В поместье Фантомхайв

Великосветское общество того времени больше напоминало Алисе-Виктории необычный зоопарк, чем что-то, что внушало бы благоговение или восхищение. Разномастная и разношёрстная великосветская публика была самым что ни на есть своеобразным рассадником всевозможных вычурных мод с тенденцией к выпендрёжу. Все ходили в странных париках и жакетах эпохи мадам де Помпадур, в больших плюмажах и фасонах самой необычной расцветки - от белого до прямо противоположного, с вкраплениями невообразимых цветов, выведенных на плантациях Сицилии и других стран, у береговой линии, там, где есть место для ракушек самых разнообразных красильных веществ. На всё это можно было любоваться долго - на изнанку изящных вышивок даже, или на странные, угловатые, мрачные орнаменты, корни которых вырастали из кельтской архаики, и которую местные прихожане великосветских салонов не преминули вставить в многослойную расцветку своих пышных юбок с изумрудными сеточками в области подмышек, с большими буфами - или очень скромными серыми платьями, мода на которых пошла после выхода в свет романов хоуортских затворниц. Это было удивительное время - время изящных задумок и возможности воплотить в жизнь все свои самые смелые фантазии по пошиву модной и дорогой одежды за счёт бесчисленного множества слуг, которые завезли свои навыки из заморья, из-за границы: там они обучались всевозможным редким ремёслам, в том числе и способности сделать из ничего настоящее произведение искусства. Алиса-Виктория была одета относительно просто в сравнении с большинством пришедших попугаев просто и в то же время очень даже к месту: над созданием её образа постарался не один парикмахер, и примечательной была одна лишь только причёска, сделанная в виде странной финикийской башни, как у Саламбо, перевитая многоцветием нитей драгоценных жемчужин, которые в изобилии были развешаны на этом странном украшении её молодой головки, в которой ветер отнюдь не гулял, а гуляли самые свободолюбивые мысли и радужные надежды касательно её будущего - оно виделось ей туманным, призрачным, и всё же было полно опасностей и приключений, и всего, что делает жизнь такой насыщенной. Почему-то девушке казалось, что судьба домохозяйки будет ей чужда. Она видела себя в окружении смельчаков, отправившихся в дальние края в поисках неведомого счастья, ловцов душ, охотников на карибу или неутомимых золотоискателей, которые в устье Дейла преодолевают трудности суровых переходов и жизни в джунглях, где одно неосторожное движение может вспугнуть под ногами стайку ядовитых змей, или где твоя жизнь легко может оборваться из-за острой ядовитой иголки папуаса, выпущенной из длинной трубки-пукуны из тонкого стебля тростника урах - фирменного оружия защищающих свои наследственные владения туземцев от поползновения извне. А пока ей пришлось держать себя в руках рядом с огромной толпой мамушек и нянюшек, которые бдительно следили за тем, чтобы девочка вела себя прилично и не дай боже не оплошала, выпалив по неопытности какой-нибудь неуместный юмористический пассаж, на которые были так падки иные гости, посещавшие литературные вечера, которые проводили в этой гостиной: среди маститых современных поэтов, регулярно посещавших вечера встреч, были большие любители вульгарной уличной латыни, придававшей лучшим комедиям Плавта столько полной сурового очарования народной остроты. Поэтому Алиса-Виктория отпускала мечты на свободу только по вечерам, когда оставалась одна в комнате и могла разложить мысли по полочкам, девушка здесь, в так называемом приличном обществе (сказано "приличном" разве что только ради комплимента): Милфорды не чуждались никого, кто мог бы рассеять скуку из каждодневного существования, и, играя в вист, не брезговали самыми экзотическими партнёрами, подбирая их из злачных мест в лондонских трущобах - там, где ядовитая ирония, присущая париям века сего, нашла возможность пышно процветать на тучных чернозёмах общественного дна. Свечи в огромных канделябрах под потолком и в бесчисленных подсвечниках на стенах напоминали ей выхолощенное цивилизацией величие