неуверенность и трепетность

      Волосы ерошит ветер, гуляющий по салону автомобиля. Руки обнимают и легонько поглаживают периодически вздрагивающие плечи. Ноги всё плотнее прижимаются к телу.       Хочется спрятаться.       Потеряться в пустоте, чтобы никто и никогда его не нашёл. Ему бы было только в радость парить в ней и такими же пустыми глазами смотреть перед собой. Видя целое ничего.       Пару часов назад было легче.       Яркое розовое небо, окутанное оранжевыми океанами облаков, и лучики закатного солнца встречали их в своих манящих свободой объятиях. Согревали влюбленные сердца, заглушая всё лишнее. Такое ненужное.       В салоне стоял звонкий хохот, а на лицах сияли озорные искренние улыбки. Глаза горели предвкушением, постепенно спадающим адреналином. Из колонок безудержными потоками лилась музыка, заполняя небольшое помещение голосами исполнителей и дорожных певцов. Песни были разные, но они знали все наизусть из-за совместного плейлиста.       Когда звук стих, оставляя в салоне приятную симфонию, выбранную Тэхёном, чтобы отдохнуть, они перешептывались. Обо всём, чём только могли.       Говорили о неминуемом будущем. Они так долго им грезили. И вот оно здесь. Протянешь руку, коснешься. Будущее наконец-то рядом с ними. Ведёт их под руку за собой.       Думали, о том, что будет дальше и куда держать путь. Какой дорогой они вместе пойдут? Чем будут заниматься там? Чтобы почувствовать долгожданную свободу сполна.       Насладиться вкусом счастья и их любви, так долго являющейся тихой, осторожной, такой недосягаемой для двух влюбленных омег.       Всё сбывается.       Это страшно до дрожи во всём теле, но и невероятно интригующе, завораживающе, так и тянет в свои объятия. Заверяет. Обещает, что всё будет хорошо. Они справятся.       Вместе.       Тэхён кормил Чимина картошкой фри с сырным соусом, купленной в придорожном кафе на ужин. Он не мог сдержать хихиканья, пока вытирал верхнюю пухлую губу от соуса, пока его счастливый омега твердил, что это его усы.       Солнце прощалось со своими попутчиками, уходя за горизонт. Чимин тихо напевал строчки любимой песни, пока чужие пальцы скользили в замочке из рук и мягко поглаживали бархатную кожу.       Решение отдохнуть появилось уже давно у обоих омег. Мышцы от долгого сидения в одном положении затекли. Ноги отнимались и периодически схватывало судорогой. Глаза из-за сонливости и пережитого стресса слипались. Дрема накатывала всё чаще. Хотелось расслабиться и ни о чем не беспокоиться хотя бы пару часов. Тяжесть и усталость появились так же внезапно, как и вся поездка. Побег.       Желание передохнуть и пару часиков поспать оказалось взаимным. Уже через небольшое количество времени машина свернула с асфальтированной дороги вглубь леса. Они остановились на небольшой полянке и, наконец, смогли выйти из салона. Хотелось увидеть их место своими глазами.       Тёмная трава проминалась под неспешными шагами, пока омеги оглядывались и осматривались. Каждый раз их глаза задерживались друг на друге чуть дольше. Влюбленные. И немного стеснительные.       Это про них.       Птицы всё тише и тише пели свои песни. Многие уже спрятались в своих гнезда вместе с птенцами и дослушивали последние живые нотки этого леса. Животных уже тоже не было видно, ведь все дневные жители уже спрятались, уступая место своим соседям — ночным животным. Лес ощущался мёртвым и живым одновременно.       Огромные деревья дышали тихо, но их присутствие невозможно было не заметить. Они любезно укрыли весь лес моей зелёной кроной. Уберегая их от большого и страшного мира. Дружелюбно распахнутые зелёные ветви манили к себе. Словно шептал, что здесь их никто не потревожит и не обидит. Они приглашали в свой тихий и спокойный мир.       Окруженные лесом, затихающим пением птиц и друг с другом, они понимали, что всё наконец-то может быть в порядке.

