Колокольная лестница

– Словно в сказку попал! – восхитился Иван, дивясь тому, как Мишка, не растеряв былые навыки официанта, ловко накрывал стол на две персоны. Нет, никаких особых ресторанных изысков не было: ни шампанского в ведёрке со льдом, ни свежих ананасов, ни запечённых рябчиков. Однако горячие щи на мясном бульоне в глубоких тарелках, к которым были поданы сметана в хрустальном соуснике и нарезанный хлеб – может быть, и того же не лучшего качества, что и выдаваемый на пайки с селёдкой, однако тут его было вволю, щедрого для столь голодного времени угощения никто не мерил и не считал. Давид сразу же обратил внимание Ивана на графинчик с прозрачной, как слеза, водкой. Не доверяя Мишке столь деликатного дела, собственноручно наполнил стопки и предложил выпить за счастливую встречу. Соловьёв хотел было отказаться, но не удалось – поддался на уговоры, махнул стопку горячительного напитка, не желая из-за такого пустяка ссориться с Давидом. А потом ещё одну, и ещё. Внутри приятно затеплело от принятого на грудь, голова закружилась с непривычки, помутилось сознание. – Не забывай, друг мой, закусывать, – требовательно произнёс Давид, вкладывая пальцами своими ему в губы кусочки солёного огурца. Кормление с рук ощущалось странно, да и обнять Ивана, как бы ни сложно было это сделать сидя за столом, Давид пытался уже совершенно не по-приятельски. Захмелев и насытившись вкусной едой, Иван размяк от умелых ласковых касаний сильных рук и, казалось, готов уже был от стола переместиться на ложе страсти, сполна отдавшись телесным наслаждениям. Но – не смог. В один момент остановился, ощутив пробежавшую по позвоночнику струйку ледяного пота. – Нет, Давид, я не могу теперь быть с тобой. – Вот те раз! – разочарованно выдохнул тот. – А как же свободная любовь, за которую ты прежде всегда ратовал? – Нет ни любви здесь и сейчас меж нами, ни свободы. Опомнись, ведь ты меня принуждаешь! – Ломаешься, словно девица-недотрога, – по-своему понял его отказ Давид. – Считаешь, я заставлю тебя телом расплачиваться за плошку щей? Не так уж я мелочен, как ты мог подумать. Ведь ты нуждаешься? Так я, прояви ты ко мне благосклонность, сумел бы пристроить тебя на неплохую должность, ты получил бы паёк и жильё. Знаешь ли, кто я теперь? – Банный директор? – предположил Иван, ёжась от сквозняка. – Бери выше! Начкомпродснаб*, вот кто я. – Как же тебе с твоим явно не пролетарским происхождением комиссары доверили отвечать за материальные ценности? – заинтересовался Иван. – Грамотные и умные люди везде нужны, а их нынче мало, – приосанился Давид. – Эй, Мишка, где ты? Неси ещё водки! Соловьёв, доверься мне – и я тебя своим заместителем сделаю. Мы с тобою, друг мой, развернёмся – ух!.. – Не хочу я должности ни по дружбе, ни через постель получать, – покачал головой Иван. – Раз, как ты говоришь, образованные люди новой власти требуются, так я и сам куда-либо устроюсь, по-честному, без твоей протекции. – А вдруг не повезёт? – ухмыльнулся Давид. – Так я и к физическому труду приучен, не белоручка какой-ни будь. Выбьюсь в пролетарии. Так ни о чём с Давидом и не договорившись, Иван доел щи со сметаной (уже без всякого аппетита, лишь оттого, что неприличным счёл оставлять еду на тарелке, когда люди кругом голодают) и пошагал, слегка пошатываясь, разыскивать свою одежду и узелок с чистым бельём, что были сданы им в гардеробной без номера, под честное слово. Не сразу, но нашёл. Оделся и отправился домой – правда, не очень-то и хотелось ему называть домом тот угол, где его приютили и за съём которого он пока не расплатился ничем, кроме скудной деревенской снеди. Не чувствовалось там уюта, понимал, что прибежище это временное. Да ещё и с назойливой девицей Иван не знал, что делать: пожалеть её, несчастную и одинокую или же бежать от её приставаний, куда глаза глядят, пока не поздно. Может быть, и впрямь следовало соглашаться на условия Давида и идти в его сытное ведомство конторским служащим? Получил бы продуктовый паёк и ордер на койко-место, удобное для проживания, а то и отдельную комнату. Надо ведь каким-то образом пристраиваться, находить свою нишу в этой странной новой жизни. Только вот Давид сразу дал понять, что не станет помогать бескорыстно, принялся липнуть к Ивану не менее откровенно, чем родственница квартирной хозяйки. Та, правда, от безысходности так поступала, а давний знакомец – наоборот, от ощущения собственного превосходства. То и другое казалось мерзким: ни жалость к той, что была ещё несчастливее, чем он сам, ни трепет перед власть имущим не могли вызвать у него интимного желания. Да, когда-то сам Иван