будешь спрашивать? Ну.. у карт. — Мужа конечно, — пожала плечами та, как бы задаваясь вопросом, а что можно спросить иное в этом случае. — Его материальное положение, работу... — Как понимаю, сама работать ты не планируешь? — спросил Кудрин. — Что за глупости, — фыркнула девушка. — Конечно нет. — Действительно... глупости, — задумчиво протянул тот. — Пашка, — он слегка постучал по верхней полке. — А ты что спрашивать-то будешь? — Да тоже про жену наверное спрошу, не знаю, — пожал тот плечами. — Мне просто интересно как всё это выглядит... Может мы уже пойдем, а? — с этими словами под тихие ругательства Ящерицыной и Кудрина, он легко спрыгнул с полки вниз. Аккуратно открыв дверь купе, лохматая голова парня высунулась в тёмный коридор. Стояла абсолютная тишина. Снова прикрыв дверь, тот обратился к Кириллу. — Ты идешь и точка. Идемте, там все равно никого нет. — Я не хочу никуда идти, — проворчал кучерявый. — Сейчас встану и пойду к Катьке, чтобы она прикрыла ваши спиритические сеансы... — Пойдешь, я тебя заклюю потом, — предупредила его Дина. Она тоже принялась спускаться вниз, за вслед исчезнувшим в коридоре Шараповым. — Маша? — он умоляюще взглянул на Сенину. Та, было помедлив, всё же отрицательно мотнула головой. — Буду солидарна с Дианой, — пожала она плечами и уже собравшись исчезнуть за дверью, хитро прищурилась и улыбнулась. — Давай, не скучай тут. — Идиоты, — снова заворчал парень и повернулся было набок, принявшись разглядывать ходящую перед глазами стенку. Пробыв наедине с собой от силы минуты две, он раздраженно поднялся, продолжая что-то бубнить себе под нос и, надев шлепанцы, высунулся в коридор. Как и прежде стояла абсолютная тишина. В это время в купе Даши Львовой уже начиналось свое загадочное веселье: в общей сложности человек двенадцать должны были стать свидетелями того необычного действа, которое так старательно рекламировала Танечка Долгорукова этим вечером. Даша Львова — грузная, тучная, с маленьким крысиным хвостиком позади, важно восседала на нижней полке в окружении "паствы" — так иронично заклеймил всех собравшихся присоединившийся Кудрин, забравшийся на верхнюю полку к Пашке и Ане Зиминой. Та, к своему великому сожалению, была тоже не более чем случайным посетителем данного сеанса, что открыто демонстрировала своим скептическим взглядом. В это время внизу за столом уже сидела сама юная гадалка и Аля Овчинина. На лице её царило полное восторженное воодушевление, отчего она каждый раз поворачивала голову по направлению к Дине и взволнованно теребила её руку. — Я поеду в Москву, в Москву! — она снова затрясла сидящую рядом Ящерицыну. — Нет, ну всё, это успех, я считаю. — Давай, пересаживайся, успех, — сказала ей темноволосая, двигая подругу в сторону. Теперь она сидела напротив Львовой, которая смотрела на неё с серьезным и сосредоточенным видом. — Так, ну чего, давай на мужа, — она предвкушенно потерла мокрые ладошки и жадно втянула воздух в ноздри. — Показывай мне его. — А разве карты могут его показать? Мне бабушка говорила, что нужно загадывать срок только на год, — послышался сверху чей-то умный голос. — У меня всё показывает, — пожала плечами Даша, ловко перемешивая колоду. — Я так сестре нагадала мужа. Знак зодиака, профессия, всё предсказала, — гордо сказала она, на что Ящерицына довольно заулыбалась. В купе образовалась полнейшая тишина и даже Кудрин, до этого перешептывающийся с сидящим неподалеку Пашкой замолк, наблюдая за ловкими движениями рук одноклассницы. Неожиданно из колоды на стол буквально вывалилась карта, отчего Львова нахмурилась, глядя на выпавшую одиночницу. Наконец, закончив перемешивать колоду, та вытащила три карты. — Что это за карта, которая вывалилась? — поинтересовалась Дина, разглядывая холодную и важную даму на картинке. — Королева мечей... — Я не вижу у тебя брака, — замотала головой Даша. На лице её отразилась какая-то озабоченность и она принялась с какой-то странной поспешностью вынимать дополнительные карты. — Мужчин вижу, брака не вижу. Одноразовые такие