Как я полюбил запах кофе...

Сегодня, как никогда, день был на моей стороне: я впервые за долгое время выспался, потому что соседи наконец-то закончили ремонт. Узнал я это чисто случайно, когда закрывал двери, просто услышал разговор мужчины и женщины на эту тему. Я тогда даже ключи уронил, поднял их, быстро, чтоб соседи не вышли на шум, и уже со скоростью света мчался на скейте к маме на работу, чтоб сообщить эту прекрасную новость, ведь она страдала от головной боли из-за этих падений, дрелей и так далее. Пока ехал, несколько раз чуть не упал, меня заносило на поворотах — чувствовал себя как в Форсаже. Когда доехал, резко затормозил и уже на лету поймал своё средство передвижения, забежал в шикарный и дорогой ресторан. Я подошёл к парню, который стоял за барной стойкой и натирал бокал для виски до блеска. — Илья, здоров. Мама, как всегда, в кабинете или куда-то отошла? У Ильи фамилия Макаров, и поэтому его часто называют Макар. Кстати, мама работала в этом элитном заведении администратором, а если быть точнее — арт-директором. Хотя я в этом не разбираюсь, для меня это одно и то же. — Здоров, как раз когда ты сюда влетел, она зашла к себе, — я поблагодарил его и уже хотел бежать к ней, как вдруг… — Стой, куда ты со скейтом? Оставь его, а то мамка опять ругать будет, что ты со своей доской зашёл. Нет, моя мама была не против моего друга (да, я называю скейт другом, это нормально), она его мне и подарила вместе с уже покойной бабушкой — хотя вообще это больше бабули подарок — но неважно, мама просто не любила, когда я с ним сюда захожу. — А, точно, спасибо, тогда можно я его здесь у тебя оставлю? — Да, конечно, давай, — охуенный мужик, что сказать. Я сразу побежал к пункту назначения, хотел был ворваться, но остановился, постучал и уже потом, когда услышал уставший голос, чуть ли не влетел внутрь. — А, это ты, сынок, — зевая, продолжила мама. — Проходи, садись. Почему не позвонил? — Мама, у меня для тебя прекрасная новость. — О, вот это уже интересно, — она села поудобнее, как ребёнок положила голову на ладони и посмотрела на меня, ожидая рассказа. — Короче, я когда закрывал квартиру, услышал разговор, там женщина сказала мужчине… — Ну Тош, подслушивать нехорошо, — резко подняв голову и перебив меня, возмутилась она, а я после этого даже не потерял интерес к истории. — Та ма-ам, дослушай. — Ладно, ладно, слушаю, — она вернулась в исходное положение и наконец-то продолжила слушать. — Спасибо. Короче, та тётка сказала… — Антош, так говорить некрасиво. Не тётка, а женщина или… — Ну ма-а... — Всё, всё, молчу, — аллилуйя. — Короче, тёт… женщина говорит: «Фу-ух, наконец-то мы это сделали, наконец-то можно нормально жить», — мама подняла одну бровь в недоумении, не понимая, к чему всё идёт. — А тот мужик ей говорит: «Да-а, наконец-то закончили ремонт, и теперь соседи жаловаться не будут». — Да ну, ты шутишь, — бля-я, она даже ушам своим не верит, ха-ха. — Это чистая правда, я тебе говорю — я тогда аж ключи уронил, потом помчался сразу к тебе. — Неужели мы будем высыпаться, и подушки будут не на голове, а под ней. Это ведь праздник! Так что сегодня ужинаем здесь, чтобы я пришла и сразу легла отдыхать, — о, это по-нашему. — И тебе, кстати, тоже нужно восстанавливать режим сна, скоро заканчиваются осенние каникулы, — бля-я. А вот это уже не по-нашему. — А когда конец смены? — а то, блядь, уже пять вечера, а я хотел с пацанами встретиться. — В восемь, ты что, забыл? — да бля-я, ненадолго я вышел погулять. Раз так, нужно уже бежать, чтоб нагуляться по полной. Да уж, за такое время как раз по полной и нагуляешься. — Ну, я тогда побежал, хотел с пацанами встретиться. — Ну беги тогда, — я выбежал из кабинета —понял, что чуть не забыл скейт — подбежал к бармену, схватил доску и уже готов был бежать дальше, но... — Ты снова с ним сюда забежал? — спалился. — Первый