И в каждом из миров мы найдём друг друга

Стопка книг с грохотом обрушилась на каменный пол узкого коридора, свитки разлетелись, не выдержав столкновения. — У жалкой грязнокровки руки не держат? Послышался громкий смех Гойла и хрюканье Крэбба. Малфой потирал плечо, которым толкнул Гермиону, и едко скалился. — Заткнись, Малфой! Не противно прикасаться к грязнокровке? А если твой убогий отец узнает об этом? Ах, да, точно, вряд ли ты сможешь пожаловаться ему, когда он в Азкаба... — Закрой рот, идиотка! — Малфой мгновенно ринулся и навис над ней, в ярости сжимая кулаки. Гермиона высоко подняла подбородок и прямо посмотрела ему в глаза. В его злые, спесивые, прекрасные глаза. Полные ненависти. Она никогда не находила в этих глазах ничего, кроме ненависти и презрения к ней. Он глубоко дышал и стискивал челюсти. Казалось, очередное оскорбление было готово сорваться с его языка, но слизеринец лишь поморщился, будто до него донёсся какой-то мерзкий запах. Малфой резко выпрямился, отвернулся и быстро зашагал прочь. — Уходим, — бросил он дружкам. Увальни Крэбб и Гойл последовали за Малфоем, и вскоре все трое скрылись за поворотом. Гермиона выдохнула. Она медленно обняла себя руками и облокотилась на холодную стену замка. Губы задрожали, а глаза против воли наполнились горячей солью. Чёрт-чёрт-чёрт, только не это, не опять... Она попыталась подавить всхлип, но он всё равно вырвался из неё тихой болью. В сознании сработал невидимый счётчик: двадцать три. За этот год он назвал её грязнокровкой в двадцать третий раз.