Падшие

       Гермес не мог заснуть на протяжении всей ночи. Тяжелое сопение, опаляющее волосы, и жесткие руки, сдавливающие его, не давали сомкнуть глаз. Также и страх нависал над ним, нашептывая ему дурные мысли и пытаясь тем самым ввести его в панику. Юноша уже пытался выбраться из рук, но Кратос только крепче прижимал его, практически выбивая из него воздух. Даже сквозь сон спартанец чувствовал попытку уйти. Поэтому вестник перестал сопротивляться, сам пытался заснуть, что не получалось сделать.        Тело побаливало от скованности, но это было не самое страшное. Гермес вообще пытался не двигаться — иногда даже затаивая дыхание, — каждое трение вызывало жжение. Тем более, если Кратос выспится, то явно поуспокоиться — перестанет проявлять к нему агрессию. Однако лежать так с ним вплотную было невыносимо. Хотелось высечь тот момент, когда он сможет сбежать от него, но понимает, что такого никогда не наступит.        Тем временем Кратос сильнее прижал его к себе, испуская дрожащий вдох. «Тебе снятся кошмары, которые ты сам себе сделал» — эта мысль немного облегчила боль, которую Гермес испытывает рядом со спартанцем. Зная, что того терзают кошмары из прошлого, он в какой-то мере злорадствовал: это конечно неправильно, но это он заслуживал. Гораздо лучше было, если рано или поздно, не выдержав бремя вины, призрак Спарты решил бы наложить на себя руки.        О последнем Гермес сам иногда задумывался. Эта мысль иногда затуманивала разум, сколько бы он не заталкивал ее в самый темный угол подсознания. И этому есть причина — вестник не хочет умереть так: запертым, наедине со своим мучителем. Отсюда и возникало самобичевание от того, что тогда он вообще посмел ляпнуть про тайный проход к Пламени и из-за чего он выжил, и теперь находиться здесь. Но и тогда он хотел жить, ведь он не знал, что получит в наказание нахождение со спартанцем, что было хуже смерти. И вновь по кругу он возвращается к тому, какую глупость он совершил в Элладе. Думать об этом было уже невыносимо.        Гермес решил уснуть, надеясь, что хотя бы сон принесет ему покой. Увы, этому мешал собственно Кратос, который сжимал его в объятиях. Хотелось взвыть от отчаяния; голову нещадно сжимало в тиски от напряжения, создаваемого из-за близости с призраком Спарты. И бежать некуда: позади бледный воин, а перед глазами стена. Вновь некуда бежать…как в кузнице. Снова сопение над ухом, снова мерещился этот мерзкий запах кислой гнили, снова стискивающие в стальной хватке руки…и постепенно от низа живота до груди тупыми когтями царапалась боль. Паника сменился каким-то холодным оцепенением. Тело онемело, лишь резкая боль осталась в нем. Он не чувствовал, как по щекам текли слезы и как дико стучало сердце, не ощущал похолодевших рук, только боль.        Тем временем, пока Гермес находился что-то вроде шокового состояния, Кратос очнулся, почувствовав дрожь и услышав редкие всхлипы. Сначала он не понял, как заснул и он ли издавал эти звуки. Но нет — в его объятиях лежал вестник, который, собственно, и издавал их. Спартанец приподнялся, посмотрев на юношу, и остолбенел: давно уже он не видел этого стеклянного взгляда. Тут же, видимо почувствовав свободу, парень рванул от него куда-то в угол, прячась там и тяжело, шумно дыша. Ловить его бледный воин не собирался, лишь медленно приближался к нему — маленькое расстояние оказалось невыносимо долгим! — и осторожно дотронулся до его плеча, на что Гермес всхлипнул и слабо воскликнул:        — Уходи! Оставь меня в покое!        