1530

Вика Чернова — темноволосая, с копной пышных волнистых волос, бархатистыми глазами и безупречной матовой кожой слыла в классе первой красавицей. Загадочно отчужденная, изящная, словно статуэтка, всегда гордо держащая голову и оставлявшая за собой тонкий шлейф ванили — именно по ней глубоко вздыхал едва ли не с первого класса Пашка Шарапов, став в одно мгновение верным рыцарем своей дамы сердца даже вопреки вечным насмешкам друга. Кудрин не видел в Черновой ничего особенного. Волосы? Он мог найти таких ещё с десяток по школе. Очаровательная улыбка? О, у него самого была не хуже, но разве он собирал вокруг себя толпы поклонниц? И даже если последнее Кирилл делал и не раз, то восхищения "глупой куклой Черновой" он не понимал не без раздражения, видя в аккуратной и складной девушке разве что пустую обертку, за которой не было ровным счетом ни-че-го. Впрочем, это не отменяло того, что он терпеливо выслушивал добрую треть разговоров о её достоинствах от наивного Пашки и не сразу, но согласился таскаться с ним на каждое её выступление в ледовом дворце, не без иронии называя себя самым ярым фанатом фигурного катания. Однако для всех участников этой примитивной пьесы это событие оказалось с далеко идущими последствиями. Гордый профиль на стенде в парадной зале, надежды на поездку в Москву, отличная техника. "Она не живет, а проживает, она плачет вместе с музыкой!" — кричала за круглым столом с истерическими нотками в голосе одна из судей после очередного проката Черновой. Её пластика была великолепна, её балетные руки были восхитительны, её серое, имевшее какое-то рыбье выражение лицо оживало, стоило лезвию конька коснуться льда — Чернова в совершенстве владела знанием и умением за секунды превращаться в обольстительную женщину, вдоль и поперек знающую, как она может нравиться. Она выглядела многим старше своих лет, но это отнюдь не портило её и в тот золотой сезон, когда ей пророчили поездку на российский чемпионат и когда мрачная фигура Кудрина впервые появилась на трибунах её родного дворца... Нежная и сказочная Аврора в её исполнении из "Спящей Красавицы" Чайковского была новым шедевром постановщика Букина. И именно тогда непривычно затихший и внимательный Кудрин увидел тот самый взгляд в их сторону из эфемерного белоснежного облака костюма под звуки вальса... Так началась игра Вики Черновой, смысл которой и Шарапов, и Кудрин узнают намного позже. Пашка же ничего не видел. Он был слишком по-детски возбужден очередным представлением на льду, слишком очарован, чтобы увидеть в напряженной задумчивости друга не усталость, а что-то более опасное и глубокое, шедшее вразрез с его привычными остротами. Он понял всё двумя днями позже, на том же катке, когда Кудрин молча уселся подле него с огромным букетом белоснежных роз. Разве теперь могла идти речь про "пустую обертку"? Бордовое трико с закрытой шеей, точеные белые лопатки в огромном вырезе на спине... знакомый взгляд с поволокой из-под пушистой каемки ресниц, который она не будет сводить с него всю программу Роксаны из "Мулен Руж". Игривый пальчик в бордовом тонком сукне очерчивает выразительный подбородок... Она была чудовищно красива в тот момент, даже в образе куртизанки из кабаре с её продажной и переменчивой любовью, заставляя его вздрагивать при каждом приземлении на лед, когда её взгляд снова и снова возвращался на их трибуну. И он очень хорошо запомнил этот взгляд, чтобы вспомнить уже потом. Шарапов был человеком настроения: он никогда не строил планы, терпеть не мог любого намека на серьезность, жил в постоянном хаосе и абсолютном беспорядке, да и в целом плевал на все события своей жизни с высокой колокольни, откровенно шутя над тем, что легко могло довести того же Кудрина до гневных конвульсий. И нельзя расстроить того человека, который ничего не ждет от своей жизни, но даже его мир рухнул в тот момент, когда он увидел пылающее после проката лицо Черновой, обращенное к Кириллу. Он всё понял и... смолчал. Как казалось. Но всё начиналось сказочно. Хрупкая Вика Чернова, статный Кирилл — сложно было найти более красивую пару, появлявшуюся везде вместе и только улыбающуюся на многочисленные восхищенные взгляды. Бесконечное море прогулок допоздна, цветов, походов в кафе... Полностью околдованный, забивший на многочисленные тренировки по футболу, он честно ходил на каждое её выступление, даже в один момент заявив родителям, что поедет с Черновой в столицу на соревнования и... поехал! Медовый месяц тишины без насмешек и сарказма Кудрина продлился целых полгода, чтобы также неожиданно закончиться, словно его никогда и не было. Ни тени грусти или разочарования на улыбающемся личике Вики, только ещё более мрачный Кудрин, теперь без конца пропадавший на соревновании за соревнованием... Всевозможные расспросы также пресекались быстро, вежливо и сухо. Вечная дружба Шарапова и Кудрина, казалось, вернулась в прежнее свое русло. Только теперь тень Черновой бетонным памятником вечно маячила где-то между ними. *** — Спорим? — Пашка, отстань... — Нет, мы всё же поспорим, — настойчиво гнул свое Шарапов, распластавшись с ленивой кошачьей грацией на голубом плюшевом диване в коридоре отеля, и то и дело поднимая гордо сияющее лицо с хитрющей улыбкой на сидящую рядом Долгорукову, чтобы снова заглянуть в упрямые, чуть прищуренные глаза девушки. Та еле сдерживала улыбку, стараясь не смотреть ни на Шарапова, ни куда тот показывал, лишь бы не разорвать степенный покой наполненного вестибюля хохотом. Пашка по-детски теребил край её салатового кардигана, пытаясь обратить на себя внимание. Наконец, та покорно опустила глаза туда, где он лежал. — К примеру видишь вот этого мужичка? — прошептал Пашка. Светленькая головка Танечки легонько качнулась. Она не отводила взгляда от незнакомца в свободной клетчатой рубахе. — Держу пари, от него так и пахнет солёными огурцами, свежей селедкой и жареной картошкой, — он снова перевел взгляд на отчаянно сдерживавшуюся Долгорукову и, удовлетворившись её реакцией, продолжил. — А ещё детской смесью. — Почему смесью? — Обязательно должна быть та несчастная, которая будет закатывать ему эту орду банок с соленьями между бессонными ночами с детьми, — пожал плечами парень. — Как думаешь, он приехал в отель к любовнице? — задумчиво протянула Танечка. Она не сводила взгляда с этого неизвестного мужчины, которого уже заранее не взлюбила по комичным и вместе с тем далеко не веселым репликам Шарапова. — Нет, нет, совсем нет, — замахал руками Пашка, резко поднимаясь с места и садясь в нормальную позу рядом с Таней. — Этот будет изменять разве что с соседкой Галей, и то, если ему будет не лень дойти, но точно не тратиться на отдельный номер в отеле. Какая любовница, ты вообще видела его пузо? — они переглянулись с Долгоруковой, оба покачали головой от ужаса согласия с ситуацией и прыснули со смеху. — Ну хорошо... а вот эта девушка? — спустя несколько мгновений поиска по не слишком многолюдному холлу она остановила взгляд на высокой брюнетке в белом пальто. — А вот это как раз любовница, — выдал Шарапов, осуждающе покачав головой, на что Таня легонько толкнула его в плечо. — Ну нет, она совсем прилично выглядит. — Конечно, в твоем же понимании любовницы расхаживают с огромной табличкой и номером телефона на ней, — фыркнул русоволосый. — Ты посмотри. У неё нет с собой багажа, только клатч. Если бы у неё была машина, как минимум, мы бы сейчас видели у неё ключи, разве нет? То есть, оставить чемоданы там она не могла. Даже если бы она правда пришла сюда снять номер, то вела бы себя чуть поувереннее, — он не сводил с неё взгляда. — Во-первых, она не сразу подошла к стойке администратора, видно как ей неудобно даже... Вот, вот! — он громко зашептал Тане. Брюнетка опасливо оглянулась, но, не заметив ничего, успокоилась. — Скажи, ты когда приходишь бронировать номер в отеле, ведешь себя так, словно тебя вот-вот повяжет омон? Она подошла уточнить у администратора только где остановился нужный ей мужчина, не более чем. Номер оплачен, предупредили, что там ждут девушку. Ну и да, здесь она впервые, естественно, — триумфально завершил Шарапов. Сидящая рядом Танечка Долгорукова только озадаченно молчала, на что он снова заливисто рассмеялся и встал, разминая затекшую спину. Да, для него не было ничего проще этой смешной и странной игры — парадоксально, Шарапову хватало лишь одного взгляда на человека, чтобы понять всё, вплоть до его распорядка дня, работы, привычек, семьи, поведения. Он не руководствовался ни какой-либо дедукцией, не рассматривал пуговицы или модель часов под микроскопом, пытаясь вычислить размер кошелька неизвестного. Мысли приходили сумбурно, пугающе точно, словно он сам жил в прокуренной квартире этого сорокалетнего обрюзганного мужичка, где носилась орава детей и постоянно раздавались требовательные крики отца семейства. Даже не успев зайти в ту или иную квартиру нового знакомого он уже знал о нем буквально все, словно бетонные стены захудалой хрущевки или новостройки могли сказать о хозяине намного больше, чем тот сделал бы сам. Впрочем, как применять этот свой талант Пашка не знал да и не задумывался — всё это ограничивалось для него простой выдумкой и игрой для разнообразия. В этот момент со стороны лестницы легкой поступью спустился бодрый мужчина лет сорока, и их незнакомка тут же оживилась, принявшись взволнованно щебетать ему что-то вполголоса. Под звонкий голос девушки пара удалилась. — Что и требовалось доказать, — пожал плечами Пашка с явным видом победителя на что Танечка только фыркнула. — Пошли лучше наверх, а то если Катька будет нас искать, потом вместе получим. — Почему нельзя было сделать экскурсию с самого утра не понимаю, — проворчала встающая блондинка. — Встали бы в часиков семь-восемь, поехали бы. А то сидим здесь как куры на насесте... — В семь-восемь? — глаза Шарапова округлились в искреннем ужасе, пока они поднимались наверх. Пашка не был ни совой, ни жаворонком, часто путая между собой день и ночь, готовый не спать сутками напролет настолько, что нередки были случаи, когда он приходил в класс без даже малейшего понятия какой день недели на дворе. И потому перспектива вставать, а не ложиться спать в семь утра казалась ему чудовищно дикой. Мотнув головой, словно прогоняя только что озвученную идею, он рука об руку шёл рядом с Долгоруковой, продолжая безумолку рассказывать какую-то новую историю из своей жизни. — Я смотрю ничего не меняется, — вдруг прервал свой рассказ Пашка, глядя вперед, где в большом клетчатом кресле вальяжно расположилась фигура Кудрина. Спереди него на небольшом плюшевом диванчике в ленивой позе полулежала Анечка Зимина, подперев лицо одной рукой и также сосредоточенно, как и её оппонент, наблюдавшая за действием на шахматной доске. — Такое чувство, что с Оренбурга не