Оставленное в прошлом

      Громкая музыка била по ушам, вокруг в танце кружились множество людей, самые разные запахи перемешивались, забиваясь настолько далеко в лёгкие, что тошнило. Ночной клуб встречал своих гостей морем алкоголя, кальянами, большой площадкой для танцев, над которой кружился диско-шар, расторопными официантами, бегающими от столика к столику и на кухню, разнося и принимая заказы.       За последние два месяца Такемичи успел прослыть здесь частым гостем. Без его поникшей, чуть сгорбленной над барной стойкой фигуры с синими потухшими глазами не проходил ни один вечер. Бармен уже без вопросов наливал крепкие напитки. Омега каждый раз заказывал одно и то же, никакого разнообразия. Что случилось с этим пареньком, он тоже прекрасно представлял, отпугивая от парня всех альф с недобрыми взглядами.       Разрыв уз со Стаей — такого никому не пожелаешь. Что такого могло случиться, что омегу так лихорадило, он тоже прекрасно знал. О таком знали все, невозможно не знать, когда живёшь в этом мире. Многие в такой ситуации просто не выдерживали и заканчивали жизнь, а этот хоть и молодой, хоть и с помощью алкоголя, заливая горе, но держится. Надолго ли — неизвестно.       Именно из-за столь сильной       привязанности, способной убить, и появлялись одиночки. Они не были ни от кого зависимы и прекрасно жили, рассчитывая только на себя и, по возможности, партнёра. Они не были ущербными или лишенными чего-то из-за отсутствия Стаи, нет, им просто было так гораздо спокойнее — не зависеть от кого-то, знать, что в один прекрасный день ты не останешься один на один с разорванной в клочья душой и взглядом побитой собаки.       Хотя Стая — настолько надёжный круг, который не разорвать, но бывают и исключения. Одно, например, сейчас сидит перед ним и пытается забыться в пьяном угаре, хлопает пустыми глазами дохлой рыбы, выброшенной на берег, будто не понимая, где находится, и опрокидывает не глядя очередной стакан. Лицо не сменило эмоции ни на грамм. Видно, омега уже дошёл до того состояния, не ощущает даже вкуса.       Что ж, Куросаки конечно не святой, но сочувствовать умеет, так что за пареньком присмотрит. Добродетельностью и уж тем паче альтруизмом он не страдает, но в этот раз его что-то цепляет, не даёт ни на миг двинуться от парня, охранять его, чтобы другие не могли даже дыхнуть в его сторону. Жалость ли это? Или он просто узнает в нем себя когда-то? Одиночками ведь тоже могут становиться не просто так.       Стая бывает одна и на всю жизнь, она может пополняться, в совсем редких случаях — уменьшаться… Обычно такие прецеденты связаны со смертью. Так было и у него. Потерять одного — уже сильный удар, но Стая всегда поддержит. А что делать, если после одного несчастного случая потерял всех?       Ясуо тогда помог отец. Не дал расклееться, тормошил, дёргал, всё время выводил на ссоры, вызывал гнев, спрашивая «Что, думаешь они бы хотели видеть, как ты тут сдохнешь, как псина подзаборная?!». И у него получилось. Ясуо смог заглушить пустоту, отпустить Стаю. А вот этому парню он глубоко сомневался, что кто-то может помочь.

      Такемичи непонимающе оглядывал место, в котором находится. Свет прожекторов слепил глаза, заставляя щуриться, но с каждым новым взглядом становился всё тускнее, мир постепенно терял краски, вкус еды и питья не распозновался рецепторами языка — всё было словно протухшим насквозь, отвратительным.       Вокруг кружились люди, их было много, очень. Все счастливые. Кто-то разбивался на пары, кто-то большими группами — Стаями. В груди что-то сильно сжалось, заставляя отвести взгляд, дыхание прерывалось, а тлеющие угли горечи в глазах почти потухли. Он терял надежду, желание жить, двигаться.       Мысли все время уплывали назад, в прошлое, в те моменты, когда он мог улыбаться, а не вымученно кривить тонкие потрескавшиеся обкусаные губы в ванной перед зеркалом в попытках выдавить что-то отдаленно похожее на радостную человеческую улыбку. Не получалось. Вместо этого отражение в зеркале злобно усмехалось, кричало, обвиняло, билось о хрупкую преграду, пытаясь выбраться и задушить. Иногда у него получалось. Такемичи просыпался на кафельном полу и расцарапанными руками и следами удушья — оно губило его, он губил сам себя.       Всё прошлое, прошлое… Оно не давало жить настоящим, всё время напоминая о себе! Токио такой огромный город! В нём так много мест, где они были вместе. Так больно просто думаю об этом.       Но было одно, самое гадкое воспоминание, которое никогда не уйдёт, как бы Такемичи не старался забыть. Вечер, когда его выгнали из Стаи.       Вечер, когда сердце разбилось на мелкие, крохотные осколки, которые резали пальцы, не давая собрать их и склеить.

