когда я вижу тебя

***

      Арсений выкидывает в окно докуренную сигарету, рассматривая покрасневшие кончики пальцев от долгого пребывания на морозе. Холодный воздух забирается под ткань лёгкой футболки, оседает где-то в солнечном сплетении тяжким ощущением тревоги и желанием где-то обо что-то согреться. И руки почему-то сами опускаются вниз — видимо, чтобы за что-то зацепиться. Например, за чьи-то чужие руки. Иногда фарфоровая маска «я актёр», воспитание отца методом «захочешь — сделаешь», постоянные съёмки и собственные внутренние убеждения, желания везде быть первым приводят вот к такому опустошённому состоянию — стоит, пялится в зеркало в коридоре, и не понимает, того ли Арсения Попова видит по пятницам на собственном экране. Он там гладковыбритый, с блестящими лазурью от цветокора глазами, широченной улыбкой и приподнятыми бровями — такой игрушечный, красивый в своей питерской элегантности, совмещающейся с омским быдлячком. И парни по левое плечо — все трое — такие же, наигранно-весёлые, улыбающиеся каждой нелепой шутке Пашки. Смахивает рандомное уведомление в шторке, заходит в мессенджер и долго гипнотизирует закреплённый диалог. Зелёный кружочек появляется на фото чужого профиля тут же, и становится как-то неловко, будто бы сам Арс вынудил его показаться здесь, засветиться в сети, дать Стасу возможность ещё немного попудрить мозги всякими организационными моментами по съёмкам. Завтра, наверное, новые «Контакты». Или что он там ещё ведёт? Может, что-то другое? Очередное шоу, на которое Шаст, конечно, согласится, видимо, желая заработать все деньги мира. Хотя Арсений его отчасти понимает. Зачем-то тыкает в диалог. Там сухое, ничем не примечательное антоново «ок» на просьбу подойти в гримёрку неделю назад, пересланное сообщение от Шеминова с графиком тура и больше ничего примечательного за последнее время. Правда, если пролистнуть чуть выше, можно найти чужое «скоро приеду, поставь картоху вариться» и собственное «купи, пожалуйста, кофе, я забыл». И от этого так тепло на душе становится, хочется укутаться в те сообщения, как в одеяло, и больше никогда из него не вылазить.

Вы Хочу тыквенный суп

Сообщение сразу загорается двумя галочками, а поле «в сети» заменяется долгим «печатает». «Печатает…» Секунда. Две. Тыквы бы щас, реально. Десять. И кофе. Двадцать пять. Антон исчезает так же быстро, как и появился, не удостоив даже ответом. Арсению очень хочется разбить телефон о стену, заверещать в подушку и захныкать от собственной тупости — взрослый мужик, знает ведь, что у того дела, и хернёй всякой отвлекает. И не удалишь ведь — потом предъявит.