уезжали, — в тон ему проговорила Долгорукова и они переглянулись, скрестили руки на груди и прислонились к стенке. Мешать сейчас означало навлечь на себя и последующее раздражение Кудрина, и огненный шквал взглядов Анечки. И если с первым Пашка справлялся каждый день настолько, что уже не предавал этому значения, то сталкиваться с Зиминой ему хотелось мало. Нет, в противовес Керу она никогда не вдавалась в красочные ругательства и не начинала кидаться огрызательствами, как это делала Ящерицына все семнадцать лет своей жизни. Но именно это убийственное спокойствие, взгляд зеленоватых, уничтожающих собеседника за один присест глаз заставлял даже такого оболдуя как Пашку невольно хотеть спрятаться куда-нибудь подальше. Примись она хлестать его полотенцем, что уже не раз происходило в купе с его попутчиками, он был бы счастлив, став первопроходцем хотя бы каких-то эмоций от Зиминой, но сколько он себя помнил та была образцом невозмутимости. Поначалу он даже пытался выяснить какие же успокоительные все эти годы та держит у себя в сейфе, но потом капитулировал. "Ледокол" Зимина так и осталась для него мифическим сфинксом. Холодным и неприступным. В то время битва уже подходила к своему обыкновенному заключению: черный король девушки истерически метался по квадратной доске, в последних усилиях пытаясь маневрировать между ордой других фигур, но бесполезно. Кудрин наблюдал за этими тщетными попытками с пугающим хладнокровием жестокого победителя. Наконец, без единого слова девушка положила поверженного последнего бойца лицом ниц на поле боя. Также молча они пожали друг другу руки. — Наконец-то, — тоненькая фигурка Долгоруковой возникла рядом с ними. Настолько привыкшая к их шахматным битвам ещё в школе, она терпеть не могла любую настольную игру в принципе — разве вся её энергия могла быть растрачена на эти бесполезные ходы по доске? Ей требовалось движение и только движение. — Я думала вы никогда не закончите. — Всё было предсказуемо, — буднично проговорил сидящий брюнет, когда со вздохом, ему пришлось чуть двинуться, чтобы уместить рядом с собой и Пашку. Тот бесцеремонно бухнулся на приготовленное ему место. — Ну с тобой конечно, — пожал он плечами. Детские занятия по шахматам и всевозможные турниры не прошли даром для его друга и это знали все. — Зачем играть в то, где уже и так знаешь победителя? Давайте лучше я за картами сбегаю. Там уже точно будет выигрывать не один Кер. — Я с этим жуликом играть не буду, — глядя на девушек и недвусмысленно показывая пальцем на соседа, проговорил Кирилл. — Он обязательно предложит играть на деньги. — Ты боишься, что он спустит все ваши сбережения? — не без иронии спросила Долгорукова. — Ты мне не доверяешь? — с явной преувеличенной претензией в голосе обратился к нему Пашка, оскорбленно вскинув лохматую голову. — Я же твоя нянька, ты забыл? Ты же мой малыш, в конце концов, как сказала тетя Вера. — Неплохой такой малыш... метр шестьдесят пять, — хмыкнула Зимина, на что Пашка не сдержался и захохотал. — Переросток. — Я вас умоляю, этот малыш пришел домой в час ночи, в ужасный ливень, весь босой и с парковочным знаком в руке, — покачал головой Кудрин с ехидной миной. Они с Шараповым переглянулись. — Тебе напомнить, кто мне помог отодрать этот знак? — Упустим эти подробности, — быстро подытожил Кудрин, на что даже Зимина уже не могла сдержать улыбки. — Так что, кто готов сыграть? — возвратился к прежней теме Пашка, в нетерпении потирая руки. — Я принципиально не играю, — мрачно проговорила Долгорукова, так разительно по сравнению со своим прошлым настроением. Зимина просто мотнула головой. Пашка разочарованно вздохнул. Ну подумаешь, мухлевал иногда.. — Кто-то говорил про карты? — послышался заинтересованный голосок, отчего Пашка и Кудрин в один момент заерзали по ткани кресла. Темноволосая головка высунулась из-за ближайшей стенки и рядом возникла высокая фигура одноклассницы в завязанной узлом на пупке рубашке и потертых джинсах. Пашка нахмурился, не глядя на новоявленную Чернову. Кудрин вдруг заинтересовался необычным видом из окна в холле, принявшись изучать оттенки свинцового петербургского неба. — Никто не захотел играть, — пожала плечами Танечка Долгорукова. Она сделала вид, что не заметила возникшего напряжения, и продолжила. — У Пашки нет соигрока, поэтому предложение неактуально. — Я всегда готова, — развела руками девушка, на что Пашка был вынужден оторвать голову от созерцания своих ногтей и посмотреть каким-то странным выражением на миловидное лицо бывшей дамы сердца. Черные глаза девушки легли на Кудрина, который, также заметив взгляд, пусто посмотрел на неё. — А ты, Кирилл? — Я не по картам больше, а по шахматам, — отрицательно мотнул головой тот, проговорив, что она и без того знала. Ни на лице, ни в голосе его не проскочило ни одной лишней интонации, хотя бы как-то приоткрывавшей завесу его истинных эмоций с её приходом. Только карие глаза совершенно неодушевленно передвигались с лица на лицо. — Я пойду за картами, — стараясь не ловить взгляд друга проговорил Шарапов и резво поднялся с дивана. Взгляд его натолкнулся на выразительное выражение Долгоруковой, но он также быстро исчез, чтобы спустя мгновения заявиться с красочной колодой и не говоря ни слова, приняться мешать. Кудрин молча переглянулся с Зиминой, которая, выдержав его взгляд, опустила тот на Чернову. Та сидела рядом с нею, чуть припав на локоть и прикрыв веки, и кидала редкие взгляды на непримиримо равнодушного Кудрина, который изредка наклонялся к Пашке что-то пошутить. — Дай лучше я, — прервала его Вика, отчего Шарапов недоуменно посмотрел на неё. — Ты снова так перемешаешь, что мне ничего не достанется. Отвечаю, ты делаешь это специально, — и, даже не дав тому как-либо возразить, мягко протянула руку, только мгновением дотронувшись до ладони Пашки, после чего подкрепила касание взглядом. В виде её было больше не укора, а натурального кокетства, отчего лицо сидящей рядом Анечки становилось всё темнее и темнее. Гордо распрямив плечи, брюнетка принялась ужасающе медленно помешивать колоду, в ответ на взгляды Пашки кидая только очаровательные улыбки во весь белозубый рот. — Дай Бог к зиме домешаешь, — проворчала Долгорукова и закатила глаза. Её звонкий недовольный голос произвел действие своеобразной пощечины — словно очнувшись от странного наэлектризованного неведомо чем воздуха, остальные устремили взгляды на маленькую девушку. Бесцеремонно перехватив у Черновой карты, та ловким движением рук принялась тасовать их с поразительной легкостью и быстротой крупье в игорном доме, словно фокусник не давая ни одному устремленному на нее взгляду предугадать следующее движение. Пашка во все глаза, совершенно не мигая наблюдал за цепкими ручками, которые, спустя несколько мгновений наконец выложили на стол каждому по шесть карт. — Скажи честно, ты подрабатываешь по ночам? — спустя несколько мгновений тишины спросила Зимина, на что Танечка только усмехнулась. С ловкостью отпетого картежника она вновь перемешала колоду, без особой жажды покрасоваться и, выложив козырную, положила на место. — У меня нет слов, — вдруг взревел от дикого восторга Шарапов, во все глаза восхищенно глядя на Долгорукову. — Где ты этому научилась? — Отец научил, — коротко ответила она, с явной видимостью того, что не желала вдаваться в подробности обучения карточным трюкам и отвела взгляд, но, не выдержав восторженного взгляда Шарапова, расслабленно вздохнула и улыбнулась. — Давайте, я уже хочу посмотреть на эту легендарную битву. — Думаешь я не смогу победить, не жульничая? — По крайней мере сейчас здесь сижу я и потому всё будет по-честному, — как бы предупреждая, проговорила она. Они пилили друг друга взглядами. — Ты этого не заметишь, — задиристо мотнул головой Шарапов, но, увидев насмешливое выражение лица Долгоруковой понял — ещё как заметит. Чернова же сидела не отнимая глаз от этой словесной перепалки, явно чувствуя неудобство, но по прежнему пытаясь держаться гордо и неприступно, продолжая буравить глазами непоколебимого Кудрина, который абсолютно не обращал на неё никакого внимания, даже когда та отчаянно пыталась перетянуть внимание возбужденного Пашки на себя. Наконец, игра началась. — Может по ещё одной партии? — вдруг обратилась Зимина к Кириллу и тот наконец повернул голову в сторону дивана. — Думаю, тут стол оккупировали, но можем сесть на другом конце коридора. — Готова к новому поражению? — без тени улыбки поинтересовался брюнет. — Туше, — та вкинула руки. — Но надеюсь однажды мне это удастся, — и без лишних слов собрав фигуры в деревянную доску, они быстро ретировались с гораздо более неприятного поля боя, нежели игра Черновой и Шарапова. Вставая, Кудрин лишь на миг переглянулся с Таней, которая, едва заметно кивнула ему, после чего тот в полном ощущении того, что все в порядке, ушел, оставив разочарованную бывшую девушку один на один со скучной для неё компанией. Да, Кирилл уже давно избавился от розовых очков первой влюблённости в эту девушку и с твердой уверенностью мог сказать, что первое впечатление никогда не подводило его — он вернулся к своему прежнему мнению о Вике, поднабрав, к её и без того мутному портрету, ещё несколько деталей, добыча которых далась ему отнюдь не безболезненно. — Ты видела? — в полнейшей тишине холла спросил кучерявый у Зиминой, пока они шли к стеклянному столику. — Ты про то, как она пыталась обратить твое внимание на себя или про то, как она снова пыталась очаровать Пашку? — вопросительно вскинула бровь Аня. Кудрин только усмехнулся и опустил голову. Да, Зимина всё понимала. — Думаю, это было сложно не заметить. — Годы идут, Вика не меняется, — покачал он головой. Изнеможденный, словно только что разгружал дрова, он бухнулся в кресло, нервно проводя рукою по шоколадному отливу кудрей. — Как и ты, — парировала Зимина, легко выдержав его недовольный взгляд. Рука ее снова расставила фигуры по своим местам на клетчатой доске, но лицо Кудрина было отнюдь не увлечено предстоящей игрой. Он мрачно смотрел на собеседницу. Уже минуло чуть больше года с того момента, как они не были с Черновой в отношениях, и когда класс впервые увидел одиноко вошедшую в кабинет Вику и осознал поменявшийся порядок вещей. И если одни могли облегченно выдохнуть, радуясь тому, что расставание никаким образом не нарушило царящего в коллективе спокойствия, да и в целом видимо не особо тронуло бывших возлюбленных, то другие, каких было единицы и кто знал реальное положение вещей, могли только удивляться тому, как пороховая бочка могла так долго держаться на плаву. Зимина никогда не отличалась особой вовлеченностью в жизнь класса. Она спокойно обходилась общением с парой-тройкой подруг, телефоном или скетчбуком с многочисленными набросками рисунков и не была ни Сениной с её бешенным