Колокольная лестница

Чудного сна о том, как попал в будущее и разговаривал со стариком Иван всё не мог забыть. А, может, и не сон то был, и впрямь посмотрел он на город через пятьдесят, а затем и через сотню лет? Здания, показанные ему, не понравились: скучные, серые, одинаковые. Таких сам он точно бы не выдумал. Расстояния меж окнами в ширину и высоту небольшие – следовательно, комнаты невелики и потолки низкие. Если бы он взялся проектировать многоэтажные дома, они были бы другими: величественными, монументальными, почти что дворцами. Украшали бы их колонны и статую в античном стиле. И, конечно, были бы при них широкие улицы, просторные дворы для игр малых ребятишек, парки для романтических прогулок и стадионы для занятий физической культурою. А ещё – много зелени: деревьев с пышными кронами, английских газонов и цветочных клумб. Пространство, а не камень – материал архитектуры*. Верно ведь? Только разве дадут ему теперь такой заказ? Или хоть какой-нибудь. Судя по тому, что он успел увидеть, новая власть предпочитала ломать и уничтожать старое, не создавая нового. Но... не будет же так вечно, когда-либо должны начать и строить! Правда, долго он ждать не в силах, ему сейчас уже необходим хоть какой заработок, дабы иметь средства к существованию. Возьмётся за любое дело, пусть даже физический труд, а дворцы... что ж, их будет он рисовать на бумаге, если посчастливится ею разжиться, ради собственного удовольствия. Где искать работу, Иван не имел никакого представления. Прежде архитектор подавал объявление в газету, указывая домашний адрес, таким образом заказчики узнавали об его услугах. Теперь он не был уверен, печатают ли газеты что-либо, кроме революционных лозунгов. Однако попытаться следовало. В крайнем случае, стоило написать объявления от руки и расклеить на стенах и заборах. К сожалению, ему негде было взять ни карандаша, ни чернил, ни писчей бумаги. Из всей канцелярии у квартирной хозяйки обнаружилась лишь пара заржавленных кнопок, с помощью которых Иван прибил к стене над своей постелью картинку с иван-чаем. Поглядел на неё с тяжёлым вздохом: сразу припомнились и минувшее лето, и Егорушка. Если жив любимый, то как найти его: по улицам ходить без устали, по сторонам глядя, или также развесить по стенам объявления с указанием всех примет? Последнее было, на его взгляд, действенным, но всё же странным, ведь такой способ применялся прежде к розыску преступников и мог честному человеку показаться унизительным. Однако ничего иного не приходило в голову. Подумав о записках, Иван припомнил и о том, как снабдил Егора адресом родительского дома. Теперь там живут другие люди, но вдруг Егор наведывался, спрашивал о прежних хозяевах. Или письмо написал, как и обещал. Отправившись на долгую пешую прогулку, Иван, наконец, оказался в нужном месте. И вновь его едва не приняли за бродягу. Немолодой, но крепкий косматый мужик замахнулся метлой, прогоняя непрошеного гостя со двора, не став даже слушать объяснений. Иван готов был уже разочароваться да идти ни с чем, но выбежала девчонка лет пятнадцати с растрёпанными косами. – Дяденька, ведь это ваше? Возьмите. Отец грозился в печку бросить, да я под кроватью у себя спрятала, – она отдала ему связку книг, меж которыми виднелись пухлые конверты. – Благодарю, мой ангел, – прижав к груди ладонь, Иван церемонно поклонился своей благодетельнице. – Очень признателен за доброту и рад был бы что-либо преподнести в дар, да ничего у меня при себе нет. – Да и не надо! – смутившись, прикрыла лицо рукавом девчонка. – Вы уж простите, но я всё прочла: не только книжки, но и личное. Знаю, негоже так поступать, да больно любопытно было, не удержалась. Этак славно написано, получше иного романа! Иван в порыве чувств поцеловал девчонку в покрытый испариной лоб и кинулся со связкою на