Кратос нахмурился, на какое-то время задерживая взгляд на нём. Показалось разумной мыслью то, что реально лучше оставить вестника одного, чтобы тот успокоился и пришел в себя. Но это не удовлетворяло самого спартанца. Ему же необязательно уходить куда-то, чтобы оставить юношу в покое? С этой идеей он встал с кровати и, взяв стул, сел на оный напротив парня.        Гермес сжался в клубок, не ощущая ничего, кроме страха и ставшей мнимой боли. Дышал он быстро и часто, отчего легкие горели, а грудь безумно вздымалась под ритм скачущего сердца. Однако постепенно от этого к нему возвращались чувства: юноша теперь ощущал терпкий аромат срубленной ели, которым пропитаны стены его темницы. Это понемногу умиротворяло вестника, отчего он немного расслабился, переставая сжимать самого себя.        — Успокоился?        Гермес встрепенулся от неожиданного вопроса и взглянул на причину своих нервных переживаний. Отворачивая голову, он проговорил:        — Тебе какое дело? Какая тебе разница, спокоен я или в истерике, если тебе это не мешает. — Затем вновь посмотрел на спартанца. — Мне было бы спокойнее, если бы тебя вообще не было здесь.        — Мне уйти? — Кратос поднял одну бровь, затем резко переменился на более мрачный тон. — Чтобы ты опять сбежал?        — А почему это тебя волнует? Все равно же найдёшь…        — А если с тобой что-то случиться, как это уже произошло?        Сначала Гермес хотел ему как-то ответить, но потом замер, хлопая глазами, и ошарашенно спросил:        — Ты что…волнуешься? За меня?        Спартанец никак не ответил, а тем временем Гермес начал смеяться. Неудержимо хохоча, он продолжал:        — Подумать только! За меня переживает призрак Спарты! За меня!        Этот смех не был похож на тот гогот, который был направлен на спартанца тогда там, у цепи баланса, поэтому особо не раздражал. Но так или иначе бледный воин прошипел:        — Прекрати.        Однако не от веселья, ох, совсем не от веселья Гермес задыхался от смеха. Все его нутро сжалось от ужаса, от осознания, что Кратос становится к нему все ближе. Но ради чего? Это «ради чего» опасно, тревожно кружило в голове и намекало несчастному вестнику, что не просто так бледный воин так беспокоится о нем. Вскоре он прекратил смеяться, больше как-то отчаянно дыша.        Они сидели в тишине, не решаясь произнести хоть что-то. Кратос задумался о поведении своего пленника, который сидел уже неподвижно в том же углу кровати. Гермес хотел бы сорваться с места и сбежать, чтобы спартанец не смог с ним ничего сделать, но был прикован к месту пристальным взглядом. Последний обладал каким-то гипнотическим действием на него: словно он приказывал оставаться здесь, иначе только будет хуже. Призрак Спарты, тем не менее, разглядывал его и, убедившись, что вестник спокоен, встал, направившись к нему. Юноша замер, переставая дышать, и, как только бледный воин подошел, съежился. В этот момент Кратос стал сомневаться в своем решении, поэтому оставил первоначальную идею и отстал от парня. Но ненадолго.