***

      — Ты предал нас!       У Манджиро залитые красным маревом злобы глаза, искривленная гримаса гнева. Руки мелко трясутся и сжимаются, впиваясь ногтями в ладони до кровавых потёков. Его бьёт неконтролируемая дрожь. Голова низко опущена.       А за спиной стоит Стая и ничего не делает. Все соглашаются с вожаком.       Кулак Майки врезается в лицо, разбивая губу. Через какое-то время явно будет синяк. Из прокушенной щеки льется кровь, стекая по подбородку и пачкая дурацкую футболку.       Такемичи падает, опрокидывается назад, и смотрит потерянными, пустыми глазами, в глубине которых остались осколки надежд, что он сможет объясниться, что это не так, что всё сказанное — ложь. Его самого трясёт не хуже Майки, запах которого становится удушающим, губительным. Слова просто застревают где-то в глотке. Что? Что он может сказать, чтобы ему поверили? Какие у него доказательства?       Такемичи оглядывает Стаю в поисках поддержки, объяснения того, в чем его, чёрт возьми, обвиняют. И не находит. Все отводят глаза, стараясь не смотреть на него. Части Стаи нет, но хватает и тех, кто видит и ничего не делает.       Ему ведь больно.       — Убирайся! Я убью тебя, мразь, если ты сейчас же не свалишь!       Очень больно.       «Убирайся» — звучит, как окончательный приговор.       И сердце разбивается на осколки.       Такемичи поднимается, уходит, не оборачиваясь, бредёт по загруженным улицам Токио словно в наркотическом бреду. Пару раз ему попадаются прохожие, которые спрашивают, всё ли с ним нормально.       Нормально?       Что? О чём это они?       Такемичи непонимающе моргает, смотрит, и они отшатывается от него, словно от чумного, много извиняются и быстро уходят, шепча что-то под нос про несчастного паренька.       О ком они говорят?       Это… про него?       Но ведь всё хорошо (?). Он шёл на собрание банды. Майки опять решил провести его не запланировано, срывая всю Стаю с места, будто от этого зависит чья-то жизнь. Но это же Манджиро. Он часто так делает. Он не любит планировать заранее — действовать не задумываясь, вот его тип личности. Сорвать всех с места, подорваться в неизвестные ебеня, летя на мотоциклах со скоростью света, нарушая все мыслимые правила и границы, начистить кому-то морды, потому что это весело. Забрести в несусветную глушь, выслушать от Дракена всё, что он думает о топографическом кретинизме собственного командира, раздать пинки начавшим вякать рядовым и выбраться из устроенной им самим жопы со свистом, не замаравшись ни капельки.       Веселая, готовая на всё подряд, на всю дичь, лёгкая на подъём, стоящая за своих стеной — это его Ст…

А его ли Стая?

      Осознание обухом стукает по голове, накатывает, словно десятибалльная волна после отлива. Такемичи падает и кричит-кричит-кричит. Стая отвергла его! Семья отказалась от своего, выгнала, как мешающий элемент, вытянула кусачками из общего строя, как заржавевший гвоздь. То чувство! То единство, которое он ощущал до этого исчезло! Его больше нет! На месте стального каната, связывающего Такемичи со всеми члена Токийской Свастики, осталась огромная чёрная дыра, пропасть!       Ханагаки падает на колени, сжимает руками голову, давит на пульсирующие виски, из глаз непрерывно текут слёзы. Слёзы, но уже не такие как раньше. Он не кричит, он воет, как попавший в капкан волк, который знает, что никто не придёт, и только и остаётся, что ждать прихода человека, который облегчит мучения и так умирающего зверя, застрелит его.       Осозналосозналосозналосозналосозналосозналонвсёпонялнопочемуотэтоготакбольно?!       Он же спасал, доказывал свою безоговорочную преданность, он, чёрт возьми, умер! Умер там в будущем, лишь бы вернуться и исправить это поганое прошлое! И исправил!       …но вот вернуться обратно почему-то не смог.       Он, двадцатидевятилетний мужик, прыгающий по хроносу, застрял в своем семнадцатилетнем теле, потому что хотел спасти! Так почему его выгнали?!       Вой становиться глуше, в ушах звенит, и через непрекращающийся колокольный звон, когда сверху ещё долбят отбойным молотком, слышатся голоса, визг сирен и шепотки прохожих. Через ставшим монохромным мир, Такемичи удаётся различить красный и синий цвета — скорая. Кто-то вызвал ему скорую. Но ведь он не болен? Он не болен, ясно? Он…       Он просто очень и очень устал.       В руку чувствуется болючий укол, и темнота застилает глаза. Он правда устал. Ничего ведь не случиться, если он просто немного поспит? Ему просто надо немного отдохнуть, а потом он снова вернётся в…       …а куда ему надо было возвращаться?       …кого ему надо было спасать?       …и от чего?       Ужас затапливает и так пошатнувшееся сознание, которое вдруг совершенно не желает отключаться. Кого ему нужно спасти? Куда вернуться? Кто-то ум… Кто он такой?       Такемичи воет, вырывается из крепких тисков врачей, кусает, царапает, бьёт наотмашь, хватает кого-то, тянет и падает.       Мрак.       Кто он?