квартиру, ему не терпелось рассмотреть полученное сокровище. Распутав верёвку, он разложил добычу на креслах. Среди книг и брошюр с поэзией и прозой он обнаружил и дорогие ему издания Михаила Кузмина, чему очень обрадовался. Однако ещё более приятным приобретением оказались адресованные Ивану Георгиевичу Соловьёву письма за подписью Егора Юговского. Неудивительно, что романтически настроенная юная дева зачиталась этим «личным»! Слог Егорушкиных посланий был весьма возвышенным, а используемые им образы – дивно прекрасными. Правда, вспомнив своих младших, Иван подумал, что, будь он ответственным за воспитание сей барышни в качестве старшего брата либо иного попечителя, беспокоясь об её нравственности, увлекаться подобным чтением бы не позволил. И отца её в какой-то мере понимал. Но всё же безмерно был благодарен своему доброму ангелу за сохранность всего этого вороха нежных признаний от любимого Егорушки. Весь день до вечера Иван перечитывал письма, а затем так и уснул с ними в руках, не увидев во сне более ничего пугающего и тревожного. Пробудился, тем не менее, в слезах, так растрогали его пришедшие ему в сновидении деревенские летние пейзажи да сладкие моменты их с Егорушкой близости. От последнего, помимо слёз умиления, вышел и иной казус, и если глаза он легко утёр краем одеяла, то с восставшим мужским естеством долго не мог справиться. И всё ему думалось, будто хозяйкиной родственнице, шнырявшей мимо его постели с младенцем на руках, реакция его тела стала каким-то образом заметна, и она восприняла это на свой счёт, так как принялась в присутствии нового жильца нарочито хихикать и старательно прихорашиваться. Добилась она, правда, лишь того, что Иван снова помог ей перепеленать и укачать ребёнка. Затем вызвался наколоть дров, за что от старухи-хозяйки, помимо словесной благодарности, получил стакан горячей воды, горку лепёшек из серой муки да горсть изюма на фарфоровом блюдце. Впрочем, часть угощения у него из-под рук вытаскала всё та же мать младенца, примостившаяся рядом, пока он завтракал, одарив взамен страстным поцелуем, в котором Иван вовсе и не нуждался. То есть нуждался, конечно, но в совсем иных проявлениях нежности, а ласки молодой женщины, имени которой он и не помнил, совершенно его не возбуждали. Та же, не теряя надежды заполучить добросердечного жильца себе в мужья и незаконнорожденному своему младенцу в отчимы, спросила Ивана, чего бы ему сейчас больше всего хотелось. Он поскрёб голову и честно признался, что желал бы посетить баню да переменить бельё, так как и в самом деле долго бродяжничал, не имея возможности для гигиенических процедур. Он ведь и село покинуть поторопился, не попросив разрешения попариться в бане, не хотел утруждать приютивших его людей, теперь же сожалел об этом. Молодая женщина нисколько была не смущена столь интимной просьбой – наоборот, порадовалась, решив, что после того отношения между нею и жильцом станут и вовсе близкими. Она умчалась куда-то, снова оставив на руках Ивана младенца, и через какое-то время вернулась, принеся узелок с чистым исподним и сухой берёзовый веник. – Как же приятно, что ты у меня чистоплотный такой! – воскликнула она, попытавшись снова облобызать Ивана, однако в этот раз ему удалось от непрошенных ласк увернуться. Ноги сами повели Ивана в знакомое место – именно в те бани, где он привык бывать прежде. У дверей в заведение не спросили платы за вход, так как ему удалось пристроиться к группе одетых бедно мужичков – видимо, шла на коллективную помывку группа рабочих. В самом помывочном зале Иван отстал от мужиков, пока не принялись недобро коситься на чужака, и попытался затеряться среди других незнакомцев. Оказалось, что это непросто: то ли день такой выдался, то ли теперь так стало принято, но парились здесь в основном компаниями, одиночек