***

       Дни сменяли друг друга неохотно. И это неудивительно: Гермес был заперт в четырех стенах, без шансов выйти — Кратос постоянно был рядом, не уходя из хижины как раньше. Он стал контролировать каждый его шаг, иногда даже бесцеремонно врываясь в личное пространство юноши, что того и пугало, и раздражало. Поэтому вестник особо ничего не делал, и часто из-за этого он начинал копаться в воспоминаниях — таких далеких от настоящего.        Гермес приложился к столу, складывая голову на сложенные руки. Мысли крутились то о побеге, то о новых математических формулах, чтобы отвлечься от мрака, сковывающего отчаянием. И все было бы относительно хорошо, если бы к нему не подсел Кратос, который с каким-то любопытством смотрел на обычное с недавних пор состояние вестника. Присутствие оного юноша чувствовал всем существом, поэтому за долгие дни молчания грубо бросил, наплевав на свою безопасность:        — Что тебе надо?        — Поговорить. — Словно проигнорировав тон пленника, ответил ему спартанец.        Парень хмыкнул, сказав:        — Ни мне, ни тебе не о чем разговаривать.        — Есть.        — И что же? — Он поднял голову, прожигая взглядом бледного воина.        — О Пандоре.        Гермес прекратил смотреть со злобой на него, проваливаясь тут же в тоску. Пандора…дочь Гефеста, оказавшееся ключом к одноименному ящику…о, боги, что он только творил!        — Пандора…ты и её уничтожил. — Мрачно проговорил юноша. — Несмотря на то, что заботился о ней, как о своей крови.        — Неважно. — С привкусом горечи отмахнулся Кратос. — Она защищала тебя. Почему?        — До открытия ящика мы были с ней близки. — Заговорил Гермес, украдкой смотря на заточителя. — Я случайно обнаружил её, и с тех пор мы были дружны. Она…вроде была, как дитя, но в её речах была удивительная мудрость. Если бы я знал, что она создание из Пламени…        — Я знаю, как ты ее называл. — Злобно перебил его спартанец.        — Я был тогда заражен Злом. — Таким же тоном ответил ему парень. — Я не считал бы ее монстром.        — И что?        Такой простой вопрос выбил из колеи Гермеса. «Неужто я начал оправдываться, что был одурманен?» — задумался он, и от этого его взяла злость. Юноша сказал, как отрезал:        — Я по-другому смотрел на мир, это изменило меня. Я не мог это контролировать. — Затем он снова уткнулся в свои руки. — А теперь отстань от меня. Не хочу с тобой разговаривать.        — Мало ли, чего ты хочешь. — Ехидно ответил Кратос.        Раздраженный от ехидности спартанца, парень резко сказал:        — Да, много чего хочу. Прежде всего сбежать от тебя!        Он тут же закрыл рот, проклиная себя за распущенный язык. О, он знает, что произошло, когда он тоже самое сделал в храме при Олимпии и в кузнице. И все это привело к тому, что он теперь заперт в этом месте с наихудшим монстром из ныне живущих. Его пробрало холодом, когда Кратос нахмурился и медленно встал, прорычав:        — И никогда не сбежишь.        Гермес также встал, опираясь руками о стол, и прошипел:        — А я найду способ это сделать.        Они прожигали друг друга взглядами, пока юноша не отвел взгляд и не ушел в другой угол комнаты, забиваясь там и складывая голову на колени.

***

       В какой-то момент Кратос стал уходить из хижины — иногда Гермес просто выводил его из себя. Срываться на нем спартанец, к удивлению даже для самого себя, не собирался, ведь тогда это только ухудшит ситуацию. Но с другой стороны было опасно оставлять юношу одного — не раз тот говорил, что обязательно найдет пути сбежать. Приходилось прибегать к крайним мерам: бледный воин отобрал оружие у вестника, не раз поднимал руку — для запугивания, — и несколько раз связывал (для надежности). Возвращаясь в хижину абсолютно спокойным, призрак Спарты находил парня в полной апатии, который после его возвращения выходил из этого состояния и прожигал его ненавистным взглядом.        Гермес не мог представить более ужасного сценария. Дабы эти пытки вновь не принимались по отношению к нему, вестник решил молчать, особо стараясь не выводить Кратоса на эмоции. И это сработало: спартанец просто запирал его в хижине, когда уходил оттуда. Но это просто было невыносимо — просто сидеть и молчать. Без защиты, без шансов на побег. Некуда бежать…        И тут взгляд падает на веревку, которой иногда Кратос связывал его. Веревка, которая не раз впивалась в его кожу и стирала запястья, показалась ему странным лучиком надежды в непроходимой тьме, удушающей его. Сначала Гермес с ужасом отбросил эту мысль — а перед глазами рисовался образ матери с проткнутой грудью, ее бледный лик и алый ихор на одежде. Также она представлялась перед ним до самоубийства — исхудавшая, с запавшими синяками под глазами, которые не раз, видимо, проливали слезы: юноша клял себя за то, что проболтался про встречу с Атлантом, протекшую совсем не гладко. Увидев его, полководец титанов взревел и пытался метким броском раздавить, а как только Зевс изгнал их в Тартар с помощью меча Олимпа, проклинал вестника самыми страшными словами. О, что было бы с Майей, если бы титаны победили в той битве! Однако мать почему-то зарыдала, узнав про наказание родного отца и его слова в сторону её сына.        Потом его пронизала мысль — может, поэтому мать решила покончить с собою? Не смогла справиться с тем горем, которое резко обрушилось после Титаномахии? Теперь клубок спутанных мыслей о тех днях распутался, и Гермес понял суть — он вспомнил собственное отражение в воде, где видел почти копию собственной матери перед смертью. И сейчас его сковало то же самое горе — лишенный семьи, оторванный от родных земель и запертый наедине с ненавистным им падшим богом. И единственный путь из этого — веревка, которая благосклонна лежала перед его глазами.        Уже долго не раздумывая, он хватает её и начал плести петлю. Из груди бесконтрольно вырывался смех безумца, который был готов пойти на отчаянный и бесповоротный шаг — шагнуть туда, откуда пути нет назад. Но ему все равно — лучше умереть, уйти в небытие или стать звездою, чем вновь и вновь переживать кошмары и видеться с призраком Спарты.