***

      Брюнет морщится от громкого лязга в прихожей, что-то сонно бурчит и переворачивается на другой бок. Телефон где-то под грудной клеткой издаёт надоедливый звук уведомления, что буквально вынуждает сознание проснуться, а потом под футболку юрко проникают чьи-то чужие, до безумия ледяные руки, и Арсений клянётся, что сейчас вознесётся на небо. Глаза открываются сами, и встречаются тут же с такими же удивлёнными глазами напротив, и сцепленные под футболкой руки, и запутавшиеся в одеяле ноги играют вообще не в его пользу — Попов с грацией картошки плюхается с кровати на пол, оказываясь прямо в ногах у Шастуна. — Арсен, ты чё, — недоумевает парень, шелестя своей курткой. Не снится? Галюны? Мужчина протирает глаза руками, пару раз моргает и убеждается — настоящий. — Что ты… — Я привёз тыквенный суп. — Чего? Антон нервно выдыхает, садится перед ним на корточки, так близко-близко, ерошит кудрявые волосы и шепчет томным голосом: — Я привёз себя. Арсений сейчас, как в фильмах, наверное, должен броситься в его объятия, зацеловать щёки и сжать так, чтоб никуда и никогда больше не уезжал, но он только кивает несколько раз, пытаясь проанализировать случившееся, зевает и чувствует в воздухе запах дурацкой виноградной ашки. — То есть ты просто взял… и приехал? — выглядит, наверное, так тупо, но на чужом лице лишь довольная, котячья улыбка. — Не должен был? Попов качает головой, садится, и Антон в мгновение становится слишком близко — практически сидит на его бёдрах, в куртке и капюшоне толстовки, такой холодный и родной. И губы у него холодные, а язык — до одури горячий, юркий, пересчитывает зубы и переплетается с чужим. Его, Антона, хочется вдыхать и запоминать — смотреть на него в «громком разговоре», губы кусать от того, как движется кадык, когда он смеётся, улыбаться под чёрным кусочком скотча на «Арсюша, мой любимый официант» и смотреть, смешно ли ему в «дебатах», когда они оба на пуфах сидят рядышком и на Серёжу с Димой поглядывают. А потом смотреть, как Наташа подаёт ему очередную яркую рубашку или толстовку и глотать слюни, когда тот переодевается — рядом Стас и Окси, а главное меню телефона, в целом, довольно интересное, если очень нужно на что-то отвлечься. — А съёмки? — выдыхает Арс в чужие губы, стараясь скрыть свои котячьи глазки, свою немую просьбу остаться на подольше. Не вызывать эмоциональный диссонанс, не манипулировать хотя бы сейчас. — Я перенёс, послезавтра в три вылетаю обратно в Москву, — тихо отвечает Шастун, словно это какая-то тайна, что-то сокровенное, что-то не для чужих ушей. Хотя, так и есть — даже в маленькой питерской Арсовой квартире всё слишком страшно: касаться, не стесняясь, не спрашивать разрешения на каждое это прикосновение, спокойно пить какое-нибудь вино прямо из одного горла, курить сигарету на двоих и доверчиво прижиматься к Антону, пытаясь взять себе ещё один кусочек тепла — оно так важно и нужно, но получать его так мало — больно почти физически, и каждую порцию ценишь, как Зеницу Ока. Не бояться, что даже здесь найдут, поймают, и всем обязательно расскажут. Это всё — страшно, вымученно иногда до невысказанной боли, но так маняще и приятно, что каждый раз невольно смелее становишься — и целуешь напористее сам, и на ласку чужую отвечаешь, и кофе этот дурацкий по утрам обоим варишь. — Спасибо, — лишь шепчет Попов, и это для Антона благодарность реальная, не фальшивая — у Арса в глазах вон «ледняки раскалываются», как романтично сказал бы Поз. Поникший весь, его обнимать и комфортить только хочется, а не наблюдать за каменным лицом в «Спортивном инстинкте» и гадать, что же случилось. Перегорел. Выгорел просто, а рядом быть, кроме него, Антона, некому.       Он греет Попову тыквенный суп из какого-то московского ресторана, смеётся, когда тот морщит нос, потому что горячо, целует в макушку и сбрасывает звонок от Шеминова, потому что это потом, это неважно — он не на работе, тут, с Арсом под боком, листает ленту в твиттере и зачитывает особенно смешные и абсурдные с обращением «Шастуны-мужья». Арсений целует парня перед сном напористо и влажно, оглаживая руками грудь и плечи, прерываясь на лёгкие покусывания шеи. Сейчас — тепло, руки не мёрзнут, в груди совсем легко, и глазам так чертовски приятно видеть его рядом — лежит вот, смотрит из-под приоткрытых век и мурчит почти от удовольствия. Им бы вместе жить, заряжаться друг от друга, да только темпераменты и города разные совсем: захочешь — не соберёшь. Попов отстраняется, разглядывает так томно, пошловато даже, и выдыхает тихое: — Когда я вижу тебя, у меня ничего не болит. Шаст улыбается внезапному признанию, ерошит чужую тёмную чёлку и хмыкает носом. — Там в песне по-другому было, — он смеётся, когда ему прилетает шуточный щелбан в лоб, — ладно-ладно. Значит, суп вкусный был.