желанием деятельности, ни Долгоруковой с её лёгкостью общения. Склонившееся над белыми листами бумаги сосредоточенное лицо в море веснушек с красивым курносым носом и руки, привычно втыкающие наушник за наушником, прежде чем совсем оторваться от реальности — более чем привычная картина её жизни в классе. Аня прагматично существовала в коллективе, не особо вдаваясь в его особенности, детали или взаимоотношения окружающих людей, испытывая к ним ровно столько же интереса и симпатии, сколько могла бы испытывать к попутчикам в маршрутке, но её нельзя было и на секунду упрекнуть в бессердечии или циничности — абсолютное равнодушие и добровольная огражденность Зиминой никогда не переходили той черты, которую могла себе позволить Ящерицына или даже сам Кудрин. Аня знала и Вику с глубокого детства, по иронии судьбы попав с ней в один детский сад, а позже и на фигурное катание, с которого, правда, она вскоре ушла. Тем не менее между ними всегда царило полное понимание и более близкое общение, нежели могло сложиться у Зиминой с кем-нибудь другим, что можно было назвать в своем роде дружбой при крайней поверхностности Черновой и не особой эмоциональности Зиминой. Но даже рыжеволосая, не особо вдававшаяся во всю паутину непростых отношений подруги с её бывшим молодым человеком и в принципе в происходящие тогда события класса, помнила тот случайный момент, который попался ей на глаза двумя днями позже после расставания с Кудриным. Недалеко от их школы был большой покатый холм, на который они, ещё по детству идя домой, не раз забирались, устраивая настоящие снежные бои или где мальчишки в канун нового года втыкали петарды, хлопая те на свой страх и риск. Холм этот был своеобразной насыпью подземных гаражей и давно стал любимым местом посиделок после долгих часов учебы, даже при обилии битых на нем стекл, окурков и прочих непрезентабельных пейзажей. И тогда она с изумлением увидела следующую картину: буквально влетевшие на бугор Долгорукова и Сенина принялись разнимать вот-вот готовых переубивать друг друга бывших друзей, в то время как истерически орущего Пашку силой оттаскивала ещё и... Ящерицына! Кто знал чем могла закончиться эта история терпеливого молчания Шарапова, если бы не подоспевшие девушки... — Я тогда спустил на Пашку всех собак, — словно вторя её мыслям задумчиво пробормотал Кудрин. — Ну кто из вас тогда не вел себя как идиот, — пожала плечами та. Кудрин вздохнул, глядя на неё. Да, эмпатии Зиминой было не занимать. — Но давай будем честны, что ошибки были учтены и... — Почему ты тогда всё рассказала? — резко и прямо спросил её парень. Зимина замолчала, молча глядя на него около минуты. Он продолжил. — Почему не забила, как обычно? — Не знаю как ты, конечно, — после некоторой паузы начала она. Светло-рыжая прядь упрямо упала на лицо. Она подняла на него глаза, не выражавшие в эту минуту ни тени сомнения. — Но если моя подруга позволяет себе играть с чувствами других людей, стравливая двух друзей, лишь бы понаблюдать за тем, как они готовы переубивать друг друга, то я не ищу такой дружбы. Да, возможно с позиции наших с ней отношений ваша история не имеет никакого значения, но знаешь, я очень хорошо помню её смех. Тогда, когда я рассказала, что Пашка едва не загрыз тебя на тех чертовых гаражах, — она покачала головой на его немигающий внимательный взгляд. — А я предпочитаю не общаться с людьми, которые нарушают мои собственные принципы, — с расстановкой завершила она более чем твердо, лаконично и спокойно. — И если так уж вышло, что наши мнения не совпадают... значит и ладно, — она просто пожала плечами, словно за ними не было тех долгих лет дружбы и общения с Черновой. Она отнюдь не юлила перед Кириллом. Аня любила людей, но больше них она любила себя. — Я может и не могу тебя понять в... чувственном плане, но я прекрасно понимаю, что может испытывать человек, с которым заводили отношения только чтобы посмотреть как скоро он будет готов задушить своего друга из ревности, — красноречивый взгляд зеленоватых глаз прямо буравил Кудрина и тот, впервые не выдержав, опустил глаза на шахматную доску. Разговор был закончен. Фигура ступила на клетку вперед. *** — ... данный храм строился на протяжении долгих двадцати четырех лет и наконец был открыт в 1907 году при стечении большого количества народа в присутствии царской фамилии. Храм Спаса на крови уникален тем, что был построен ровно на месте последнего, рокового покушения на государя Императора Александра Второго, который был смертельно ранен здесь 1 марта 1881 года бомбой народовольца Гриневицкого, — вещал ярко-малиновый род невысокой женщины-экскурсовода, пока огромная толпа детей в тяжелой тишине передвигалась по холодным гранитным плитам канала Грибоедова, или, как иначе, Екатерининского канала. — А сколько всего было совершено покушений? — поинтересовался кто-то из толпы, на что женщина расплылась в довольной улыбке. — Говорят, словно за четырнадцать лет до смерти императора одна гадалка предсказала ему, что шесть раз его жизнь будет висеть на волоске, а сам он на седьмой раз покинет этот мир. На самом же деле покушений было куда больше, но мы не можем осуждать такую неточность. Продолжим, данный храм... — Таня? — осторожный голос Пашки прозвучал где-то сзади в каком-то непонятном полусне, раздавшись разноголосым эхом. Долгорукова слушала экскурсовода вполуха, слабо успевая следить и за тем, что происходило на этом канале несколько лет назад, и в каком стиле был построен великолепный храм, находящийся буквально в паре шагов от них. Ей было дурно. — Всё хорошо? — Нет, голова что-то разболелась, — пробормотала девушка, на несколько мгновений закрывая лицо ладонями. Пашка, что-то махнув Кудрину, отстал от толпы. — Может духота в автобусе... — Или ты просто не любишь историю, — подытожил парень, на что та слабо улыбнулась. — Что поделать, я не Маша, — усмехнулась она, оборачиваясь на идущую впереди толпу, где виднелся голубой помпон шапки Сениной. Замерев, та едва ли дышала, улавливая даже малейшее слово о постройке грандиозного сооружения и то и дело вставляя некоторые реплики в возбужденную речь экскурсовода. За эту поездку они как минимум раз десять успели вступить в исторические диспуты, что вызывало у женщины с малиновым ртом дикий, буквально детский восторг при такой любознательности и начитанности. Но она мало знала Сенину из их коротких препирательств так, как её знала та же Долгорукова, за одиннадцать лет более чем видевшая насколько та бредила этим городом и что сейчас творилось у неё внутри при виде золотых куполов церквей, гранитных мостовых и упоминаний царей. — Уверен, к концу поездки она её доведет, — покачал головой Пашка, также наблюдая за одноклассницей. — Хотя... — Судя по всему у неё такой же дикий восторг при виде этих булыжников, — слабо пробормотала она, кладя голову на каменные ограждения канала. Адская боль в висках не унималась, с каждой секундой делая звук кувалды всё сильнее и сильнее. — Черт, да что же такое... — Давай я у Катьки лекарства спрошу, — и, не слушая дальнейших отказов, он быстро метнулся в сторону классной руководительницы. Впрочем, сил у Долгоруковой отпираться тоже не было. Да, она узнала бы этот канал из тысячи похожих — это было то самое проклятое место из злосчастного сна. Только теперь вдалеке виднелись красивые яркие шпили собора в русском стиле, того самого, о котором пятью минутами ранее так старательно рассказывала женщина-экскурсовод. На секунду подняв голову, она взглянула в холодную и медленную гладь воды канала, изучая собственное изнеможденное выражение лица. Мелкая фигура Шарапова возникла рядом и, не долго думая, девушка тут же заглотила предложенную таблетку. — Теперь только ждать, спасибо, — выдохнула она и благодарно взглянула на одноклассника. Взгляд ее скользнул по мостовой и тяжелым барьерам канала, пока не уперся в невыразимо пестрое пятно на фоне остального серого пейзажа северной столицы. Вдоль канала с каким-то понурым видом прохаживалась немолодая цыганка, с перевязанным вокруг головы голубым платом и усеянная редким рядом монистов. Словно почувствовав неладное, женщина подняла смуглое, ещё не морщинистое лицо на Долгорукову и еле заметно улыбнулась. — Даже здесь цыгане... — Ты о чем? — не понял Шарапов, на что Долгорукова только махнула ему куда-то в сторону. — Не понимаю. — Ну вот же, ты чего, — она протянула куда-то вперед ладонь, где на неё не отнимая взгляда смотрела незнакомка. — Цыганка, ты не видишь? — Не вижу, — честно признался Пашка. Он тщетно смотрел несколько минут на пустое место у противоположной стороны канала. Долгорукова пару мгновений тупо смотрела на него, после чего раздраженно отвернулась и от неизвестной, продолжавшей буравить ее уже чересчур любопытным взглядом, и от Пашки. — Шутите всё, — фыркнула она и недовольно зашагала вперед, пока Пашка также внимательно всматривался в пустой воздух. Наконец, потеряв попытку понять, что та имела ввиду, он кинулся вслед за группой, от которой безнадежно отстал. На мостовой никого не было... *** — Итак, мы с вами находимся именно на том самом месте, где 1 марта 1881 года прогремело одновременно два мощных взрыва народовольцев. Позади меня вы можете видеть сень, которая является специальным архитектурным сооружением, включающим в себя фрагмент решетки канала и мостовой, на которой можно заметить запекшиеся следы крови покойного императора. Именно на это место упал смертельно раненый государь Император Александр Второй, который скончался уже в Зимнем Дворце спустя два часа. Примечательно, что после первого взрыва, прогремевшего на мостовой, император остался цел и невредим, а преступника удалось задержать. Однако на все увещевания охраны покинуть место покушения, Александр отказался и странно медлил, хотя, как мы с вами понимаем, не мог не осознавать того, что рядом могли находиться ещё бомбисты. Это и оказалось его роковой ошибкой. Второй удар бомбы, кинутой ему под ноги, оказался последним не только в его жизни, но и в судьбе России, — рассказывала женщина не без явного удовольствия, приносимого ей любимым делом. Толпа подростков окончательно затихла и внимательно, насколько это было возможно, слушала маленький экскурс в русскую историю. Знаменитая сень в розовой родонитовой ограде находилась за позолоченными турникетами в нескольких шагах от ребят, пытавшихся со своих мест тщетно разглядеть рельеф той самой роковой набережной. Танечка Долгорукова неспешно прохаживалась вдоль росписных столбов храма, то и дело запрокидывая голову, наверное впервые в жизни не имея возможности оторвать взгляда от золотистых ликов святых. Девушка никогда не могла похвастаться особым интересом к архитектуре, живописи или той же истории, но сейчас, под этим громадным куполом, что-то внутри незнакомо переворачивалось с