связи могут быть, но тут выходит, что это не те мужчины. Муж... где муж, — она снова вынула несколько карт. — Ты сама будешь избегать знакомства с людьми, которые могут быть твоими потенциальными партнёрами. Потому что такие мужчины просто не в твоем вкусе, у тебя проигрывается как погоня за мимолетными впечатлениями. Ну или за деньгами, — она снова перемешала колоду. Весь стол был усыпан яркими картинками, в то время как лицо Ящерицыной принимало всё больше какой-то желтоватый оттенок, как бывало когда она нервничала или злилась. — Карты советуют сменить типаж мужчин или ориентиры. Иначе ты не только мужа здесь не найдешь, а тебя вот этот самый ворох кавалеров доведёт. И до алкоголя, и до других зависимостей, — она уже не глядела на Дину. Та совершенно утратила какую-либо способность язвить и даже когда Овчинина поторопила её вставать, она, словно опущенная с небес на землю, рассеянно пересела в другое место. Ей было уже не до гаданий. На её место резво сел Пашка, опередивший было встающую Долгорукову. — Давай мне на то же самое, — махнул он рукой. — Ну.. не на мужа. — А кто тебя знает, — ехидно улыбнулась Львова, на что Шарапов только прищурился в выражение ей. Снова захрустели карты, снова стол осыпался пестрым ворохом. — Нет, ну тут прям-таки маленькая принцесса, — заулыбалась девушка, с каждой докинутой картой смягчаясь всё больше и больше. — Не скажу, что мягкая и покладистая, но такая... вот знаешь, как у отцов дочки. Девушка, которую нужно носить на руках, постоянно доказывать, что ты её достоин. Ей нужно, чтобы по ней сходили с ума, убивались, не жили без нее. Возможно она огненной стихии. Но влипнешь ты прям знатно, — покачала она головой. — Кстати, даже очень скоро. Даю от силы месяц, что ты начнешь ходить за ней по пятам. — Это получается Пашка у нас тот ещё подкаблучник будет, — протянул Кудрин и цокнул язычком. — Я так и знал. — А ведь Вика Чернова... огненной стихии, — раздалось с верхних полок. Вся беззаботность тут же улетучилась с лица и Пашки, и сидящего неподалёку Кудрина. Они напряженно переглянулись. В воздухе повисла грозная тишина. Будто очнувшаяся от дурмана Ящерицына тут же пошла на вооружение. — Даш, а ты посмотрю, может эта прынцесса это Вика? Ну а что, — безразлично пожала та плечами на устремленные на неё полные осуждения взгляды. — Паша у нас тут выходит бегающим по пятам рыцарем сердца. Всё сходится. Что, Кирилла свидетелем на свадьбу позовёте? — но Кудрин и Шарапов молчали. Удивительно молчали. Львова принялась нервно перемешивать колоду. Все знали о чём шла речь и прекрасно понимали насколько болезненным в этот раз оказался укус Дины, а точнее, как он пришелся в самую цель. — На Чернову я смотреть не буду без её разрешения, — обошла этот вопрос Львова. — А девушка светловолосая мне выпадает, поэтому это точно не Вика. Заниматься... будет чем-то художественным, тут что-то связанное с искусством. Вопросы? — довольный Пашка мотнул головой и встал. На лице его тоже читалась некая задумчивость, но, как часто это с ним бывало, он предпочел не долго думать о будущей Дульсинее и поэтому вскарабкался наверх к Кудрину. Теперь внизу напротив гадалки сидела Сенина. Она нервно дернула молнию на кофте и затихла. Методичный хруст картона успокаивал нервы. — Внешность... внешность я тут не вижу, — нахмуренно сказала она. — Но человек относительно замкнутый, осторожный. Может в какие-то моменты прям резкий, саркастичный. За словом в карман не полезет, короче. Но с тобой определённо прям душка будет. Отдыхает сердцем и головою. Кстати, тут выпала прям явная карта, что его ты знаешь давно. Паш, тебе кстати тоже это выпадало, так что ищи свою музу в ближайшем окружении, — хохотнула она. — Нет, по поводу знака зодиака и внешности... честно, не могу сказать. Хотя... — она докинула пару карт и возвела глаза к потолку. — Так, либо это военный, либо человек воздушного знака зодиака, либо и то, и другое... По крайней мере мечевая профессия. Но деньги в семье будут водиться, союз крепкий, может быть даже родители