и последний раз. — Это был не первый раз, — да бля. — Ну, это точно последний, — подмигнул маме и направился к выходу. — Я запомнила, — вдогонку пригрозила она. Я вышел из ресторана и сразу позвонил Диме. — Алло, вы, как всегда, на нашем месте? Наше место — это старый парк, где была ровная дорога и не было людей; как будто он был заброшен специально для нас. Там мы могли и побухать, и на скейте покататься. В принципе, это было не самое заброшенное место, просто неподалёку открыли новый парк, и сейчас все гуляют там, а мы — здесь. — Да, ты к нам? — Да. — Ждём, — м-да, длинный разговор получился. Кстати, небольшое описание Димки Позова (это вроде как рассказ про мою жизнь, чтобы можно было погрузиться в него полностью... короче). Это мой лучший друг, дружим с ним с первого класса. Кстати, он носит очки, чем-то похож на ботана, но, хоть и умный, им не является. Ботаны не бухают на улице, не курят и не матерятся, как я, — а Димон это всё делает. Так что он точно не из этих, как бы это странно ни звучало. По сравнению со мной он довольно низкий: мой рост сто девяносто, тогда как он дотянул до ста семидесяти трёх — поэтому да, разница большая. Из-за очков мы с Серым между собой называем его очкариком, но Дима не обижается, потому что он настоящий друг. — Нихуя се, нам не пришлось тебя часами ждать. — И тебе привет, Серёж, — кстати, этот придурок тоже мой лучший друг. Он даже ниже Димки, поэтому, так как я намного выше, ему приходится поднимать голову, чтобы посмотреть на меня. Так что он постоянно орёт, что у него из-за меня болит шея — и правда ржака. Внешне он чем-то смахивает на армянина, а на голове у него маленький хвостик, который мы иногда зовём косичкой. Вот прикол: на голове хвостик, а называем косичка. Представили такого чела? Трэш, правда? — Ты чё застыл? — вот же Поз, взял и прервал мысленный рассказ про Матвиенко. — Да вот думаю, что можно за три часа сделать. — А чего так? — Серёг, сам хз. Бля, я ведь могу потом пойти гулять. — Я в полвосьмого, получается, иду к маме на работу, ужинать сегодня там будем. Это даже, выходит, не в полвосьмого, так как закрытие в восемь, а дождаться еду нужно, а потом ещё и поесть. Значит, в нашем распоряжении сейчас, грубо говоря, два часа. — Это ты с отцом своим будешь? — Блядь, ну Дима, ну может настроение испортить… — Он мне не отец… и нет, он сегодня к своему брату поехал, приедет, надеюсь, не скоро. — Ладно, не будем о плохом, давайте веселиться, всё-таки два часа только. — Вот мой друг: как испортил настроение, так и поднял его. — Ну, я потом смогу, наверное, выйти, если маме не нужна будет помощь. — Тогда, раз сегодня все со скейтами, давайте погоняем? — Да уж, армянин наш не может ждать. Такое чувство, что скейт собственный любит больше, чем мы свои. Хотя нет, я свой люблю больше — как думаете, это вообще норма? Мы решили: кто медленнее всех пройдёт полосу препятствий, которую мы сами сделали, тот покупает всем пивас. А тем двоим его будет тяжело купить, так как мы всё-таки школьники и ребята на них хоть похожи. Не то что я. Меня ведь считают всегда совершеннолетним, и да, я этим пользуюсь: в основном сигареты покупаю. Поэтому будет весело, если будет покупать кто-то из них, а не я. Мы по очереди проходили эту полосу, ориентируясь по секундомеру, и просто сохранили результаты, потому что запоминать нам было лень. И вот, когда я последним прошёл полосу, мы начали сравнивать итоги. Все в предвкушении. У Серёги — две минуты тридцать четыре секунды, у Димы — две минуты сорок секунд. Остался я. Мы переглянулись — решающий момент — и у меня… ровно две минуты. Да-а, я выиграл, я самый быстрый! Я аж прыгать начал от радости — и, получается, пиво покупает Поз, вот весело будет. — Бля, так нечестно вообще, я только две недели назад научился проходить эту ёбаную полосу! — Ебать, мы её только три недели