игры эльфов в закатных облаках и на рассветных лугах в её поместье - там, где девушке нравилась уединённая близость к природе рядом с огромным живым миром невидимых созданий, пробуждающих душу к потенциальной деятельности от спячки в уныло и медленно бегущих реалиях девятнадцатого века, где скуку обычно коротали за толстыми романами или за бутылками доброго сидра или французского вина - или развлекая себя игрой слов, за двусмысленностью которой скрывалась невыразимая бесконечность души. Эти развлечения, довольно прихотливые - как игра закатных лучей на подёрнутой рябью воде венецианских каналов или барашки облаков на пене озёрного прибоя, готового потопить случайно доверившуюся им лодку - были по душе и ей, и она находила в мерцающих огнях и тенях древнего поместья отдохновение от скуки повседневности. Ей нравилось рассматривать портреты пращуров на стенах и удивляться стойкости их в трудностях: всякий раз, когда она выходила на волю, на большие поля, в которых не кончалась работа, и загорелые рабы просеивали рис или рубили огромные вековые секвойи под оком надсмотрщиков, она вспоминала свою прабабушку, которая первая во Флориде дала себе волю и труд прийти на пустое место, в гущу тропической дождливой целины в глубинах джунглей, где среди толстых, как удавы, лиан и свёрнутых, точно питоны, гигантских колец корней вековых деревьев, ушедших под воду, она основала поместье Милфордов, взяв на себя утомительное бремя организации труда среди тех, кто сам когда-то впервые вступил на эту землю и видел перед собой новый мир, которого не тронула рука земледельца или нога первопроходца - разве что только их собственные следы не оставались первыми на залитой ливнем тропе среди пальмовых гущей. - Аелисанна-Лисса, - дразнил её братишка перед выходом на публику. - Сбежит лиса в леса, только её и видели. Аелисанна-Виктория улыбалась, но за её улыбкой чувствовалась невысказанность дочери первооткрывателя, у которой не хватало слов - во всяком случае - пока, - для того, чтобы выразить невыразимое, а, когда она их всё-таки находила, увидеть и понять это могли не все. - И всё же не стоит ставить мне живые капканы, - отозвалась девушка, глядя на то, как со стороны двоюродной тёти к ней приближаются два молодых человека с нетерпеливо горящими глазам - по первому взгляду можно было определить, что это - повесы с тёмным прошлым, которые если и были опасны, то разве что только для состояний их отцов, которые они беспечно промотали на бегах или в оперетке. - Не вздумай знакомить меня с ними. - Никогда. Как ты могла подумать, что я сведу тебя с теми, кто не знает цену труда? - удивился брат полушутя-полусерьезно: всем было известно, скольких слёз другим стоило его награбленное добро, завоёванное не очень честным способом - это простилось другим разве что только благодаря наличию у дяди широты души: в порыве он мог оказать помощь нуждающимся просто так. Так альбатросы парят над водами океана, не зная руля и ветрил: их любят моряки, вставляя им в клювы большие деревянные трубки с ядовитым зельем, чтобы посмеяться над теми, кто на борту ведёт себя точно так же, как и мокрая птица на суше без возможности парить там, куда обычно уносят мечты поэтов - в краях, далёких от земной болезнетворной гнили. - Знакомься, это Сиэль, - брат ловким движением провёл её сквозь толпу любопытствующих зевак к Сиэлю, который был явным гвоздём сегодняшней вечеринки. - И что-то подсказывает мне, что это ваше знакомство по чопорным правилам века сего - перст судьбы, которая, как известно, зовёт лишь покорного, а тех, кто не желает внимать её зову - тащит. - Приятно познакомиться, - девушка подала руку пареньку, и тот поцеловал её так, как если бы встретил наконец-то на своём долгом, утомительном жизненном пути милосердную Смерть. Во всяком случае, ей показалось так, и это знамение было для неё чем-то вроде оазиса в пустыне: во всяком случае, искра, порождённая этим знакомством, осветила те глубины её внутреннего мира, на которые она не то чтобы не обращала внимания прежде - скорее о существовании которых она ранее и не знала совсем...