насоветуют, тут десятка пентаклей, — она снова доложила и заулыбалась. — Да-а, я уверена, что это военный. Ну все, Маш. В деревню на север поедешь. — А хоть бы и так, — усмехнулась девушка и задумалась. — Только я не помню, чтобы у меня были знакомые с таких структур или хотя бы с планами.. — Тут ничего не могу сказать кроме того, что ты его знаешь. — Ну все, теперь Машка у нас зазвездится и станет генеральшей, — послышался голос Шарапова. — Младший лейтенант, — было запел тот, но ладонь Кудрина предупредительно зажала ему рот. Не хватало ещё разбудить и без того неидеальным вокалом классную руководительницу. — А мне не на мужа, — улыбнулась Долгорукова. Она подперла лицо рукой и капризно сморщила носик, как бы показывая, что она не настолько примитивна и вовсе не заинтересована в каких-то там мужчинах. — Давай, какие события меня ждут в течение этого месяца. Или что принесет поездка...? И снова спокойно зашуршали карты, снова сосредоточенные карие глаза Львовой и... всё содержимое рук разлетелось неожиданным веером. Все сразу повскакивали с мест, принявшись собирать вылетевшие из стопки арканы, попутно рассматривая интересные символы с написанными сверху или снизу римскими цифрами. Карты тут же вернулись в руки к хозяйке, которая уже вовсю рассуждала в слух отчего это вышло — от усталости или от знака свыше? — Я не могу, Тань, — поморщилась она и отложила колоду в сторону. На столе лежали вытянутые сплошь мечевые карты с явными предостережениями. — Вопрос закрытый. Что-то в этот месяц будет серьезное, учитывая, что выпала жрица. Значит, знать тебе этого пока что не дано, — пожала та плечами. — А совет идет в этот месяц слушать интуицию. И по возможности если будут сны, то обязательно прислушиваться к ним, потому что если я тебе ничего не смогла сказать, то ты сама в них лучше поймёшь. — Я не вижу сны от слова совсем, — грустно мотнула головой девушка. — Ну что же, значит не судьба? — она вздохнула и с прежней энергией встала с места, будто и вовсе не разочарованная неудачным гаданием. — Аня, а ты почему не садишься? — подняла голову Львова. Рядом с Кудриным на верхней полке, сонно прислонившись к стенке, чутка поматывалась в движении состава Зимина. — Я не верю в эту чушь, — поморщилась та. — К тому же здесь сидят люди и я просто хочу выспаться. Это единственная проблема, думаю, тут мне карты нового не скажут. — Ты верующая что ли? — спросила Танечка Долгорукова. — Я атеистка, — спокойно ответила та. — Поэтому можете заниматься здесь хоть экзорцизмом, мне дела нет. Но я хочу, чтобы мою полку просто освободили... — Разумный человек, хочет спать, — рассуждал Кудрин, покорно спускаясь вниз и садясь на другое свободное место. Он обратился к Пашке с явно недовольным видом и мотнул головой, отчего смольные кудри колыхнулись. — А я тут с тобой маюсь ерундой. — Кирилл, а тебе? — обратилась Даша и к нему, поднимая вверх колоду. Кудрин стоял в замешательстве, думая, сохранять ли прежний благоразумный вид мудрого отрицателя или сесть разок посмотреть, что выпадет ему. — Наверняка перебирает вопросы по поводу Черновой, — раздался снова желчный голос Ящерицыной, отчего все снова обернулись на неё. Смугло-желтоватый оттенок её кожи всё не проходил и оттого казался в легком свете лампочек ещё более отталкивающим. — Кир, ты только скажи, мы выйдем. Все люди, всё понимаем. Дело личное. Хочешь, оставим вас здесь даже с Пашей. Даш, задай вопрос этим бесполезным картонкам — как долго наш Кудря будет страдать по Викусе? А нет, постойте, — она защелкала пальцами, как бы прося остановиться. Глаза её загорелись. — Как скоро Кирилл наконец вспомнит про гордость? Ну, Кудрин, каково это, делить девушку с лучшим другом? — она издевательски улыбнулась ему во всю ширь рта. В купе снова застыла напряжённая тишина. Поезд остановился на какой-то станции. — Дина, зачем ты это делаешь? — раздался тихий голос Сениной. — Я пойду. Пожалуй, мне нечего уже здесь делать. Всем доброй ночи, — с титаническим спокойствием выдавил из себя Кудрин и, предельно