***

       Кратос на этот раз спокойно прогуливался по морозному лесному пейзажу, но при этом внутри него нарастала тревога. Никого в окрестностях их дома не было, те двое асов также не заглядывали к ним. Это было и к лучшему — спартанцу не хотелось вновь проливать божественную кровь. Мало ли, к каким последствиям это могло привести.        Он вновь припоминал тот случай, когда Гермес сбежал и угодил в руки здешних богов. Оставлять одного юношу явно рискованно, но в последние дни тот был крайне спокоен — если так можно охарактеризовать апатичное состояние пленника. Парень не шел на диалог, не пытался что-то придумать, чтобы отвлечь бледного воина, даже не вырезал узоры на дереве. Часто сидел за столом или лежал на кровати, витая где-то в своей голове. У Кратоса даже возникали беспокойные мысли, а не болен ли его подопечный — была бы Фэй, она явно могла что-то сказать.        Ха, как же. Она бы точно не одобрила бы заточение вестника в доме, и указала на это как на одну из причин. А главная причина такого состояния кто?        Действительно, кто? Кто пролил много невинной крови? Кто снасильничал? Кто запер в чужой стране Гермеса?        Кратос хватается за голову, пытаясь оградиться от навязчивых вопросов. Таких неприятных, царапающих его за живое.        — Тебе плохо?        Кратос резко хватает клинки и оборачивается. К его счастью, это оказывается Фэй, которая со своей дружелюбной улыбкой и таким же взглядом смотрела на него. Он с тенью неловкости убирает клинки и, вместо извинения, спрашивает грубым голосом:        — Что ты здесь опять делаешь?        Лицо женщины перестает излучать какое-то тепло, и она серьезно проговаривает:        — Я в последние дни не вижу Гермеса. Что с ним произошло?        — Тебе какое дело до него? — Недоверчиво смотря на нее, говорит спартанец.        — Парень явно в беде, и я не могу оставить это без внимания. — Ответила она ему, прожигая холодным взглядом. — Но ты не даешь помочь твоему брату.        — Ему больше не нужна твоя помощь. — Мрачно проговорил призрак Спарты.        — Я вижу, что это не так. Кратос, пойми, — Женщина жестко заговорила с ним, выпуская в себе ту самую воительницу, с силой которой стоит считаться. — Нахождение с тобой — это непрекращающееся насилие над ним, и, хоть ты этого не понимаешь, приносишь Гермесу невыносимые страдания. То, что ты не хочешь отпускать его от себя, также нездорово — а вот это ты должен уже понимать.        — Я сказал, — бледный воин прорычал, не сдавая своих позиций. — ни мне, ни ему не нужна твоя помощь. Ты сделал все что могла. А теперь оставь нас в покое.        Они прожигали друг друга взглядами, не желая уступать друг другу и проиграть бой. Словесная перепалка вполне могла перетечь в рукопашную бойню, но вдруг женщину что-то отвлекло. Её взгляд стал стеклянным, голубые очи ярко заблестели, затем она тревожно проговорила:        — Кратос…беги домой. Беги, пока не случилась беда.        Это встревожило спартанца, и сначала он даже как-то недоверчиво поглядывал на Фэй, но затем тревожность взяла вверх над ним. Он направился в сторону дома, предчувствуя неладное.