было не так много. Притом никого из прежней публики он не заметил. Казалось бы, поди разбери, какого чина, статуса и роду-племени голые люди, но по говору и жестикуляции большинства было ясно, что они из народа, а не интеллигенции либо бывших «господ». Отдельно, в стороне, мылись, дурачась и плеская друг на дружку мыльной водой, мальчики-подростки с бритыми головами – Иван решил, что это воспитанники сиротского приюта. Да, бесед об искусстве более здесь не велось и о том, чтобы встретить старых знакомых, можно было только мечтать. Впрочем, он ведь пришёл с целью прозаической – помыться, а вовсе не насладиться приятной беседой. Буфет, как ни странно, работал, но тоже на свой манер. Не было разнообразных напитков и изысканных закусок. Одиночек не обслуживали, группам же по предъявлении каких-то карточек выдавали на каждого по прозрачному ломтику хлеба, крохотному кусочку солёной сельди и стакану подкрашенного до желтизны слабой чайной заваркой кипятка. Здесь у Ивана примкнуть к прежнему или иному коллективу не вышло, людей считали по головам, и он отступил с сожалением. Перекусить он бы не отказался даже такой малостью, ведь от утренних лепёшек в молодом здоровом организме не осталось и следа. Разочарованно вздохнув, Иван повернул назад и натолкнулся на крепкое мускулистое тело, оказавшись внезапно в сильных мужских объятиях. – Соловьёв, вот так встреча! – прогудел над ухом его знакомый бас. – Давид! С ума сойти... Вот уж кого не ожидал Иван увидеть в нынешних реалиях, так это Давида Нанишвили, одного из прежних завсегдатаев заведения. Особой дружбы с этим человеком Он не водил, не одобряя отдельных неприятных свойств его характера, включая жестокость по отношению к слабому. Именно от его посягательств когда-то (сейчас казалось – в какой-то иной, давно прошедшей жизни) в этом же помещении Ваня спас Егорушку. Несмотря на это обстоятельство, Иван удивлён был приятно и даже в какой-то мере обрадован. Всё же Давид был человеком его круга, близким пол прежнему имущественному статусу, неоднозначным предпочтениям и даже несколько по национальному признаку, ибо, как помнил Иван, тот нёс в себе грузинскую по отцу и еврейскую по матери кровь. – Не сразу узнал тебя, – тиская худые Ивановы плечи могучими ручищами, воскликнул Давид. – Отощал, осунулся, оброс какой-то неопрятной бородёнкой. Тебе не идёт она, те щегольские усы смотрелись гораздо лучше. – Уж прости, не сумел отыскать в нынешних условиях хорошего цирюльника, – иронически усмехнулся Иван, выворачиваясь из назойливых объятий. Сам Давид, казалось, вовсе не пострадал от перемены власти. Его густые тёмные волосы и борода выглядели обработанными умелыми руками всё того же, что и прежде, умелого мастера, тело под едва накинутой белоснежной простынёю не казалось исхудавшим, лишь тёмные круги, залёгшие под глазами, говорили о бессонных ночах, но наполнены те были нелёгким умственным трудом или же удовольствиями, сходу угадать было бы непросто. – Ты крестик носишь! – поразился Давид, нащупав цепочку у Ивана на шее. – Неужто принял православие? Зря, нынче в моде иное: все лавры достаются тем, кто отвергает любые религии. – Не тронь, это память о близком мне человеке, – сквозь зубы процедил Иван, ещё более отстраняясь от настойчивого собеседника. – Так-так, интересно! А ведь приметный крестик. Не тому ли юноше он прежде принадлежал, из-за которого у нас с тобой однажды едва ли не на этом самом месте конфликт вышел? Пойдём-ка со мной, расскажешь обо всём. Мишка! – крикнул Давид тщедушному буфетчику, занятому раздачей по карточкам селёдки. – Объявляй здесь перерыв да подай нам с другом обед по высшему разряду. Буфетчик Мишка засуетился, выставил на прилавок картонку с надписью «Закрыто» и потрусил вслед за Давидом, решительно увлёкшим Ивана с собою в подвальное помещение.