вежливо улыбнувшись, вышел из купе. Меж оставшимися снова повисла грозовая туча, готовая разразиться в любой момент. — Не знала, что он такой обидчивый. Я же только пошутила, — принялась было оправдываться Ящерицына с нарочито масляной улыбкой. Паша, до этого момента не сводивший с неё глаз, также распрощался и спешно вышел. — Разве это было не забавно? — Забавно, когда смешно всем, — холодно ответила Долгорукова, послав однокласснице не менее раздраженный взгляд чем тот, каким она буравила её до этого. — Думаю, тебе пора спать, Диана. Доброй ночи, — и протянутая в сторону двери прямая ладонь сделала более чем красноречивый жест. Хмыкнув, темноволосая нехотя встала и с довольной ленивой грацией исчезла в тени коридора. Сенина, распрощавшись, также вышла. В конце коридора, где находилась дверь их купе, ещё стояли две юношеские фигуры. Это были Шарапов и Кудрин, о чём-то предельно тихо говорившие, после чего, фигура Пашки скрылась в купе. Кудрин же, не обращая особого внимания на застывший силуэт одноклассницы, а может и просто не заметивший её, погруженный в свои мысли, направился в сторону выхода из вагона. Они ещё стояли на станции. Дойдя до заветной двери купе и уже думая лечь спать Маша на минуту застыла и одернула руку. Она прошла мимо, зябко кутаясь в свою вязаную голубую кофту, и вышла из вагона, застыв перед ступеньками. Спиной к ней, чуть поодаль на перроне стоял Кудрин, особо не замечавший ноябрьского ночного холода. Медленно затягиваясь электронной сигаретой, тот монотонно изучал глазами серый пейзаж зданий вокзала. Они стояли на какой-то очередной деревенской станции. — Не смотри на меня так, — произнес он, когда Сенина уже поравнялась с ним. Он также не глядел на неё. — Я могу делать это раз в месяц. По крайней мере я не Пашка, который будет пыхтеть по двадцать раз за день не в силах остановиться, — усмехнулся тот. Новые клубки легкого дыма выпорхнули в морозную гладь воздуха. — Я ничего не имею против. — О нет, я уже спиной увидел твой осуждающий взгляд, можешь не оправдываться, — он опустил голову вниз, не в силах сдержать легкую усмешку. Она улыбнулась. — По крайней мере я очень надеюсь это не повлияет на мою репутацию в твоих глазах, — наигранно серьезно проговорил Кудрин и внимательно пригляделся к ней. — Ты же и впрямь не побежишь сейчас к Катьке докладываться? — Во-первых, докладываться Катьке хотел ты, — в тон ему ответила Сенина и ещё сильнее закуталась в кофту. — Во-вторых, если я сейчас её позову поднимется вопрос, что я делаю рядом с тобой в этот момент. Мне знаешь тоже не хочется терять свою репутацию, как ты выражаешься. — Разумно, — пожал тот плечами и протянул небольшой фиолетовый предмет. — Может затянешься? — Не издевайся, — покачала она головой. И правда, хитрый прищур черных глаз Кудрина более чем выдавал его. Он хохотнул и снова затянулся, запрокинув голову вверх, к россыпи раскинутых в хаотичном порядке звезд. Где-то позади закашлялась проводница. — Кирилл, — начала было она, но тот её перебил, быстро вскинув вверх указательный, средний и большой пальцы. — Без слов о Ящерицыной. Ещё одного её упоминания за этот день я точно не переживу, — предупредил её Кудрин. — Я знаю твою миролюбивую натуру, можешь не пытаться. Твоя добродетель не кроет её отвратительного языка, Маш. — Она просто такая, Кир, — тихо начала она. Голова её тоже запрокинулась вверх. Большая медведица стояла аккурат над ними. — Ты же Пашку тоже защищаешь. — Не спорю, — он закусил губу. — Пашка ещё тот балбес, но он никогда не позволял себе бить людей по больному. И если бы он это сделал, ты бы не представляешь как бы быстро распалась наша дружба. Но я не ты и ты не я, — он усмехнулся и спрятал электронку в карман, чуть поежившись. Сделав легкий кивок Сениной, они пошли вдоль состава под бдительный взгляд проводницы. — Я не сержусь на Динку из-за Черновой. По крайней мере мне не так обидно за себя, — он говорил это уже без былой тени саркастической улыбки. На его лице появилось какое-то другое, совершенно уставшее