назад сделали, и все нормально научились за один день. Так что не выёбывайся и иди нам за пивом. — По факту. — А косичка дело говорит. Условия соревнования были равные. — У меня заднее колёсико заело. — Ага, пизди больше. Мы же с Тохой не выёбываемся, когда проигрываем. — Бля, пацаны, давайте в следующий раз, у меня бабла с собой нет. — Отмазался всё-таки. — Ну ок, хоть перед мамой не буду перегаром вонять сидеть. Кстати о маме, который час? — У Матвиеныча как раз был телефон в руках, и ему было проще посмотреть, чем мне в карман лезть. — Шесть вечера. — Ну не дня же. Нихуя уже время пролетело, вроде эти соревнования семь минут шли. Хотя, в принципе, пока я доехал, пока мы разговаривали и сейчас выявляли проигравшего... Так да, время быстро пролетит. Короче, решили ещё немного посидеть на лавке, покурить, поржать. А потом я уже поехал к маме. — Антош, если боишься, что украдут, то оставь внутри возле двери, за шторкой, чтоб никто лишний не увидел. — А я его на улице и не собирался оставлять — я что, больной? — Ок, спасибо! — Всё? Пойдём. Догнав маму, я решил задать ей очень важные для меня вопросы. — Ма... — Что? — А ты уже выбрала столик? — Да. — Возле окна? — Да. — Тот, что в конце зала? — Да, Тош, да, тот, что в конце зала. Твой любимый. — О, вот это я понимаю! Комфорт... — Только я никак понять не могу, почему ты его назывешь любимым, а другие тебе не нравятся? — Потому что этот мой любимый. — Да, у меня есть предпочтения. Мы, кстати, уже на месте. — Это понятно, а почему именно он? — Потому что я люблю смотреть в окно и чтобы позади меня никого не было. — Так можно и в начале сесть. — Нет, там люди как раз с улицы заходят и мимо идут, мешают мне. Не могу так есть. — Поняла, тебя не переубедить. Что будешь? — Я очень голодный, поэтому буду суп харчо и яблочный пирог — мой любимый. — Ого, обычно суп в тебя еле лезет. Ты сегодня хоть что-то ел? — Не только сегодня не ел, но и вчера, и позавчера. Ну, маму расстраивать не будем, поэтому: — Утром яичницу, и всё. Хотя, мне кажется, она в курсе, что я не ем, просто не подаёт вида. — Антон, нужно питаться хорошо, как нормальный ребёнок, а не один раз в день — и тем более не один раз в два-три дня. Так нельзя, ты меня понял? — Я же говорю, что она знает. — Да, давай уже официанта позовём. — Эх... ладно. Танюш, можно тебя? — К нам подошла красивая девушка, брюнетка, которая всегда улыбалась. — Слушаю. — Нам, пожалуйста: Антону суп харчо и яблочный пирог... — И чай зелёный к пирогу. — Да, а мне — пасту карбонара и тоже яблочный пирог. Только к нему не зелёный чай, а кофе с молоком. — Всё? — Тош, что-то ещё будешь? — Нет. — Это всё. — Официантка, как положено, повторила заказ, и, убедившись, что всё правильно, пошла отдавать на кухню. — Отец ничего не говорил, когда уезжал? — Блядь, это пиздец. Один плюс — что она не начала про него говорить во время еды, а то аппетит бы пропал. И какого хуя про него сегодня так много говорят? Заебали. — Он мне не отец. — Антош, он твой родной отец. Не нужно так. Каким бы он ни был, но в тебе течёт его кровь. — К сожалению. — Хотя бы просто папой называй. — Ага, ещё чего. — После того, как он со мной поступил и поступает, он мне больше не отец и им не станет. Это не обсуждается. — Антон, говори тише, не нужно привлекать внимание. Стой, что, «поступает»? Он что, тебе что-то до сих пор делает? — Блядь, дебил, ну нахуя я это ляпнул. — Нет, это я так... к слову пришлось. Он ведь меня не принял, косо смотрит — поэтому да, творит до сих пор, взглядом только. — Бля, только бы она правду не узнала. — Он точно ничего не делает? — Точно, мам, не переживай, всё хорошо. Тебе нельзя переживать сильно, опять плохо станет. Так что ничего серьёзного, и давай закроем эту тему, пожалуйста. — А то вдруг снова что-то ляпну не то. — Ладно, хорошо, я тебе верю, и больше эту тему не поднимаем. Тем