***

      Ночь принесла за собой страх. Темнота забрала всё счастливое, что плескалось в ярких солнечных лучах остаток напряженного дня. Поселила в мыслях ужас и накатывающее безудержными волнами осознание.       Они никогда больше не вернутся.       Тэхён съеживается в кресле и обнимает себя подрагивающими руками. Становится совсем крохотным, прячась в большой толстовке от такого же огромного для него мира. Болезненный комок горчит, пока слёзы обжигают целованную солнцем кожу.       Перед глазами лица родителей. Его родных, дорогих людей, защищавших и любивших его столько долгих лет. Зимы будут уносить с собой года. Всё изменится.       Как и он.       Семейное поместье не будет таким ярким и новым. В один день окна окутают полотна плотных штор, чтобы лишний раз не видеть солнечные лучи в мрачном мире, созданном для двух уже не молодых людей, провожающих своих любимых стариков на их последнюю дорогу в этой жизни.       Начнёт увядать зелень в палисаднике и на балкончике, которую так любила его бабушка.       Кот, любивший прятать мордочку с прохладным носиком в мозолистых руках дедушки и обожающий прятаться у него под боком, ступая грациозно и мягко пушистыми лапками, в последний раз посмотрит на свой дом. Уйдёт в кромешной темноте и не вернётся на рассвете.       Все тёти и дяди со своими семьями всё реже будут посещать серое поместье. Всё реже будут видеть искренние счастливые улыбки двух состарившихся людей, совершивших многочисленные ошибки, которые не смогли когда-то заметить и предотвратить.       Кузены и кузины, племянники и племянницы, все подрастут. Забудут яркую улыбку и звонкий хохот в зелёном королевстве сада. Забудут, как бегали от озорного омеги по всему поместью, не желая идти обедать. Забудут нежные прикосновения, утешающие, защищающие объятия, пока неконтролируемые всхлипы тонули во мраке комнаты…       Подавленный всхлип ощущается в тишине салона слишком громким. Оглушительно для двух омег. — Тэ, — шёпотом зовёт старший. Пока Тэхён кутается в чужую толстовку, судорожно ловя нотки любимого запаха на мягкой ткани.       Хочется спрятаться.       Исчезнуть.       Испариться.       Чимин вздыхает и краем глаза наблюдает за сжавшимся в кресле комочком. Волосы завились в прелестные и чуть неряшливые кудряшки, которые подпрыгивали от каждого движения. Глаза, что сияли ярче звёзд в этот нервный день, сейчас были наполненный влагой, которая скатывалась по щекам. Они были прикрыты от накатившей усталости и осознания, нахлынувшего слишком быстро в этой безмятежности. Жестокого осознания. Теперь у них есть только они.       Фигура спряталась в его любимой толстовке, пытаясь вдохнуть полюбившийся и успокаивающий феромон Чимина. У названого же щемило сердце, просто наблюдая за его плачущим омегой, уже несдержанно рыдающем в голос. Ему всегда было больно видеть и слышать, как страдает его любимый человек.       Старший аккуратно касается чужих рук, тянет любимого ближе к себе и удовлетворённо вздыхает, когда на бёдрах ощущается привычная тяжесть, а чужие руки обвиваются вокруг его шеи. Так доверчиво и нежно. — Что случилось, милый? — шепчет Чимин, поглаживая чужую спину. Успокаивая и освобождая от бесконечных мыслей, страхов. — Я буду скучать по ним, — отвечает младший, и слёзы вновь оставляют влажные дорожки на его щеках. Признание слетает с языка легко, ведь его слушают и слышат. — Я задумался о том, как семейное поместье омрачиться после этого дня. Бабушка с дедушкой будут недовольны и устрашающи для других детей семьи Ким. А потом из-за их же действий многие перестанут к ним без надобности приезжать. И они будут там одни. В том огромном бездушном доме. Папа и мама начнут возлагать большие надежды на моих братьев и сестёр. Надежды, которые не воплотил для них я. Требовать от них лучших результатов, побед во всём, почитания всех в этой гнилой семье и подминать их под себя. Знаешь, Чимин. Я так надеялся на то, что они могли бы принять нас. Это была тихая надежда, которая была только в моих глазах, пока я смотрел на улыбающуюся бабушку, читающего очередную газету дедушку. И она была, когда я смотрел на маму и папу. Они часто пьют чай вместе в тишине кухни и держатся за руки. Я хотел так же. Но не с тем, кого они выбрали. И надеется на что-то хорошее до самого конца с моей стороны было самой большой. Ведь это был самообман.       