The day before I gave my soul to God

      В нос ударил знакомый запах больничной еды, слежавшихся вещей, немытых тел и чего-то нового, едва различимого, но отдалённо напоминающего мяту. Я на самом деле понимал, что рано или поздно вернусь в это место: проклятие в том, что, попав однажды, ты никогда не сможешь освободиться от его пут в полной мере. Клеймо «вечноцветущего» временем не смываемо: никого не заволнует то, что же довело тебя до жёлтого дома, как вполне состоявшаяся личность с целями, принципами, мечтами даже, кажется, докатилась до госпитализации и в какой момент что-то пошло не так; был ли с самого начала иной вариант исхода.       По правде говоря, я совсем не уверен, что смог бы дать внятный ответ на все эти вопросы, возникни те у кого, ведь само понятие состоятельности слишком расплывчато, что бы не ограничиваться рамками чьего бы то ни было сознания.       Если безумие – это неспособность передавать свои идеи, то все в какой-то степени безумны. Но не стоит путать безумие с потерей контроля. У каждого есть выбор: контролировать свой разум, или позволить разуму контролировать себя. Более того, у всякого безумия есть своя логика, чётко прописанный алгоритм, мотивирующий действовать тем или иным способом. Но кто всё-таки волен однозначно решить, в чём грань чужой вменяемости и по какому праву он?