выражение. — Я слышу это с седьмого класса, ты бы тоже привыкла, думаю. Но опять же, Паша не я. К счастью или к сожалению, — он развел руками в стороны. — И реагирует он на шутки Дины иначе, совсем иначе. Это сейчас мы можем похохотать по поводу этого абсурда, что ему нагадали. Светловолосая муза, красавица-жена, сотни маленький Шараповых, — он изобразил своеобразный жест в воздухе и взъерошил волосы, чуть присев в ногах, как бы демонстрируя, как выглядели бы его будущие крестники. Сенина, не выдержав, расхохоталась, силясь отвернуться, но вместо того счастливо наблюдая за кудрявым молодым человеком. Тем не менее, задорное выражение быстро сменилось прежним уставшим видом. — И даже сейчас он лежит напротив Ящерицыной, которая там наверное довольная после своей выходки видит сотый сон, и я могу тебе поклясться, он думает отнюдь не об этой девушке, которую ему нагадали. Потому что через пару купе от него спит сама Чернова, — Кирилл нервно закусил губу, остановился и снова развел руками. — Мне плевать совершенно на себя также, как тебе на себя в любой ситуации с Дианой. Даже в этой. Они молча шли вдоль серо-красного состава, изредка поворачивая головы к друг другу, чтобы встретиться глазами и снова сосредоточиться на рассматривании местного пейзажа или как минутами ранее, за звездами. — А это было больно? — вдруг спросила Сенина. — Ты про что? — Про то, когда тебя бросила Чернова. Если хочешь, можешь не говорить, прости, — вдруг осеклась та и замолчала, поняв, что и без того задела не слишком затянувшуюся рану, как бы то не говорил сам Кудрин. Тот задумчиво покачал головой, похоже, сам впервые задаваясь этим нескромным вопросом. — Достаточно, — сухо ответил тот. — Думаю, если бы дело было во мне, я бы воспринял это намного мягче, — он нервно улыбнулся, будто смеясь собственной наивности. Нет, они знали, больно было бы ровно также. — Впрочем, тебе этого не понять, думаю. "Но я другому отдана и буду век ему верна", — усмехнулся он. — Ты наверняка влюблена взаимно. — С чего ты это решил? — он пожал плечами. В который раз за их разговор непроницаемая маска медленно спала с его лица. — Тебя сложно не любить, — ответил он, рассуждая скорее сам с собой, нежели отвечая на вопрос Сениной. Он запрокинул голову вверх и прикрыл глаза, улыбнувшись каким-то своим мыслям. Они остановились за несколько вагонов до их собственного. — По крайней мере я не знаю такого идиота, который бы не обратил на тебя внимания. Если бы ты захотела, ты бы получила совершенно любого, кто тебе бы только понравился, я в этом уверен. Ты умная, симпатичная, у тебя столько талантов... Знаешь, если бы мы только познакомились, я бы и сам наверняка сходил по тебе с ума. Именно так, как нагадали Шарапову, — он развернулся к ней лицом по ходу движения и продолжил идти задом, отчего она, снова не выдержав, заулыбалась. — Сам Кирилл Кудрин был бы у моих ног, — горестно вздохнула она. — Но нет, к сожалению, ты не прав. Как видишь, я не стремлюсь получить любого понравившегося мне мужчину. — Неужели ты попала на какого-то идиота? — недоверчиво проговорил он. Они уже направлялись обратно к своему вагону. — А как же сила женского очарования? — К великому сожалению у меня того характера, какой есть у Дианы, — темные брови её красноречиво выгнулись. — По крайней мере я довольствуюсь тем, что могу видеть этого человека. Довольным и счастливым. Мне этого хватает. — Получается, мы оба страдаем сердцем? — Получается, что так. — Ну что же, — он глубоко вздохнул. — Ты обязана меня познакомить с тем счастливцем, который ещё не осознал своего случая. Прошу, — они замерли возле высоких ступенек, последний раз за ночь глядя в чистое темное небо и, чуть подумав, взяв предложенную ей руку, Сенина осторожно забралась на верх. Спустя несколько минут проводница также скрылась в темноте вагона и поезд снова тронулся, унося в колючем ноябрьском пейзаже повалившиеся домики и оренбургскую степь... Уже лежа на полке, вот-вот готовившаяся провалиться в такую же прохладную мглу сна Маша подложила руку