какой-то смесью искреннего восхищения и непонятного священного присутствия рядом, от которого в груди вставал твердый ком незнакомых ощущений. Наконец, опустив голову и нервно перебрав маленькими пальчиками по берету в руках, она подошла к классу, стараясь вслушаться в речь экскурсовода. — А туда можно пройти? — раздался где-то из толпы знакомый голос Дины Ящерицыной. Она на редкость внимательно слушала историю последнего покушения и этой необычной постройки. — К сожалению нет, сень закрыта от публики в целях сохранения культурного наследия, — огорчила присутствующих дама. — Поэтому единственное, что мы можем — любоваться этой чудесной работой, выполненной, кстати, только русскими мастерами... — Но почему тогда ту женщину пустили? — в полшепота спросила Танечка у стоящей рядом Маши Сениной. — Какую женщину? — нехотя оторвавшись от рассказа спросила девушка, но даже после того, как Долгорукова кивнула куда-то в сторону сени, она нахмурилась, повторив прежний вопрос. — Ну вот же, женщина, — нетерпеливо показала ей светловолосая тоненькой протянутой ручкой в сторону розовой ограды. Маленькие серые глазки Долгоруковой впились в темную фигуру, склонившуюся над еле видневшимися камнями канала. Ей было около тридцати лет, но даже при нескольких шагах, разделявших девушку от неизвестной, было видно, что она достаточно хороша собой даже несмотря на откровенно поникший, буквально траурный вид. Наряд незнакомки говорил ровно о том же — русые, чуть волнистые волосы её прикрывала разве что кружевная черная вуаль, которой она изредка прикрывала свое лицо, склоняя голову к родонитовой ограде. Руки её то и дело тянулись к лежащему на остатках мостовой алому кресту из гвоздик, который она поглаживала с каким-то отсутствующим лицом, после чего принималась вновь горько плакать, словно не замечая столпившихся школьников. — У нее что-то случилось, — пробормотала Долгорукова. От тихих рыданий неизвестной, едва ли не кидающейся на камень канала, ей становилось не по себе. Пышные оборки её траурного платья разметались по плитам собора. — И разве такое уже носят? — обратилась она к Сениной, которая обеспокоенно смотрела уже отнюдь не в сторону памятного места, а на саму Таню. Она никого не видела у мостовой, где погиб император. В конце концов не выдержав молчания собеседницы, Долгорукова на силу оторвалась от бедной вдовы, словно притягивающей ее взгляд, и недоуменно посмотрела на Сенину. — Таня, там никого нет, — осторожно проговорила Маша. Взгляд её принимал всё больше озабоченности, и рука девушки скользнула на лоб Долгоруковой, но, удовлетворившись, что жара нет, опустила её. Раздраженная вторым таким фокусом за день Танечка уже было хотела спустить всех собак на одноклассницу, но тут же остыла, увидев искреннее непонимание в её больших голубых глазах. Сенина не умела врать совершенно — это знали все. И сейчас, переведя взгляд назад к родонитовой ограде, с какой-то нарастающей внутри тревогой, Долгорукова... никого не увидела. — Что за чертовщина, — пробормотала она, тупо глядя на то место, где моментом ранее видела женщину в трауре. — Может на воздух? — предложила по прежнему обеспокоенная её самочувствием Сенина, но та отрицательно мотнула головой. У неё было прекрасное состояние. Нет, она точно не могла сойти с ума за такой короткий промежуток времени, а обычная таблетка от головы, взятая Пашкой у Екатерины Викторовны не могла произвести таких галлюцинаций — это было и так понятно и без лишних размышлений, но каждый раз возвращаясь к вопросу о том, откуда взялась и цыганка, и неизвестная в трауре, она оставляла его без ответа, продолжая обеспокоенно пересматриваться с Сениной. Долгорукова вновь повернула голову туда, где вдалеке алел красный крест из гвоздик и не заметив никого, облегченно вздохнула, наконец вернувшись к прежнему спокойствию, как вдруг, совершенно из ниоткуда та же женщина в черном возникла позади самого архитектурного сооружения. Теперь неизвестная не плакала — её бледное лицо было пугающе одухотворенно, и она не без сдержанного интереса рассматривала стоящих перед нею подростков, что-то выспрашивающих у экскурсовода. Наконец, словно заметив на себе чье-то внимание, она пронзительно посмотрела на Долгорукову. Так они стояли несколько секунд, не отнимая друг от друга глаз, как внутри Тани что-то надорвалось, с непонятным потоком лютого холода и вместе с нездоровым жаром разливаясь по всему телу. Вдруг неизвестная радостно всплеснула руками и, улыбнувшись, поманила её тонким пальчиком в черном сукне к себе. Словно не замечая всего остального, Долгорукова сделала шаг, потом ещё один, уже не слыша предостережающего голоса Сениной и не замечая того, как напрягся Шарапов, увидев её бледное, буквально помертвевшее лицо. Не дойдя до золотых столбов турникета, девушка как подкошенная рухнула на руки подоспевшему Пашке, уже не слыша ни поднявшихся вокруг нее криков, ни взволнованного голоса подбежавшей Маши... *** Черное покрывало открывшейся темноты засасывало с каждой минутой, утягивая в воронку всё глубже и глубже, пока в голове вертелись сотни тысяч мыслей, догадок и предположений, звучавших раскатистым и совершенно непонятным эхом, словно каждый домысел, хотя бы на секунду промелькнувший в её голове, тут же озвучивался неизвестным голосом вслух. Долгорукова более чем ясно ощущала свое тело, ещё хранившее следы накатившей до этого слабости, и прекрасно ощущала, что несмотря на кромешный мрак вокруг неё, под её ногами была твёрдая опора. — Ау! — неуверенно проговорила девушка. Собственные слова не отозвались прежним раскатистым эхом, сменившись могильной тишиной. Делая попытки нащупать что-то в кромешном темноте, та в который раз убедилась в абсолютно пустом пространстве вокруг неё. — Я умерла?.. — вполне очевидный в этом случае вопрос она произнесла в слух и невольно затряслась всем телом, не желая принимать то, что буквально вертелось на кончике языка. — Нет-нет, — она неверяще замотала головой, принявшись ходить взад и вперед в прежней мгле. — Я не могла... Все было хорошо, я не могла умереть, — скороговоркой бормотала она, пока не вздрогнула от послышавшегося откуда-то со стороны женского голоса. — Ты права, ты не умерла, — с расстановкой легкого акцента проговорили из темноты. Легкий щелчок — Долгорукова зажмурилась, на секунду закрыв лицо руками из-за забившего в лицо яркого света, но когда открыла глаза, ясно увидела перед собой и прежние стены храма, и росписной иконостас, и толпу одноклассников, неизвестно отчего скучковавшихся. — Вы чего? — спросила у стоящей рядом Ящерицыной, но та то ли сделала вид, то ли совсем не обратила на неё внимания. — Дин? Но та по прежнему не реагировала, взволнованно вглядываясь в центр толпы, где Долгорукова с ужасом увидела... себя, мертвенно бледную, с закрытыми веками, безвольно поникшую в руках присевшего Шарапова. Где-то рядом суетилась Екатерина Викторовна вместе с обеспокоенной женщиной-экскурсоводом, что-то говорившей про свежий воздух. — Не пугайся, — прежний голос со стороны заставил её отвернуться от непонятного зрелища. В паре шагов от эфемерной, невидимой никем фигуры Долгоруковой стояла уже видимая ею часом назад цыганка, которую так и не заметил Пашка. — Ты обязательно очнешься. — Что происходит? Кто вы такая? — раздраженная больше от непонимания происходящего, нежели от колющего внутри живота страха накинулась на неё Долгорукова. — Верните меня назад в мое тело. — Ну тише, тише, — проворковала она и улыбнулась. Теперь Таня могла спокойно рассмотреть внешний облик неизвестной, не без интереса глядя на звенящие на её алом поясе монеты, и причудливо обернутую вокруг головы косынку. Она была уже в достаточном возрасте, но морщины лежали на её смуглом лице едва заметной пленкой. В целом она имела очень добродушный вид, будто успокаивая Долгорукову после неясного обморока. Черные глаза-бусины равнодушно наблюдали за суматохой вокруг тела старшеклассницы. — Можешь быть спокойна, ничего плохого не случится, я тебе клянусь, — с прежней умиротворяющей расстановкой в мягком голосе продолжала она, медленно подходя к светловолосой. Танечка как и прежде настороженно смотрела на неё своими маленькими, близорукими глазами. — Что же, Долгорукова Татьяна Дмитриевна, думаю, вас нужно представить уже знакомой вам даме, — и, переводя внимание ничего не понимающей девушки куда-то в сторону, она указала ей кивком на застывшую в стороне иконостаса женскую фигуру, усердно осенявшую себя крестом и, только после окончания сего ритуала, обернувшуюся. Да, это была та самая несчастная, которая так убивалась у каменной ограды сени. Долгорукова не ошиблась в своем первом впечатлении — женщина и вправду была очень красива, как ей и показалось, и даже несмотря на выступившие темные мешки под её глазами и мертвенно-бледную кожу вызывала явную симпатию. — Хочу вам представить, светлейшая княгиня Екатерина Михайловна Юрьевская, — торжественно объявила ей цыганка, не без удовольствия заметив, что заинтересованная неизвестной и уже не такая напряженная Танечка, внимательно разглядывала её, после чего осторожно добавила. — Урожденная княжна Долгорукова... — Долгорукова? — на миг переведя загоревшиеся глаза на черноволосую цыганку и снова на княгиню, задала вопрос девушка. — Именно, — просто кивнула женщина, не решаясь покамест вдаваться в подробности этого интересного совпадения. Вскинув усыпанную родинками ладонь, она быстро щелкнула пальцами. Собор тут же исчез перед их глазами, по какому-то легкому мановению перенеся их в богато обставленную комнату с обилием позолоты. Долгорукова была далеко не первый раз в северной столице и не раз видела такое убранство в различных дворцах знати или в самих царских резиденциях, но видела те лишь через ограду турникетов, не смея прикоснуться к прошлой эпохе. Новоявленные знакомые же спокойно расхаживали по доисторическим декорациям, не обращая никакого внимания на роскошные предметы мебели, в то время как Таня не без интереса, как ребенок, то и дело трогала резную спинку стула. Наконец дамы медленно опустились в одиноко стоящие кресла, что покорно сделала и девушка. — Для начала скажу, что меня зовут Шукар. А теперь слушай меня внимательно и запоминай всё, что только можешь, — такой медленный и вкрадчивый голос цыганки запозал под кожу приятной полудрожью. — Ты прекрасно знаешь, что какое-то время в России правила династия Романовых, — она выждала легкую паузу, чтобы Долгорукова утвердительно кивнула головой. Она была не настолько плоха в истории. — Один из её представителей, император Александр Второй правил страной на протяжении долгих двадцати шести лет, освободил крестьян от гнета рабской зависимости, провёл ряд реформ... Впрочем, моя история совсем не об этом, — она перевела взгляд на сидящую в соседнем кресле