***

      Я резко открыл глаза. Серовато-белый потолок патологоанатомического отделения больницы Кён-хи менее унылого вида, нежели несколько месяцев назад, так и не приобрёл. Дышать было тяжело, но через несколько секунд я осознал, что всё-таки возможно. Сделав несколько вдохов-выдохов на пробу, привстал на локти и обвёл глазами больничную палату. Невысокий медбрат с немного отросшими осветлёнными в песочный блонд волосами подкручивал что-то на аппарате ИВЛ, находящемся у койки напротив. Второго пациента из этой палаты перевели или выписали, вероятно, незадолго до того, как в неё определили меня. Не исключено так же, что аппарат был импортным и новым, со значением кнопок на котором медик намеревался разобраться прежде, чем тот довелось бы использовать.       Молодой человек, видимо, почувствовав взгляд на себе, обернулся и одарил меня дежурной улыбкой (я зачем-то обратил внимание на то, что его верхние центральные резцы не то что бы кривоваты, но слегка разной формы). Медбрата, на чьём халате витиеватыми золотистыми (латинскими, потому, что подавляющее большинство пациентов Кён-хи иностранцы) буквами было вышито «Хан», звали Джисон. Мы познакомились в минувшем году, когда вместе лежали в этом же отделении на дневном стационаре, оба с ханахаки. Тогда он жил и трудился в Кояне, а сюда перевёлся, видимо, через непродолжительное время после выписки потому, что в нашу следующую встречу буквально через месяц-полтора (мне стало хуже), уже работал.       Джисон на четыре года старше меня, хотя до того как спросить о возрасте я думал, что тот мой ровесник, если и вовсе не младше: из-за так и не сошедших «детским жирком» с щёк, угловатого сложения и небольшого роста на кого-то, мотающего на Земле третий десяток, человек этот не был похож совсем. Приятный в общении мужчина: вежливый, тактичный, всегда людям улыбающийся (даже тем, которые того явно не заслужили); жалобы пациентов действительно слышит, а не стандартными отговорками забрасывает. Мне как-то мангу притащил, когда я на скуку адскую сетовал, хотя в закрытое отделение и нельзя. Это тот тип людей, который угоден всем и каждому, но меня он, честно говоря, ещё со дня знакомства своей бесхарактерной угодностью (вероятно, имевшей прямую связь со случаем цветения: я видел, что он ветвистым чем-то пророс и предполагаю, что плющом, хотя воочию не видел) раздражал.       Джисон несколько лет был трейни в крупном агентстве, прежде чем поступить на «Сестринское дело». Он раньше создавал (может быть и до сих пор) музыку. С лирикой немного (по моему вкусу) инфантильной, не слишком глубокой и к философским размышлениям толкающей, но музыку всё же (по меркам того, что нынче на радио пропускают) неплохую и на живые эмоции щедрую. Узнал об этом волей случая: по телевидению интервью с (вероятно, популярным) репером SpearB крутили, тот упомянул, что изначально дебютировать должен был в реп-дуэте. Фрагмент песни, записанной до дебюта, включил. Мне голос второго трейни уж очень Джисона напомнил, о чём я последнему при встрече рассказал, в шутку. Медбрат дал послушать полную версию упомянутой песни и нескольких других вполне серьёзно.       Джисон, по моему подозрению, встречался с одним из местных врачей. Иностранцем, чьего имени я не знал, хотя визуально запомнил хорошо потому, что этот человек значительно чаще других дежурил в ночь. Наблюдая за людьми на улице (в той степени, что позволяло окно больничной палаты) я несколько раз замечал, как эти двое уходят вместе, активно обсуждая что-то между собой. В те редкие секунды медбрат меня в некоторой степени даже умилял: рассказывая о чём-то столь эмоционально, будучи на подъёме, тот выдавался по-настоящему открытым; улыбка, которую он дарил этому мужчине, очень отличалась от той, которую показывал мне, другим пациентам и медицинскому персоналу, она выученной не была. Подсматривая за моментом чужой жизни через стекло, недостаточно тщательно вымытого, окна, я чувствовал тот контраст между эмоциями, которые Джисон показывал человеку безусловно близкому (кем бы тот на самом деле ему ни приходился) и теми, что выдавал для проформы.       Я словил себя на немного иррациональной мысли, что был рад увидеть в этот день именно его: возможно, не такого уж близкого, но, всё же, человека, с которым знаком чуть более тесно, чем с кем бы то ни было еще, в этих стенах. Не умея выстраивать долгоиграющей связи с людьми, друзьями за двадцать три года недолгой жизни я обзавестись не удосужился, а с семьёй отношения испортить успел до невозможности. На задворках сознания я заведомо понимал, что он, вероятно, едва ли не единственный не незнакомец, который мог бы нанести мне визит. — Ёнджун-щи, — голос Джисона прозвучал ровно, но на порядок ниже привычного тембра. Крайнюю степень усталости собеседника я почувствовал бы, даже не видя того. Он покосился на электронные часы на руке своей нервозно, скорее всего, оценивая, насколько еще предстоит отложить сдачу смены, которую, очевидно, отработал сам, — вы пришли в себя. — Не в последнюю очередь благодаря вашему упорству, полагаю. Не впервые, говоря откровенно. Медбрат Хан, — молодой человек подошёл вплотную к койке, услышав обращение, и, видимо, готовясь выслушать список жалоб, которые надлежало передать дежурному, сдавая смену, — я хотел бы кое-что отдать вам.       Озвученное желание появилось в голове спонтанно, но, по необъяснимой причине, я знал, что поступок этот странный был крайне важен для меня символически. Возможно, люди попросту стремятся избавиться от эмоционально значимых вещей, предчувствуя скорую кончину (или моё сознание слегка помутилось от немалых доз нескольких сильнодействующих обезболивающих и приступы необоснованной щедрости были одним из симптомов того). — Прошу прощения, Ёнджун-щи, но регламент учреждения не позволяет мне принимать вещей из рук больных. — Он слегка виновато улыбнулся, положив руку на койку рядом со мной, и глянул на часы, вторично проверяя время. — Что бы это ни было, я не могу это взять. — Медбрат Хан, я понимаю, что привези меня не в твою смену откачивать шибко бы не стали: шестой рецидив ханахаки за два года. То, что я не жилец, очевидно любому и без медицинского образования. Я прекрасно осознаю то, что уйду в лучший мир в обозримом будущем. Тем не менее, я очень благодарен тебе за то, что ты, возможно, был едва ли не единственным, кто верил в меня так, как я сам не смог. Ты хороший человек: даёшь бесконечное количество шансов каждому, будто не замечая, что некоторые особы попросту безнадёжны. В тебе вера осталась. Считай это своеобразным проявлением последней воли, если то даст тебе ощущение чистой совести. — Я надел снятое с собственной руки серебряное кольцо с гравировкой «STAY» на мизинец его левой руки. — Ты выглядишь крайне измотанным и, вероятно, уже работаешь сверхурочно. Мне ничего не нужно, я в порядке настолько, насколько то позволяет ситуация: просто сообщи дежурному, что очнулся, сдай смену да иди домой, отоспись.       Собеседник перевёл крайне растерянный взгляд с моей руки на свою и снова на меня, сглотнул слюну. После секундного молчания кивнул (в знак согласия и прощания одновременно), в последний раз глянув на монитор по правую сторону от меня, убеждаясь в том, что на момент его ухода жизненные показатели были в пределах нормы, поправил вновь приобретённое украшение большим пальцем той же руки и вышел из палаты, захлопнув, до того, кажется, слегка приоткрытую, дверь.       Я опустил голову на койку и ещё некоторое время разглядывал неизвестного происхождения маленькое чёрное пятно перед глазами прежде, чем провалиться в дрёму.