под щеку и опустила закрывавшиеся глаза на противоположную нижнюю полку, где уже сладко посапывал её сегодняшний спутник на перроне. — Тебя сложно не любить, — неслышно пробормотала она и усмехнулась, глядя на темные локоны, упавшие на медное лицо одноклассника. — Если бы ты знал, что это за идиот... И с тем она провалилась в дремоту. *** Весенний ранний гололед уже вовсю окольцевал гранитные плиты мостовой, под которой сплошным потоком текли холодные невские воды, также стянутые кандалами ещё не треснувшего льда. Голые кроны деревьев ещё плотно покоились под плотным снежным покровом и только по настоящему теплое солнце, редко выглянувшее в этот раз из-за серых приземистых туч, возвещало о каком-то начале весны. Закутанная в длинное меховое пальто Долгорукова оглядывалась по пустынным незнакомым улицам. Тишина. Абсолютная тишина стояла на будто спешно покинутых переулках и проспектах. — Здесь есть кто-нибудь? Ау-у! — она оглянулась, присматриваясь, не пришел ли кто на звук, но тщетно. Всё вымерло. — Да где же вы все? — крикнула она, что есть силы, снова завертев головой так, что с нее слетела непонятная высокая меховая папаха. Медленно двигаясь по заснеженному тротуару, она по-прежнему рыскала глазами в поисках хотя бы какой-то живой души. Тем временем непонятно откуда взявшийся снег плотными хлопьями уже оседал на плечах и поверх светлого шелка волос, слепливая ресницы до полной невозможности понять, куда нужно было двигаться. Небольшой снегопад буквально за пару секунд превратился в бушующую метель, охватившую пустынный город. Долгорукова же с трудом двигалась против ветра, сама не понимая зачем идет именно в том направлении и что она хочет найти там, но не сворачивала назад. Лицо её хлестали всё те же снежные клочья, пока горизонт и огромные гранитные дома, как и мостовая, не исчезли в плотной стене снега поднявшейся вьюги. Наконец, совершенно изнеможденная, с жуткой болью в коленях, она остановилась, силясь сделать ещё пару шагов, но также бессильно падая на холодный снег. Опустив голову и на несколько мгновений прикрыв глаза, Таня с удивлением обнаружила, что разыгравшаяся вокруг буря была совершенно... бесшумна. Белоснежный же покров в одно мгновение, находящийся прямо под её коленами окрасился в ало-бурый цвет, отчего Таня испуганно отползла, с ужасом наблюдая, как даже самый ничтожный миллиметр снега окропляется кровавыми оттенками. — Не хотелось бы вам стать великой княжной, Татьяна Дмитриевна? — раздался позади хохочущий женский голос и девушка обернулась. Позади неё стояла молодая, немногим старше неё девушка, с не по мужски крутым и высоким лбом. Она хохотала, прижимая к лицу белоснежный накрахмаленный платок и каждый раз нечеловечески заливалась новым приступом смеха, когда Таня снова окрашивала слой снега в ярко-бурые оттенки. Наконец, сумасшедшая блондинка выставила куда-то вперед указательный палец. Обернувшаяся туда, куда показывала неизвестная, Долгорукова еле-еле разглядела мутневшие на снегу кровавые цифры, после чего снова обернулась на мужеподобную незнакомку и, не обнаружив той, было выдохнула. Однако повернув голову назад, с изумлением шарахнулась назад, запутавшись в полах длинного пальто. Девушка стояла аккурат перед нею. Костлявые бледные руки тут же вцепились в плечи мертвой хваткой и серые, беспощадные глаза неизвестной гипнотически впились в неё. — Ищи бомбу, ищи бомбу, — прошипела она, снова встряхивая ту. — Просыпайся же! Судорожным движением заглатывая воздух, Таня поднялась со смятой постели, бессильно пытаясь вслушаться в бешеное биение собственного сердца. Внутри буквально работала наковальня, в ритм уходящему поезду отстукивающая последние мгновения ещё не прошедшего липкого страха. Нервно пошарив рукой рядом с собой где-то по стенке, она машинально взяла зажатое у стенки полотенце и опустила холодное от пота и волнения лицо в мягкую ткань. — 1530, — пробормотала она. Кровавые цифры на мостовой четче, чем тогда встали в памяти, как и цепкие руки неизвестной. Что же это было такое?