княгиню, которая с каким-то странным, полным нежности и тепла выражением лица смотрела на смущенную Танечку. — У него было всё, кроме личного счастья, которое он, к сожалению, не смог обрести в браке со своей законной женой Марией Александровной. Она была... слишком далека от него, слишком чужда его характеру, хотя они прожили несколько добрых лет в полном понимании и согласии. Но так вышло, что Его Величество всем сердцем влюбился в одну очень прехорошенькую девушку, которая ответила ему пылкой взаимностью, — она не сводила глаз с княгини Юрьевской. — Их роман продолжался долгие годы, эта женщина родила ему четверых детей, из которых выжили трое. Они искренне любили друг друга и также сильно были осуждаемы всеми, насколько и были влюблены. Эта женщина — Екатерина Михайловна Долгорукая, — казалось бы, докончила цыганка и Танечка было пыталась что-то сказать, изумленно распахнув глаза, но та перебила её, не дав даже начать. — Ещё ранее, когда их роман только начинался, император пообещал Кате, что женится на ней, едва станет свободен перед Богом, и когда его несчастная жена скончалась, он выждал положенное время и женился на любимой женщине, — сделав акцент на предпоследнем слове она улыбнулась даме в трауре. Та слабо ответила ей полуизмученной улыбкой. — Она получила титул светлейшей княгини Юрьевской, как и их дети — Ольга, Георгий и Екатерина. Однако их счастье не было долгим и император вскоре был убит на Екатерининском канале поджидавшим его убийцей-террористом. Екатерину Юрьевскую никто не желал более видеть в России и потому вскоре она уехала заграницу, где учились и жили её дети. И ты, Таня, являешься её полной прапраправнучкой, — глядя в нахмуренное лицо девушки проговорила женщина и подала той руку. Неуверенно протянув маленькую ладошку женщине, Долгорукова встала, вслед за нею подходя к огромному зеркалу во весь рост, вмонтированному в стену. Еле слышный шелест траурного платья прозвучал где-то сзади и женская ладонь в черной перчатке легла на правое плечо молчавшей девятиклассницы. — Было бы намного проще тебе все рассказать, если бы твоя мама поведала тебе обо всем этом чуть раньше, — впервые заговорила Юрьевская. Голос у нее был чуть дребезжащий, ещё молодой и звонкий, с приятными низкими нотами. Она чуть сжала хрупкое плечико. — И мы бы не потревожили тебя, если бы не нуждались в твоей помощи прямо сейчас. И если бы ты не нуждалась в нас. — В какой помощи? — девушка слабо успевала следить за все более и более перестающими напоминать реальность событиями. Новоявленная родственница, какая-то призрачная кровная связь с правящей династией в России не укладывались в голове от слова совсем, все больше наводя мысли о сумасшедшем доме, но вспоминая собственное безжизненное тело там, в соборе, она всё больше гнала от себя реальные, объяснимые причины. Сейчас она не имела дела с чем-то логичным, что могла обосновать, и эта рука, и стоящая чуть поодаль цыганка явно не были пустым плодом воображения. — Ты помнишь бабу Наташу? — тихо спросила её Юрьевская, аккуратно запуская изящные пальцы в пшеничную волну волос девушки. Долгорукова отрицательно мотнула головой — баба Наташа или же Наталья Долгорукова, была родной сестрой её и ныне здравствующего дедушки, но Таня никак не могла её помнить, так как добродушная и странная старуха скончалась ровно в год её рождения. Она не раз слышала рассказы от пожилого деда Григория Михайловича о том, какой восхитительной была в свое время эта жизнерадостная женщина, на которую сама Таня, как все говорили, была чудовищно похожа... — Дедушка говорил, что у нее были серьезные проблемы со здоровьем, — чуть замешкавшись проговорила Долгорукова. В их семье вообще было непринято как-либо говорить о Наталье, хотя сама Танечка по детству задавала уйму вопросов о судьбе такой доброй в рассказах любимого дедушки сестры. — Я видела её, — ответила Екатерина, тут же погрустнев. — Прекрасная была женщина... — Нет ничего ужаснее, чем отец, отвернувшийся от своих детей, — проговорила стоящая неподалёку цыганка. Вдруг вспыхнувшее лицо княгини с каким-то неприятным огнем в голубых глазах резко повернулось в её сторону. — И рано или поздно Господь за это наказывает, но как правило не тех, кто в этом виноват, — в ответ на красноречивое вопросительное выражение Танечки, она сделала шаг вперёд и метнула руку в сторону отражения в золотой раме, где стояла миниатюрная маленькая девушка и немногим высокая женщина в черном. — Баба Наташа, как ты выражаешься, умерла в психиатрической клинике, до конца жизни преследуемая теми самими галлюцинациями, которые сегодня видела ты. Все женщины вашей семьи были отданы на это с самого рождения. И баба Наташа начала их видеть незадолго до своего шестнадцатилетия. Как и ты. — Я тоже умру... так? — с возрастающей в голосе паникой спросила Танечка с уже подходящими на глаза слезами. Она не хотела этого. Нет. Этого не должно было происходить и не могло. — Я тоже сойду с ума? — Это может произойти, — не стала увиливать и тщетно успокаивать её цыганка. — Забота мертвых подчас бывает слишком удушающей для живых людей. Те, о ком думали перед смертью, навсегда будут чувствовать их рядом с собою. И когда Александр Второй был уже тяжело ранен, он думал на мостовой отнюдь не о том, кто ему будет наследовать на престоле, а о том, что будет переживать его вторая семья после его гибели. Он боялся не столько того, что они будут брошены на произвол судьбы, сколько того, чтобы они не повторили судьбу своего отца и матери. Чтобы они любили и были любимы, — она вдруг невесело усмехнулась. — Самые грешные люди подчас более обеспокоены чистотой и судьбой своих близких, потому что боятся, что тех настигнет наказание, которое когда-то не настигло их. И как бы то ни было Александра всегда мучили слова о том, что его грешная любовь к княгине Юрьевской запятнала судьбу его детей. Что его дети будут также страдать, как когда-то страдала его покинутая законная жена, — она внимательно смотрела отнюдь не на маленькую Танечку, а на стоящую позади неё Юрьевскую, с какой-то презрительной гримасой слушавшую речь цыганки. — Именно поэтому женщины из рода Долгоруковых-Юрьевских никогда так и не были счастливы по настоящему. Впрочем, как и мужчины. — Но ведь это как-то должно сниматься, — не понимала девушка. — Если это что-то сродни магии, проклятию... я не особо разбираюсь, но ведь наверняка есть способы всё это исправить. — Сестра твоего деда как раз пыталась это сделать. Многие годы назад мы также пришли к ней, как к тебе, и она согласилась закончить эту цикличность, но... —...сошла с ума, — закончила за неё стоящая Юрьевская. Они молчали, молчала и Таня, не в силах что-либо сказать и наверное за всё это время вообще растерявшая способность удивляться от груза всех событий. — То есть, я ничего не могу сделать? — обреченно спросила она в абсолютной тишине. — Всё так и продолжится? — Послушай, — Юрьевская вдруг развернула её к себе и встряхнула как следует. — Если бы ты ничего не могла исправить, мы бы не встретились, слышишь? Ты должна попытаться всё это предотвратить, — она заглянула в её блестящие от слез глаза. Таня кивнула. — Ты как и Наталья отправишься в прошлое, мы скажем, что тебе нужно делать. Если сделаешь все, как следует — все поправится. — В прошлое? — Да, в прошлое, — подтвердила цыганка в ответ на её изумленный взгляд. — Есть два способа помешать всему этому: первый — найти катализатор, бомбу, которая запустила весь этот процесс и предотвратить всё, и второй — достать карманные часы твоего прапрапрадеда, которые были на нем в день его гибели. На них должна быть вмятина после удара бомбы, — объяснила Шукар. — Нет, нет, — отрицательно замотала головой Танечка и подняла было руки в знак решительного протеста. Она отошла от мрачной фигуры родственницы и попятилась назад. — Вы определённо обе свихнулись, — она покачала головой. — Никакому человеку в здравом уме и трезвом рассудке не придет в голову отправлять школьницу в эту временную западню. Я даже дат правления этого Александра не знаю, а вы мне говорите о каком-то проклятии, каких-то чарах и покушениях, — едва ли не плача проговорила она. И нет, Долгорукова абсолютно не лукавила — она была на грани истерики, впервые за весь разговор дав волю подавляемым эмоциям. — Вы хотите, чтобы я также сошла с ума? Или умерла от рук какого-нибудь убийцы? Это не снятие проклятия, это натуральное самоубийство, отправлять меня одну. — Татьяна, — голос цыганки из прежнего мягкого тона стал ледяным. Она сурово посмотрела на девушку из-под черных бровей, когда та беспомощно расплакалась, не в силах сдерживать нахлынувшие чувства. Она в два прыжка оказалась подле неё и несмотря на её отчаянные отмахивания, встряхнула, что есть силы. Тёмные, магнетические глаза цыганки тут же заставили её успокоиться. — Послушай, ты не отправишься туда одна. Этого нельзя делать, ни в коем случае. Наталья потому и сошла тогда с ума, что с нею никого не было. Она просто не выдержала напряжения, не поняла, что расшатанная там психика перенесется с ней сюда в троекратном размере, — она снова встряхнула её и строго посмотрела. — Соберись! При переносе тебя туда заработает временная петля, которая возвратит тебя сюда, назад, в тот момент, в который ты и исчезла. Никто даже не поймет, что произошло. Для всех остальных все те пятнадцать лет будут равны только одной секунде, не более. Ты вернешься назад, к своей маме, к своему классу. Ты можешь выбрать кого угодно, кто отправится туда с тобой, — она продолжила уже более смягченно, видя, что девушка нехотя, но успокоилась. — Даже если тебя убьют там... ты всё равно вернешься назад домой, но просто не вспомнишь ничего, что было с тобою в том времени. Все события просто сотрутся из твоей головы. — Но я же тогда не сниму проклятья... — Там останутся те люди, которых ты возьмёшь с собой, они в любом случае сделают то, что нужно, — успокоила её Шукар. — Хорошо, но почему именно я? Разве Романовых осталось так мало? Вы же сами сказали, что у Екатерины Михайловны и императора было трое детей. Почему их потомки не могут заняться этим? Почему именно я? — град вопросов продолжал сыпаться и сыпаться взвинченным на пределе голосом. — Только бастард по настоящему поймет бастарда, — проговорила цыганка. Она легонько поманила её к зеркалу и, когда та встала перед ровной поверхностью золотой рамы, легонько провела рукой в воздухе. Зеркало, словно экран, отразило небольшую комнату, обставленную откровенно дурно и напоминающую придорожный мотель. В кровати, стыдливо обернувшись в белоснежную простыню, со слезами на глазах сидела женщина, не обращая внимания на мужчину, осыпавшего поцелуями её обнаженные покатые плечи. — Одна из дочерей княгини Юрьевской и Александра, тоже Екатерина, когда-то без памяти влюбилась