более скоро наши блюда принесут. Не хочется, чтобы мы ели их с кислыми лицами, ха-ха. — Я улыбнулся и отвернулся к окну, наблюдая за вечерним городом в ожидании еды. Почему я не считаю отца — отцом? Причина серьёзная, серьёзнее не бывает. Мой отец не сразу стал плохим. Я его любил, и он меня — до четырнадцати лет. То был ужасный год, ненавижу и этот год, и себя. Был осенний день, очень важный для меня. Я месяц готовился к нему и наконец-то взял себя в руки — пошёл к родителям в спальню, позвал их на кухню на важный разговор. Они меня поддерживали, говорили, чтоб я собрался, что они выслушают, подскажут. И вот я настроился и процедил ту самую ужасную фразу, которая испортила мне жизнь: «Мам, пап, у меня другая ориентация, и я хочу, чтобы вы приняли меня таким, какой я есть». Мама-то приняла и поддержала, за что я ей сильно благодарен, а вот папа... Он ненавидел голубых, и тогда я как-то забыл про это. Он начал говорить, что это неправильно, что так нельзя, а я стал возражать, высказывая то, что думаю. Он назвал меня пидором. От друзей я тоже это слышу — но то по-дружески. А тогда это было оскорблением для меня. У нас случился большой скандал, и я, малолетний дебил, крикнул, что это его вина, что воспитал меня таким. Это было самой большой ошибкой. В тот момент я пожалел, что родился. Отец тогда дал мне пощёчину, и я опять сказал не подумав: «Ты мне больше не отец!» — и второй раз пожалел, что родился. Он снял ремень и начал жёстко бить меня, по ногам, рукам и по всему, чему попадал. Мама его оттаскивала, но у неё ничего не получалось, и она решила прикрыть меня собой. И в тот момент она очень сильно получила пряжкой ремня по ключице и вскрикнула. Он отбросил этот проклятый ремень и отошёл на два шага: он очень любит маму, я тоже — поэтому сам весь побитый подполз к ней и начал спрашивать, всё ли хорошо. Она плакала, держалась за ушибленное место и ещё успокаивала меня — а когда увидела на мне раны от ударов, то ей и вовсе стало плохо, и она потеряла сознание. Я тогда сильно испугался; подбежал отец, отбросил меня в сторону, взял маму на руки и потащил в спальню. А я, набирая номер скорой, напомнил ему: «Забудь, что у тебя есть сын». Если бы не мама, мне кажется, он меня бы убил вообще. Но тогда стало не до меня. Я хотел к маме, но этот кретин меня не подпускал; а когда приехала скорая помощь, я пошёл и закрылся в ванной, чтоб и меня не забрали. Услышав, что маме нужно ехать в больницу и есть возможность, что она там останется ненадолго, я аж присел. Потом, когда наступила тишина, залез в ванну и начал смывать выступившую кровь — просто ногтями дряпал ту ёбаную уже засохшую кровь и тёр руками выступившие слёзы, желая чтоб они прекратились. Я плакал больше не от боли, а от страха за маму. После взял лезвие и провёл по запястью — тогда я впервые причинил сам себе боль, потому что винил себя за всё: за то, что остался без отца, за то, что пострадал самый дорогой мне человек... Я понял, что мне стало от этого немножко легче. Мама тогда пролежала в больнице месяц из-за небольшой трещины в ключице, так как удар был очень сильным. И целый месяц я получал пиздюлей от бати. Во-первых, потому что мама в больнице из-за меня, а во-вторых — он увидел порезы на руках, и, приговаривая: «Я вижу, тебе нравится боль, ты не только пидор, ещё и мазохист!» — бил меня сильнее. После этого если я и резал себя, то только на ногах, животе или в других незаметных местах. Но в основном на ногах. Потом он перестал смотреть на руки, подумав, что я прекратил. А ещё я ношу свитера и, когда мне слишком хуёво, да, я режусь. Чувствую себя малолетней девчонкой, которая причиняет себе боль. Пока я вспоминал эти ужасные дни, мы с мамой уже поужинали и шли домой. Мы шли пешком, да и мне уже было лень куда-то идти гулять, так что мы вдвоём направились домой и завалились спать.