***

       Веревка висела на потолке, где был своеобразный крючок. Гермес смотрел на петлю, стоя на стуле, и, не особо раздумывая, надел ее на себя. Он на какое-то мгновение стал сомневаться: смотрел на пол, который стал похож на ту самую бездну под Олимпом. Шагнуть в нее и хотелось, и было боязно: с одной стороны, его ждала на дне долгожданная свобода, а с другой — пугала неизвестность. Подумав о последнем, юноша отмахнулся от лишних мыслей — его и так жизнь была окутана этим мраком за короткий промежуток времени, который тянется уже достаточно долго.        Протянув ногу вперед, Гермес замер и, выдохнув, соскочил со стула. Петля мгновенно затянулась на шее, стирая нежную кожу, и принялась душить. Воздух быстро кончался, отчего на инстинктивном уровне ноги стали искать опору и руки вцепились в веревку. Он попытался вдохнуть, но этого было недостаточно — горло перекрыто полностью. Было уже мучительно: жизнь не желала покидать его тело, хоть легкие уже не работали. Но постепенно он начинал реже дышать, ног он не чувствовал, да и руки ослабли, глаза закатывались.        И вот уже парень начал проваливаться в забытье, как резко петля на шее ослабла, а сам он свалился на пол. Гермес судорожно вдохнул, в шоке распахнул глаза и размытым зрением попытался осмотреться. Потом чьи-то жесткие руки взяли за плечи, приподнимая над полом. Эти ладони он знал: это был Кратос, который не вовремя вернулся в хижину и отобрал последнюю надежду у юноши. И снова некуда бежать…теперь точно некуда…        Всхлипы бесконтрольно вырывались из груди, и Гермес попытался уйти из полу объятий спартанца. Однако последний притянул его к себе, заключая в кольце рук, отчего рыдания тут же сразили парня. Отчаяние, ненависть к призраку Спарты, страх — всё это через слёзы выходило из него, как зло из ящика Пандоры. Он не мог успокоиться: он хотел бы уйти из жгучих, удушающих объятий, лишь всей силой спартанец удерживал его на месте. Как в этот момент он хотел освободиться! И был в шаге от свободы, но опять Кратос — будь он проклят! — вновь заточил возле себя. На этот раз он точно привяжет его к себе…        Призрак Спарты крепко прижимал бьющегося в истерике Гермеса к себе, неспешно иногда поглаживая того по волосам. Честно признаваясь самому себе в незнании, как успокоить юношу, он просто сидел так, обнимая вестника. Где-то внутри нашептывала какая-то вина, обвинявшая его в попытке самоубийства парня. Он попытался отмахнуться от этой мысли, но она оказалась всеобъемлющей, от нее невозможно было уйти.        Так продолжалось довольно долго. Гермес будто не хотел успокаиваться, продолжая рыдать на плече и временами пытаясь вырваться из рук. Кратос, провалившись в транс, покачивался, укачивая и плачущего вестника. Вскоре юноша окончательно обессилел, прекращая попытки выбраться, и понемногу переставал истерить: его дыхание уравнялось со спартанцем, мерный ритм сердца, звучащий в ушах, даже как-то успокаивающе действовал, а мягкое покачивание из стороны в сторону убаюкивало его. Несмотря на то, что он находился в объятиях призрака Спарты, больше угрозы он от него не чувствовал — слишком уж был вымотан сегодняшним днем.        Как только Гермес полностью успокоился, Кратос снял окончательно петлю с шеи и поднял его на руки, отнеся его на кровать. Вестник, почувствовав свободу, в мыслях, сам того не ведая, отблагодарил спартанца и провалился в поверхностный лихорадочный сон.