в молодого князя Барятинского. Окрыленная, она конечно вышла за него замуж, но к великому сожалению сердце князя уже было занято певицей Линой Кавальери. Бедняжка как только не пыталась отвоевать Барятинского: она покрасила волосы, полностью сменила облик, чтобы хоть на миллиметр приблизиться к образу любовницы, но... это было бесполезно. В конце концов на одном из петербургских вечеров она без умолку флиртовала с неким поручиком, теша себя надеждой, что взбешенный муж хоть как-то обратит на неё внимание, но... сложно представить с какими слезами Екатерина проснулась на следующее утро в постели со своим единственным за всю жизнь любовником. Она никогда не смогла простить себя за ту ночь, — прошептала Шукар. Экран погас, как и образ темноволосой женщины в слезах. — И к её несчастью, эта минутная слабость стоила ей слишком дорого. Екатерина родила... мальчика, которого нарекли Михаилом и спешно отослали к родственникам поручика. Впрочем, никто так и не узнал о существовании этого ребенка, даже его родная бабушка, княгиня Юрьевская. Сама же Екатерина после рождения внебрачного сына больше не расставалась с мужем, словно в наказание покорно следуя за ним и его любовницей, и везде появляясь вместе с ними... — Что потом стало с этим малышом? — еле слышно спросила Долгорукова. Цыганка понимающе переглянулась с ней, уловив её тревогу. — Он благополучно жил у своей бабушки, матери отца, вплоть до своего пятилетия, после чего его отдали на попечение какой-то родственнице, в революцию благополучно вышедшую замуж и скрывшую дворянскую фамилию этого несчастного ребенка под фамилией мужа. Поручик к тому моменту умер, власть в стране сменилась и никто не мог знать о происхождении этого мальчика. Михаил умрет позже, в битве за Берлин, чуть-чуть не дойдя до победного конца. Его дети Григорий и Наталья только в начале семидесятых сменят свою фамилию и станут... — Долгорукими, — докончила за неё Таня. Она молчала, усердно пытаясь уложить в складках сознания только что услышанное. Дальше ей не нужно было говорить, что случилось с потомками этого внебрачного отпрыска, она уже и сама знала, что спустя несколько лет после смены фамилии у Григория Михайловича родится очаровательная дочурка, которая в свою очередь на двадцать девятом году своей жизни родит в далеком Оренбурге маленькую светловолосую девочку, которую назовет Татьяной... — Хорошо, что будет, если я не отправлюсь туда? — после долгой паузу спросила девушка, возвращая взгляд на цыганку. — История будет повторяться до тех пор, пока одна из женщин наконец не прекратит эту череду. У твоей семьи слишком тесная связь с предками, чтобы не сойти с ума и спокойно жить дальше с этим проклятьем. — То есть... — То есть пример сестры твоего деда не единственный, какой может случиться даже без отправки в прошлое. Когда-то давно твоя мать отказалась от попытки исправить положение, — черноволосая выдержала паузу. — Но не мне тебе рассказывать про твоего отца... — Мне нужно время подумать, — неуверенно проговорила и без того обессиленная Таня. Она врала и это понимали рядом стоящие с ней женщины — выбора у Долгоруковой не было. — Вы клянетесь, что я вернусь назад? Что я останусь жива? — Если не отправишься туда одна, — уточнила Шукар. — Временная петля всегда работает в две стороны. Наталья не рассчитала своих душевных сил и потому вернулась назад с явными повреждениями. Если с тобой там что-то произойдёт намного хуже и никого из твоего мира в этот момент не окажется рядом, то ты просто пропадёшь. Без вести. Татьяна, не выдержав, расхохоталась во весь голос. Истерический хохот сотряс высокие потолки с лепниной. Нет, у неё не было выхода. Никакого. — Я согласна, — чуть успокоившись и отерев лицо горячими ладонями, решительно сказала девушка. Юрьевская, все это время смотревшая куда-то в пустоту, словно очнулась. — Но если со мной никто не захочет перемещаться? — Можешь не переживать, — остудила её пыл спокойная и довольная Шукар. Звон монистов снова заполонил пространство комнаты. — Это меньшее, что тебя должно сейчас волновать. Теперь тебе надо просыпаться... просыпаться... *** — Она сама не своя, — еле слышный шепот отрывками долетал до невнимательного слуха. Неплотно прикрыв дверь, где-то в холле раздавался не на шутку встревоженный голос Сениной, то и дело заглядывавшей в узкую щель номера, где на кровати, поджав ноги под себя, с абсолютно пустым и отсутствующим видом сидела Долгорукова, уставившись в одну точку где-то на стене. Было около семи часов, когда они благополучно вернулись в отель после изнурительного во всех смыслах дня. Только что вернувшаяся с ужина Маша как и часом ранее обнаружила Таню в прежней позе, словно та вовсе перестала как-либо двигаться, застыв, как безмолвная статуя. На все заботливые увещевания Сениной, блондинка только растерянно мотала головой и серым, глухим голосом просила оставить её наедине со своими мыслями. Маша, за столько лет привыкшая к абсолютно любому отношению, конечно ретировалась из номера, но попыток расшевелить Таню не оставляла. Захлопнув дверь номера, она развернулась к выжидательно стоящему Шарапову. Он, как и она, весь оставшийся день не покидал Долгорукову, молчавшую с самого обморока в храма и обеспокоенно расспрашивал Сенину о малейшей перемене с девушкой каждый час. Да, Таня очнулась достаточно быстро, что-то неразборчиво объяснив про какие-то проблемы с давлением, перенапряжением и усталостью, чего никто и никогда за ней не замечал, и на силу уговорила было готовую звонить её матери классную руководительницу не портить экскурсию и продолжить как ни в чем не бывало. Сказано — сделано, и вскоре класс уже разъезжал в постоянном гомоне в длинном экскурсионном автобусе, то и дело обращая двадцать с лишним голов на новый, пробегавший за окнами шедевр архитектуры. Но Долгорукова уже не слушала ни пылкую речь дамы с ярко-малиновым ртом, пробыв в совершенном молчании до самого прибытия в отель, где также не вышла к ужину, сославшись на плохое самочувствие. Такая разительная перемена по сравнению с сегодняшним утром не укладывалась в голове Шарапова даже будь Долгорукова при смерти — ему казалось, что он знал её как облупленную, и потому ни разу в жизни бы не поверил, что минутная слабость могла как-либо лишить девушку и чувства юмора, и желания разговаривать с кем-либо. — Я не знаю, — в абсолютном непонимании развела руками Сенина, едва дверь номера плотно захлопнулась. — Я сказала Дине, чтобы она пока что не трогала её... Сначала эти галлюцинации, потом это... — Галлюцинации? — уточнил Пашка. Он живо вспомнил случай у канала и как Таня удивительно долго рассматривала невидимую цыганку. — Она что-то увидела? — и Маша с точностью пересказала ему всё, что произошло в храме за несколько минут до обморока, в свою очередь выслушав то, что уже слышал Шарапов от Долгоруковой там, на канале. Они оба замолчали в невеселых мыслях о резком сумасшествии девушки. Тут в конце коридора показалась худощавая фигура Дианы Ящерицыной — сегодня она впервые была в прекрасном расположении духа, даже ни разу не огрызнувшись за весь день с Шараповым, что было в разы удивительнее произошедших с Таней событий. — Как наша больная? — участливо спросила она Сенину, на что та не слишком многообещающе поморщилась. — Есть не планирует? — Как и разговаривать, — мрачно ответила ей девушка и они снова замолчали, не зная, что делать дальше. Вдруг дверь номера легко распахнулась и на пороге возникла неожиданно бодрая фигура сегодняшней больной. На лице Долгоруковой не было ни малейшего признака болезненности, слабости или прежней отрешенности от всего мира. Её маленькие, чуть раскосые серые глазки быстро обегали лицо за лицом стоящих перед нею одноклассников. — Думаю, нам нужно поговорить, — с расстановкой, также весело сказала она и рассмеялась, глядя на их шокированные лица. — Заходите же. Ящерицына и Сенина переглянулись, словно чтобы войти в собственный номер им требовалось отдельное приглашение и наконец сделали нерешительный шаг, наблюдая за тем, как миниатюрное тело Танечки со всей силы плюхнулось на мягкий матрац постели. Предупредительно закрыв дверь, Шарапов осторожно присел на край кровати рядом с притихшими девочками. Долгорукова была явно возбуждена неизвестно каким событием, произошедшим с ней за те десять минут, пока они стояли. — Да, я понимаю, всё это выглядит максимально странно, вы наверняка считаете, что я сошла с ума, — протянула было она и слишком поспешные отрицательные кивки ребят заставили её иронично улыбнуться. — Можете мне не врать, у вас это плохо получается. Честно, я бы на вашем месте подумала ровно то же самое... особенно, учитывая то, о чем мы сейчас будем говорить, — она на минутку задумалась, чуть склонив светлую головку на бок, и тяжело вздохнула. Да, всё то время после своего разговора с Юрьевской и Шукар, она не могла думать о чем-либо ином кроме предстоящего путешествия. Глядя всё это время в одну точку, вихрем мыслей в голове проносясь по списку нынешних одноклассников, она понятия не имела кого ей стоило брать, а кого нет. И даже сейчас, продолжая буравить сидящих перед нею самых близких в какой-то мере людей за всё это путешествие, она понятия не имела как говорить им то, что даже для неё казалось бредом сумасшедшего. — Я очень прошу вас, чтобы вы выслушали меня максимально спокойно, — медленно произнесла она и снова издала глубокий вздох, пытаясь понять, как осторожнее подступиться в щекотливому вопросу. — Представьте такую вещь, что вам бы предложили перенестись в прошлое... скажем, в век девятнадцатый. Как бы повели себя вы? — меж ними повисла долгая пауза. — Ну если пофантазировать, — наконец проговорил задумчивый Шарапов. — Я бы точно согласился. Почему бы и нет? — глаза его авантюрно блеснули. — По крайней мере это лучше, чем сидеть на алгебре у Людмилы Григорьевны. — Смотря в какое время, — осторожно ответила Сенина, но по её заинтригованному взгляду было видно, что это была далеко не первая её фантазия на эту тему, хотя она всеми силами пыталась держать эмоции при себе. — Ну и конечно, если мне пообещают, что я останусь жива... — Это красивые платья, офицеры в мундирах, — закатила в явном удовольствии свои темные глаза Ящерицына. Да, она не разделяла исторического восторга Сениной, но сама перспектива плыть по залу в сопровождении кавалеров сводила её с ума. — Все на тебя смотрят, поклонники дарят тебе цветы и ах, — она картинно приложила ладонь к голове и откинула голову назад. — устраивают дуэли ради тебя. — Что такого притягательного в том, чтобы собирать после себя трупы, — заерзал Шарапов и ехидно улыбнулся. — Или вам женщинам лишь бы кто-то умирал ради вашей красоты? — Я хочу, чтобы вы отправились вместе со мной в прошлое, — резко останавливая готовую начаться перепалку, проговорила