Чимин с нескрытой печалью смотрит на младшего, голос которого затих и принёс после себя гнетущую тишину и ответные, не менее радужные мысли. Он понимает Тэхёна. Он тоже занимался самообманом всё это время. Так надеялся рассказать всё и увидеть счастье на чужих лицах.       Улыбался, думая о том, как мама бы помогала ему собираться на одно из многочисленных свиданий. Как смеялась бы с его неуклюжести и заранее подготовленной речи для любимого. Подсказывала, какие цветы стоит купить и куда можно вместе сходить. Как подбадривала бы в моменты неуверенности и протягивала ему свои тёплые объятия в моменты подступающих слёз из-за очередной ссоры.       Улыбался, думая об отце. Такой серьёзный и молчаливый человек, смотрел на него с искренним счастьем и впервые сам утягивал в объятия. Давал в тайне от мамы ключи от собственной машины, чтобы впечатлить любимого человека. Давал советы и подсказывал комплименты. Слушал бы пламенные речи о чужой красоте, и смеясь, советовал говорить то, что чувствовалось в моменте, а не заученные слова. А на их свадьбе, когда под руку вёл бы его к алтарю, отпустил бы себя и позволил слезам скатиться по щекам. Станцевал бы с ним первый и последний танец, а затем вложил его руку в руку его омеги. Тёплую и такую родную.       Он смотрел на своих родителей каждый раз и мечтал об этом. О небольшом счастье для себя. Какое было между ними. Да, была сдержанность, да, была тишина, но лишь наедине друг с другом они были искренними и такими влюблённым. Чимин видел это, смотря на своих родителей с таким благоговением, а затем и на омегу. На его простынях. Под ним. — Я понимаю тебя, Тэхён-а, — с нескрываемым сожалением шепчет старший и заглядывает в глаза своего омеги, который отстранился и сейчас смотрел на него с печалью в глазах. — Я мечтал о том, чтобы нас приняли наши семьи. Чтобы можно было подойти и спросить совет по тому, как ухаживать за омегой. Чтобы можно было поделиться с близкими своим счастьем и увидеть в глазах гордость и любовь, а не ненависть, холодность и презрение. Я занимался таким же самообманом, милый. И теперь я понимаю, что это было ошибкой. Мы с тобой пытались представить идеальных людей в лице наших близких и родителей, но это были не они. Наши семьи слишком отличаются от того, что мы придумали, и с этим придётся смириться. Ведь это их решение — быть такими. Мы же с тобой будем другими. Для нас и когда-нибудь и детей. Будет не привычно свыкнуться с мыслью, что мы можем больше никогда не увидеть этих людей. Ведь столько лет они были рядом и поддерживали нас. Любили… — Чимин не сдержал тихого смешка, смотря на скривившееся лицо младшего омеги. — Да, Тэхён, хоть и по своему, но они нас любили. Но знаешь. Я сейчас ни о чем не жалею. Потому что тоже люблю.       Тэхён вслушивается в родной успокаивающий голос любимого, а сам ощущает горечь от слов своего омеги. Нет. Чимин врет.       Его омега наполнен не меньшей печалью и пытается утешить в первую очередь его, вновь забывая о себе. Чимин сейчас тоже пытается принять тот факт, что больше не сможет прийти с утра на кухню и посидеть с кружкой в руках, пока будет вести очередной разговор о прочитанной книге с мамой.       Не сможет прийти в тихий вечер к отцу и привлечь его внимание, отвлекая от бумажной работы. Залезть в объятия и почувствовать себя по-детски счастливым. В больших и сильных руках.       Не сможет ощутить привычный поцелуй в лоб, их маленький ритуал, пожелание на спокойную ночь и такие нежные касания от матери, подминающей под него одеяло.       Они не смогут забыть и отпустить.       Но попробуют жить и дышать.       Ради друг друга и тех любимых, от которых пришлось бежать. Под праздничную симфонию и шелест отстегиваемых бабочек с кремовых рубашек.       А пока что. Тэхён вытирает одинокую слезу с чужой щеки и касается губами протянутой ему руки.       Обещая для них счастливое будущее.