***

      Такемичи со стуком ставит рюмку на барную стойку, пошатываясь, встаёт и чуть не падает, вовремя хватаясь за стул и уже чуть не летя под ноги толпе вместе с ним, как натыкается на спину какого-то мужика и выравнивается. Заплетающимся языком выдавливает извинения и быстро сваливает.       Музыка, хренова музыка звучит слишком громко! Ему надо выйти и освежить голову. На улице должно быть прохладнее, там свежий воздух, который поможет прочистить пьяную голову.       Уже на улице Такемичи шарит по карманам в поисках сигарет, в правом находит блистер с таблетками, которые ему прописали суетящиеся врачи, до последнего отказывающиеся его выписывать, без жалости выкидывает белые капсулы мимо мусорного бака и наконец щёлкает зажигалкой, делая первую за вечер, но уже не за жизнь, затяжку.       Как же ему хреново.       Первая волна отчаяния спала. Его вовремя скрутили среди оживлённого перекрёстка и отвезли в больничку, где ремнями привязали к койке, чтобы бешеный омега в приступе не покалечил ни себя, ни санитаров. Колотило его тогда неделю подряд без остановки, отголоски до сих пор долетали. Да блять, его раз пять заставали в попытках самоубиться! Ему ручки с окон скрутили и приставили какую-то девушку-практикантку дежурить около него денно и нощно! А всё из-за!..       — Ммм.       Такемичи жмуриться и растирает виски. Психотерапевт практически в приказном порядке советовал не думать о том происшествии. Ещё он настоятельно советовал пить таблетки, но, как видно, слушать хреновые советы хренового мозголома он не собирался. Алкоголь до сих пор очень хорошо заменял ему таблетки, справляясь со своими задачами. Напиться до невминоза и валяться в отключке казалось гораздо более выигрышным вариантом, чем всю оставшуюся жизнь сидеть на колёсах и сдохнуть где-нибудь годам к тридцати, от того, что лекарство перестало помогать и наступила ломка, и опять нахлынула та пустота.       Вскроется он рано или поздно. А всё из-за… Не думать!       Сигарета истлевает, обжигая пальцы, и Такемичи с шипящим звуком, вырвавшийся из горла, выбрасывает бычок в мусорку.       Он снова промахивается и окурок приземляется прямо рядом с таблетками.       Блять.       С тихими матами Ханагаки наклоняется, и поднимает блистер, засовывая его обратно в карман, и чешет в клуб. К удушающей атмосфере, морю алкоголя, пьяной в дым толпе и облюбованной барной стойке. Кажется, сегодня его доза выпитого ещё не достигла предела: он все ещё может стоять на ногах.       Лучше бы его вынесли этими самыми ногами вперёд прямо из больнички и не заставляли бы мучиться.       Он плюхается на персональное место прямо перед барменом, машет рукой, чтоб тот налил, потому что язык становится тяжёлым и неповоротливым и отказывается издавать членораздельную речь, и методично продолжает заливать сознание.       Чёрт знает, чем всё закончилось, потому что после -дцатой по счету рюмке Такемичи резко ведёт в сторону и на полпути к полу его вырубает. Класс! На утро он будет надеяться, что кто-то думается вытащить деньги из его кошелька в левом кармане джинс и оплатить всё, что он выжрал, а то перед барменом будет неудобно.       Впрочем, такое уже случалось. Такемичи просто возвращался на следующий вечер, оплачивал и принимался повторять алкогольный марафон. Завтра будет то же самое.

***

      Будит Такемичи ледяная струя воды из направленного в лицо душа. И крик. Его крик.