Долгорукова. Было недобро вспыхнувшие на парня глаза Динки изумлённо обернулись на девушку. Яростно закусив губу, та молча смотрела на них. — Я не шучу. — У тебя температура, — покачала головой Сенина и тут же метнулась в сторону светловолосой. Та покорно дала пощупать свой лоб и убедиться, что с ней всё более чем в порядке, не считая абсолютно безумных предложений. — У меня нет ни жара, ни сдвига по фазе, — саркастично заметила она. — Сомневаюсь, что я даже при всей изобретальности смогла бы такое сочинить. Да, я понимаю, это звучит безумно... — Ты не представляешь насколько, — сухо ответила ей Дина, на что Долгорукова только развела руками, как бы говоря, что с этим она ничего поделать не может. — Ты же понимаешь, что это звучит как какой-нибудь исторический роман, который читает Машка? — Я их не... — принялась было Сенина, но ту перебили. Долгорукова, стараясь говорить спокойно, насколько это было возможно в нынешней ситуации, поведала и историю своего рождения, и возложенную на неё миссию. По окончании этого долгого и муторного рассказа, в комнате вновь воцарилась полнейшая тишина. Все обдумывали эту, с одной стороны, полнейшую нелепицу и вместе с тем слишком красочный для выдумки и розыгрыша рассказ. — А я тебе верю, — наконец решив нарушить затянувшуюся тишину раздался голос Маши Сениной. Глаза её загорелись. Она не сводила взгляда с облегченно вздохнувшей Долгоруковой, которая благодарно ей кивнула. — Ты сейчас это серьезно? — накинулась на неё Ящерицына. Она смотрела на нее как на вторую сумасшедшую в этой комнате. — Ты поверишь в этот полнейший бред? — Окей, то есть ты считаешь, что Таня, которая по истории России знает от силы дату крещения Руси, вообще способна это выдумать? — она прищурилась, продолжая прорезать подругу таким же взглядом, каким та смотрела на неё саму. Таня обреченно пожала плечами, как бы давая понять, что отсутствия любви к истории она не скрывает. — Я понимаю ещё если бы такое рассказала я. Тут бы даже обижаться на то, что меня обозвали сумасшедшей не стоило бы, — уже горячилась она, напоминая старый чайник, крышка которого уже была готова вот-вот подлететь под потолок с бьющимся из него паром и кипятком. Сенина умела и терпеть, и молчать, доходя в этом своем умении подчас до полного самоунижения и абсурда, как это постоянно случалось в их отношениях с Ящерицыной, но она мгновенно взрывалась едва кто-нибудь, хотя бы легким намёком ставил под сомнение слова человека, к которому она так или иначе была привязана. И сейчас речь касалась отнюдь даже не её простой человеческой симпатии к Долгоруковой, которая была одной из немногих, кто правда уважал и ценил её, относясь не как к ходячей энциклопедии или "золотому голосу класса". Почувствуй она хотя бы каплю вымысла в словах Тани, она бы не задумываясь отдала ту на растерзание Ящерицыной, сохраняя привычный нейтралитет, но Сенина всегда чувствовала ту тонкую грань за которой начинались собственные домыслы людей и заканчивалась чистая правда. И даже если на всё бахвальство Дины она могла соглашающе покивать головой, то всё равно прекрасно знала и чувствовала, где та могла приврать для особой красоты. А как правило, Ящерицына делала это постоянно. Именно поэтому сейчас Сенина сидела уже не с прежним кротким и молчаливым видом, металлическим голосом продолжая свою речь и не давала подруге вставить и слово. — Чтобы выдумать, нужны хотя бы какие-то познания, а насколько я помню, на экскурсии нам ничего не говорили про вторую семью императора. Скажи мне на милость, откуда у Тани это могло вообще всплыть в голове? — язвительно спросила она Ящерицыну. Та уже молчала, потеряв всякую попытку перебить девушку и прогнуть свою линию. Они продолжали пилить друг друга страшными взглядами, словно ни Шарапова, ни Долгоруковой в комнате не было. — Если Таня может подкрепить свои слова чем-то весомым... — Я могу, — твердо сказала Танечка и серьезно посмотрела на Машу. Она была безумно счастлива, что та поверила ей даже несмотря на полный сумбур ею сказанного, ведь за все те долгие часы раздумий она прекрасно знала разве что фамилию только одного человека, которого была обязана взять с собой — и этим человеком именно Сенина. Машу Сенину невозможно было описать настолько, сколько она была реальным человеком, со своими слабостями и недостатками и не знай автор её лично, при рассказе других людей он бы наверняка заподозрил их в явном приукрашивании или даже лести в сторону этой уж слишком идеальной девушки по их словам. Но стоит отдать должное Сениной — сложно было бы найти более разностороннего и талантливого человека, нежели она. Немногим выше Тани, с неизменным лохматым хвостиком и округлым, приятным и постоянно оживленным, почти возбужденным лицом, её можно было с точностью назвать очень даже красивой, даже несмотря на острую сыпь, остающуюся на её щеках бурыми пятнами и шрамами, отчего она ещё больше становилась неуверенной в себе и даже не пыталась как-либо выделиться в одежде или внешности, с полной убежденностью в том, что это просто бесполезно в её случае. Эта тотальная неуверенность чувствовалась и в каждом её движении, ещё больше усугубляя легкую полноту, которая впрочем её очень даже красила, а потому Машу мало можно было назвать образцом грации и изящества. Человеком она была абсолютно неспортивным, заслужив в классе не слишком приятное, но отчасти даже справедливое прозвище "бревна". Тем не менее неуверенность эта, проявлявшаяся во всём её поведении, движениях и общении с людьми, никаким образом не перекидывалась на два пункта её жизни, остающихся неизменными несмотря на кучу комплексов, постоянно возрастающих от едких замечаний Ящерицыной, — историю и сцену, где она уже давно научилась играть непоколебимую уверенность. Она прекрасно разбиралась в живописи, архитектуре, прекрасно писала, порываясь несколько раз даже сесть за книги и обожала классическую музыку, в противовес одноклассникам совершенно не имея и малейшего понятия о новинках и современных исполнителях, и в целом мало подходила для мира, в котором она так разительно отличалась и существовала, довольно часто высмеиваемая и за "не те" увлечения, и за излишнюю наивность, как казалось остальным. Но наивность была последним, чем она обладала. За столько лет молчания, подколов, титанических усилий и терпения Маша давно уже свыклась с положением, придя к выводу, что вряд ли ей когда-либо удастся хотя бы на каплю прибавить к себе той свободы выражения, какой обладала Ящерицына или хотя бы простой способностью постоять за себя. Вместо этого она с головой уходила в чтение книг, а именно в свою единственную страсть, какая только могла быть в жизни этого подростка — в историю. Обладая абсолютными энциклопедическими познаниями она без привычного страха спорила на уроках с преподавателями, часто заставляя их только разводить в незнании руками и после невольно шептаться по учительским каморкам за чашкой чая, то и дело вызывая её мать на школьные собрания, чтобы в очередной раз... беспомощно развести руками, даже при болезненном самолюбии признавая абсолютную власть этой маленькой лохматой девочки на единственном поле боя, где она чувствовала себя уверенно. Но вряд ли кто-либо из них хотя бы отдаленно понимал то, насколько она была связана с этими картами морских сражений, диспозиций Отечественной войны или бесчисленным количеством портретов исторических лиц, с добрых пяти лет пожирая книгу за книгой и не в силах объяснить свою фанатичную тягу и к загадочным смертям, которые раз за разом волновали её возбужденный ум, и к смущающим познаниям в области амурных похождений великих императоров и пылких императриц, с которых собственно она и начала когда-то свою заинтересованность к истории, без труда запоминая даже самые мельчайшие подробности, сочетая в себе какую-то нездоровую одержимость с крайним мистицизмом... — Вы можете мне не верить, но я могу это доказать, — произнесла Долгорукова, глядя на крайне задумчивого Шарапова, который, казалось, совсем не слушал её, и на хмурую Дину. — Шукар сказала, чтобы я была готова отправиться уже в полночь, она сама придет ко мне и вы всё увидите. Если этого не произойдет... вы можете хоть сразу бежать к Екатерине Викторовне и говорить о том, что я сошла с ума, — после некоторой паузы добавила она. Все поняли — она далеко не шутила. — Если это всё правда, — замешкавшись начала Ящерицына, стараясь сохранить прежний презрительный тон и не выдать своего интереса. — Я в принципе могу с тобой отправиться. Я слишком люблю приключения, чтобы просто оставить вас одних. — Паша? — обратилась светловолосая с явной надеждой к Шарапову. Тот вдруг весело закивал, до сих пор не понимая чью сторону он разделял в этом случае и не сошел ли с ума сам. — А почему бы и нет? — пожал он плечами, улыбнувшись во все два ряда зубов. Он мало задумывался над откровенными опасностями, какие их вообще могли ожидать там, во времени, о котором он не имел ни малейшего понятия. — В конце концов не оставлять же вас одних, без мужской помощи. Я и Кирилла прихвачу! — возбужденно воскликнул он, на что остальные только усмехнулись, представив как прежнее каменное выражение известного скептика-Кудрина словит сразу все порции шока. И понять его в этой ситуации можно было ещё как... — Тогда решено...? — не слишком уверенно спросила Долгорукова, пожалуй, обращаясь разве что к Сениной, которая угрюмо молчала, прокручивая в голове всё, что в худшем случае могло с ними случиться там... Но даже далеко не смелая Маша кое-как, но кивнула, с явной неуверенностью дав своё согласие — кто мог помочь им там, в совершенно чужом мире кроме неё, хотя бы как-то имеющей представление о нравах и событиях того времени? Нет, она решительно не могла оставить там ни Таню, ни бестолкового Пашку, ни тем более легкомысленную Ящерицыну, неосознанно ощущая какую-то взрослую ответственность за их жизни. Всё было решено. Они разбрелись в ожидании полночи. *** Стрелка часов лениво подползла к черной цифре "9", нехотя замерев и со стоном представляя свой оставшийся путь в считанных минутах до полуночи. В полутемном номере, освещаемом разве что двумя настольными ночниками, в это время уже собралась вся странная и презабавная компания, в почти абсолютной тишине коротавшая последние минуты в этом мире. Только изредка тиканье маленькой стрелки нарушалось каким-то восклицанием Шарапова, выкидывающего картой за картой — он насилу уговорил Кудрина усесться с ним и спокойно сыграть одну-две партии, пока время унизительно медленно ползло для всех находящихся в комнате. И если раньше Кирилл бы наверняка послал чересчур азартного друга в эротическое путешествие, то сейчас он просто не видел другого выхода, прекрасно понимая, что не отвлекись он сейчас на что-нибудь, комната, в которой он