произносил громкие фразы о свободной любви и не видел ничего дурного в том, чтобы предаваться страсти, когда захочется и с кем придётся. Но это было до того, как полюбил он Егорушку, как проникся к нему душой и телом. Нет, ни с кем иным теперь не хотел он близости. Повезёт снова когда-либо свидеться, заключить его в крепкие свои объятья, так и будет им обоим счастье. А если не встретятся более никогда – что ж, живут ведь как-то в кельях монахи, не зная плотской радости, так и он проживёт. По крайней мере, теперь думалось так Ивану, и он брёл по ночной улице, где не горели фонари и даже не мерцали за окнами домов бледные огоньки свечей и масляных ламп, и тихонько сам себе улыбался. Вспоминал вновь Егорушку. Гордился тем, как с уверенностью в собственной правоте сумел отказать Давиду – так, что тот уже и не смог ничего возразить. Обдумывал, как всё-таки найдёт работу, не представляя себе пока, какой она может быть. Навстречу Ивану двигались люди – шестеро... нет, семеро, они шагали в ряд небыстрой, но решительной походкой и были не похожи на обычных прохожих, спешащих домой или праздно прогуливающихся. В руках у них он заметил оружие. Снова, как и в поезде, грабители? С него теперь и взять нечего, но нельзя было знать заранее, не разозлит ли его нищета разбойников ещё более, чем заинтересовало бы богатство. К тому же это были, скорее всего, не представители преступного мира, а наоборот – те, в чьи обязанности новая власть вменила следить за порядком на городских улицах. Иван решил, что это не менее опасно: не приняли бы за нарушителя его самого. Попросят предъявить вид на жительство или ещё какой документ, а у него ничего нет с собой. Вообще нет ни единой официальной бумаженции! Прежние, царских времён документы, пропали в дороге вместе с вещами, а новых раздобыть он так и не удосужился. А без бумаг поди докажи, что ты не вор и не бродяга! Скрутят, отправят в каталажку. Да хорошо, если так, а то ведь могут и застрелить без вопросов – порядки теперь суровые. Не дожидаясь, пока вооружённые люди обратят на него внимание, Иван скользнул в ближайшую подворотню, прижался к стене, стараясь слиться с ней, и замер, почти не дыша. Ему повезло – не заметили. Семеро мужчин прошли совсем рядом, переговариваясь между собой. Негромкая речь в ночной тишине перекатывалась, как речная волна по круглым камушкам. Иван слышал обрывки диалога, но с трудом понимал смысл сказанного. – Завтра с утра пойдём с тобой на биржу, Клим, как договорились? – спросил один другого. – Непременно, – откликнулся тот. О чём они говорят? Иван заинтересовался – да так, что чуть было не высунулся из своего укрытия. Неужели эти вооружённые пролетарии что-то смыслят в финансовых вопросах? Нет, скорее всего, на их языке это слово значит нечто другое. Сказанное смутило не только Ивана, но и одного из товарищей говорившего: – Что за биржа, Васёк? Ишь, выдумали: слово-то буржуйское какое. Невидимый Ивану Васёк заливисто расхохотался: – Нет же, самое, что ни на есть рабочее слово. Потому как – биржа труда. Она, братцы, для борьбы с безработицей создана. Сходим мы с Климом, дадут нам нумерки, отстоим в очереди – да и получим какую-никакую работёнку. – Откель возьмётся работёнка-то, коли фабрики стоят? – заметил кто-то недоверчивый. – Запустят и фабрики. Что с того, что бывшие их хозяева за границу удрали – ныне всё вокруг наше, народное. А то и дворниками устроимся, скоро снегу навалит, надобно же кому-то разгребать. А в красный патруль заместо нас другие придут. Жизнь-то, братцы, налаживается! Хорошо, весело заживём... «Красный патруль», как назвал свою семёрку дозорных Васёк, удалился, и о чём шла далее беседа, возразили остальные мужики пропагандисту весёлой новой жизни или же согласились с его аргументами, Ивану было уже не узнать. Однако услышанное словосочетание «биржа труда» ему запомнилось и навело на некоторые мысли. Теперь он знал, с чего начнёт искать работу: с похода в это учреждение. Спросит с утра у прохожих на улице, где оно находится, наверное, подскажет какой-нибудь добрый человек. А то, что у него документов нет, вероятно, даже и к лучшему, всё равно придётся что-либо врать, следовало ведь, как ему подумалось, скрывать не только свою национальность, к чему он уже привык, но и происхождение отнюдь не пролетарское, и то, что родственники его «удрали за границу». И знакомство – даже простое знакомство! – с сыном помещика Юговского скрывать придётся. И, вероятно, надо будет скрываться им двоим, если Иван найдёт-таки своего Егорушку. А он найдёт! Письма же отыскались ему на радость и утешение, а это хороший знак.