сидел, превратится в пороховую бочку. Усевшись на кровати Сениной, они нервно били карту за картой. Да, все четверо за ближайшие полчаса уже прекрасно успели наслушаться и сарказма Кудрина, и его обвинений в массовом сумасшествии и даже грандиозных предположений о хранящихся где-то в тумбочке наркотиках, которые явно повлияли на возникновение той невероятной истории, которую ему рассказал вернувшийся Пашка. И если в наивности Шарапова Кудрин не мог сомневаться, то в трезвом рассудке Долгоруковой впервые за все девять лет он усомнился и ещё как. Не особо готовые спорить, Сенина и Ящерицына уже покорно кивали на все многочисленные ругательства Кера, безынтересно пялясь или в сенсорные экраны телефона, или переглядываясь с убийственно спокойно наблюдавшей за одноклассником Долгоруковой. Она ни на секунду не сомневалась ни в своей адекватности, ни в том, что неизбежно должно было произойти, и сердце её глухо отстукивало удар за ударом. Так проходили минута за минутой, игра за игрой, когда стрелка громко цыкнула на двенадцати и все разом повернули головы, вопросительно посмотрев друг на друга с плохо скрываемой паникой, а Кудрин — со слишком явным превосходством, вот-вот готовый взорваться новой тирадой в сторону их детской глупости, как вдруг яркая вспышка света обдала темную комнату, заставив зажмурить глаза и опустить головы в подушки. Сквозь ещё не утихшую светлую пелену плавно прорисовался образ немолодой цыганки, в сей раз прибывшей без Юрьевской. В комнате повисла долгая тишина, пока все сидящие в ней то ли с любопытством, то ли со страхом рассматривали неизвестную, переводя удивленные взгляды на Долгорукову, с тихой уверенностью улыбающейся тому, что она оказалась права — она не сошла с ума, не сошла! Кудрин, едва отойдя от крепкого оцепенения, не в силах сдержаться, тихо выругался, глядя на цыганку. Он уже вовсе не знал как нужно было реагировать на что-то подобное. Ящерицына, красноречиво хмыкнув, посмотрела на него не без доли превосходства, словно сама была уверена в правдивости Долгоруковой с самого начала. — Думаю, мы готовы, — проговорила Таня, на что Шукар благодарно кивнула, но, обведя остолбеневших ребят, нахмурилась. — Здесь не все. — В смысле не все? — недоуменно воззрилась на нее Танечка. — Я больше никому ничего не говорила... — но настойчивый звук в дверь прервал её вопросительную речь и собравшиеся заметно напряглись. Долгорукова, осторожно спрыгнув с кровати, буквально на цыпочках проследовала к двери, внимательно прислушиваясь к тому, что творилось по ту сторону. Оттуда послышался голос Зиминой и повторный громкий стук. — У вас всё в порядке? — не успела произнести девушка, как дверь в номер распахнулась и не дав той что-либо проговорить, Долгорукова молча затащила её в комнату, после чего захлопнула. — Теперь все, — умиротворенно произнесла цыганка, с полуулыбкой глядя на более чем эмоциональное лицо Зиминой, в один момент позабывшей и про спокойствие, и про слова вовсе. В явном замешательстве она неуверенно зашла, абсолютно не успев сообразить и не понимая последствий только что предпринятой ею ночной вылазки в соседний номер к Лине Бикметовой, с которой и засиделась до глубокой ночи... Черт дернул её постучаться в их номер, что впрочем бы Зимина и не сделала, если бы не чересчур яркое, почти искусственное свечение, заполонившее собой даже коридор отеля, исходящее из-под двери номера Долгоруковой, Ящерицыной и Сениной! — Без лишних слов, — предупредила её Ящерицына, прижавшую костлявый палец к губам. Впрочем, вряд ли Аня сейчас могла их вспомнить, в замешательстве пытаясь найти объяснение происходящему хотя бы на лице Кудрина, но тот уже сидел с видом совершенно обычным, словно происходящее в номере случалось в его жизни каждый день — конечно, он постоянно сталкивался с потомками царского рода, цыганками-призраками и путешествиями в прошлое! — Я понимаю, всё, что я сейчас скажу, прозвучит крайне... необычно, но мне кажется ты уже и так поверишь, — начала Сенина и быстро, сжато, насколько это было возможно принялась рассказывать однокласснице то, что часами назад услышали все они, ещё не совсем верившие в эти мистические совпадения. Зимина терпеливо слушала не прерывая её ни саркастичными репликами, ни удивленными восклицаниями, изредко готовая было скептически закатить глаза, но те постоянно падали на стоящую позади цыганку, мало напоминающую что-то из того реального и объяснимого, о чем в эту минуту старалась думать Зимина. Она никогда бы не поверила в мистику, как никогда не поверила бы и в существовании Бога, но нынешняя ситуация явно была не тем, на что можно было смотреть с привычной позиции логики. Едва речь Сениной закончилась, Шукар нетерпеливо тряхнула черной головой и голубой плат разлетелся в стороны. — Мы и так слишком задержались, — проговорила она и, кивнув Танечке, привычно щелкнула пальцами правой кисти. Номер отеля исчез, словно они не сидели в нем мгновением ранее, погруженные в мысли о невозможности происходящего с ними, обычными одиннадцатиклассниками... Стоило получше распахнуть глаза, как пронзительный отвратительный ветер принялся нещадно щипать щеки тем самым жутким ноябрьским морозцем, скорее напоминающим о скором прибытии зимы. Все оказавшиеся в этот момент на набережной северной столицы обернулись, в короткие секунды соображая, что оказались где-то далеко за пределами отеля, на гранитных плитах, пока в нескольких шагах внизу бушевала холодная и мутная Нева. Черное, без единого проблеска небо с редкими крапинками еле видимых созвездий, непримиримо смотрело на школьников. — Вы отправитесь в 1866 год, в год и день, когда всё это началось, — металлическим неестественным голосом произнесла Шукар. Яркие лоскуты и воланы её платья то и дело подхватывались сильными порывами ветра, чудом не закрывая её лица, а звон монистов становился сильнее с каждым разом. — Как я уже вам сказала, вам нужно либо найти и обезвредить катализатор, бомбу, которая запустила все эти события, либо раздобыть медальон императора, который будет с ним в день его гибели. Я не смогу ничем помочь вам там, поэтому не ждите от меня никакой помощи, а уж тем более от княгини Юрьевской. Таня общалась с её духом, а не с ней самой, — объяснила она и ловким движением оказалась на холодном гранитном парапете. Только сейчас все заметили её смуглые и босые ноги, которыми она ступала по ноябрьскому асфальту. — Я никуда не пойду и не отправлюсь, — раздался позади голос Зиминой. Девушка стояла, тщетно пытаясь согреть себя, но лицо её было более чем решительно. Она не планировала рисковать своей жизнью ради чьего-то блага в неизвестном ей мире прошлого. — Ты шутишь? — неверяще обернулся Шарапов, он нахмурился. — Нам вот-вот отправляться. — Вы затащили меня в номер, даже не спросили согласна ли я, — спокойно, насколько могла, проговорила Аня. — Я стою на лютом морозе и меня хотят отправить к террористам, спасать царя. Кто из нас шутит? — она с укором посмотрела на Шарапова. — Кирилл, ты тоже со мной не согласен? — Я согласен, — сухо ответил тот и перевел взгляд на цыганку, а после на Шарапова. — И был бы ровно такого же мнения, если бы Пашка остался тут. Ты серьезно думаешь, что я бы добровольно туда отправился бы? Он без меня там не протянет и дня. — Спасибо и на этом, — фыркнул паренек, тем не менее довольный тем, что его затея увенчалась успехом. — Я не много потеряю, если вы сейчас сотрете мне эти воспоминания из моей головы, — пожала плечами Зимина, как и прежде непримиримо глядя на молчавшую цыганку. Та нехотя спустилась с парапета. — Вы все вернетесь домой живыми, — повторила она, обводя всех взглядом. — Даже если не справитесь с работой. Повторяю, для ваших близких и окружающих ваше отсутствие здесь будет абсолютно незаметно — вы вернетесь ровно в эту ночь, в этот номер и прекрасно помнящие всё, что с вами произойдет. Аня, — она обратилась к недоверчиво глядящей на неё девушке. — Ты можешь потребовать всё, что угодно, что только захочешь в обмен на то, что ты отправишься вместе с ребятами. Как и все остальные, — обратилась на этот раз она к оставшимся. — По завершении вашего путешествия, любое ваше одно желание будет исполнено, это наш уговор, — она снова возвратилась к напряженному и обдумывающему всё сказанное лицу Ани. Все вопросительно воззрились на неё и наконец, спустя несколько томительных минут она согласно кивнула, ступив к остальным и по прежнему ежась от холода. Цыганка снова забралась на парапет, с легкостью и бесстрашием циркача глядя на бушующую стихию внизу. — Вы должны будете всё это время защищать императора от всего, что только выпадет на его судьбу, — вещала она. — Потому что как бы то ни было, но ваш перенос в девятнадцатый век нарушает временную петлю и то, чего он самостоятельно избежал, может не случиться в этот раз. — Как мы это сделаем? — вскинул курчавую голову Кирилл, вопросительно взглянув на цыганку, и не без сарказма добавил. — Сомневаюсь, что цари просто так доверяются первым попавшимся с улицы. — Можете не переживать насчёт этого, я всё устрою, — приговорила она и вскинула ладонь, как бы предупреждая дальнейшие бесполезные расспросы на эту тему. — Единственное, что вы должны будете сделать для начала — согласиться на то, что вам первое предложат, когда вы уже попадете туда. И Таня, — она обратилась к светловолосой. — Не забудь те цифры, которые ты видела тогда, — они понимающе соприкоснулись взглядами и легонько кивнули друг другу. — Запомни, что мертвые, что живые всегда уверены в своей непогрешимости, — это она произнесла как напутствие и отступила вправо, откидывая руку туда, где внизу билась о гранитовые стены река. — Прошу. — То есть... прыгать? — уточнила Диана, на что Шукар с легкой улыбкой кивнула ей. Глаза брюнетки стали, как два блюдца. — Там же холодно... — На том свете тоже не тепло, дорогая, — не без иронии заметил призрак цыганки. — Ну так что, кто первый? Смельчаков не будет? — но Шарапов уже молча шагал вперед и, дерзко запрыгнув на гранитный парапет, оглянулся то на Кудрина, то на бледное лицо Долгоруковой. Секунда — мальчишеская фигура исчезла в пучине воды и остальные подбежавшие невольно ощутили проскользнувший внутри холодок. Тела не было. Дальше, не говоря ни слова потянулась медленная вереница: Кудрин, сделавший только один шаг и даже не обернувшийся на прощание; Динка, что есть силы зажмурившаяся перед разбегом в пучину; Маша Сенина с перепуганным выражением перекрестившаяся и также канувшая в лету; Зимина, предупредительно задержавшая дыхание... Последняя фигура стоящей на парапете Долгоруковой, нерешительно застывшей перед черными водами холодной и безжалостной реки. И секунда — прежде чем исчезнуть на долгие пятнадцать лет и ощутить как лютый мороз отвратительной грязной воды, охватил всё тело и забрался в легкие...