Оставленное в прошлом

      Ясуо смотрит на пьяное тело с своих руках и думает, блять, нахрена ему это нужно? Тащить какого-то, хоть и красивого, в дровища угашеного омегу к себе домой — тот ещё кретинизм, но он парень не из простых, так что если уж себе мысленно пообещал, что присмотрит, то присмотрит качественно, как надо.       Крашеный блондин, хоть и оказался по сути омегой, был тяжёлым, нифига не женственным, а вместе со шрамами ещё и жизнью покоцанным. Худой, жилистый, тяжёлый — на пятый этаж поднимать и без лифта! — и фу, как же от тебя перегарищем-то тянет! Пьющим за десятерых.       Ясуо в который раз обречённо вздохнул, поворачивая в замочной скважине ключ, и проклял тот день, когда знакомые посоветовали эту работу. Втащив тело и аккуратно, насколько это было возможно, положил его на диван, накрыв сверху пледом, Куросаки метнулся обратно к двери, захлопывая ту. Не хватало в доме сквозняков.       — И что ж мне с тобой делать, горе луковое? — присев на корточки прямо перед лицом блондина, Ясуо легонько перебирал пальцами выженные краской пряди.       Парень заворочался, тыкаясь носом ему в ладонь, и блаженно засопел. Куросаки закатил глаза и плюхнулся на пол. Какой же он дебил.       — К чёрту, утро вечера мудреней.       Если отец узнает, что он припёр домой бессознательного паренька с явными проблемами — боже, да то, что что-то с ним случилось не заметит только слепоглухонемой инвалид без рук и ног — опять будет ворчать, что тащит в квартиру сирый и убогих, как тех котят с соседней улицы. Но ведь человек — не котёнок. Его не приручишь к себе, покормив пару раз и проявив каплю ласки. Его не оставишь, закрыв дверь, и не вернёшься поздно ночью. Человек — не животное, будь он хоть сколько раз раненым или морально покалеченным.              Ясуо взъерошил волосы. Опять он ввязывается в какое-то дерьмо. У самого только жизнь начала налаживаться, ему только сменили лечение, подобрав более слабо действующие таблетки, куда он лезет? Куросаки смотрит на посапывающего на его диване паренька, последний раз треплет тому волосы и понимает, что уже не может бросить блондина. Не тогда, когда сам справляется с похожими проблемами. Но ему помог отец, а кто поможет этому пареньку?       Ох, грёбаные жалость и сочувствие. Многим его соболезнования нахрен не сдались, но по-другому Ясуо не может. Такой уж он получился.       — Ладно, спи, алконавт, завтра поговорим, — Куросаки поднялся, кряхтя как старый дед, что если каждый раз будет таскать в дом людей на своём горбу, то заработает грыжу, и поплелся к кровати, сваливаясь на нее, как мешок. Устал, как же он за эту ночь вымотался.       Врачи советовали сменить обстановку, заняться чем-то новым, понять, что его привлекает, поэтому знакомые со старой работы посоветовали один ночной клуб, который как раз искал персонал на вакантные места. В начале тамошняя атмосфера казалась чересчур шумной, дикой, как люди вообще могут расслабляться в подобных местах? Но потом он и сам проникся. Разговоры с посетителями, смешивание коктейлей, показушные движения, чтобы восхитить зрителей ловкостью рук. Смена обстановки действительно сказалась положительно на его эмоциональном состоянии. Кто-то пытался флиртовать, кто-то выговаривался о стерве-жене или бросившим муже, кто-то — о злобном начальнике, ежедневно извергающим тонны презрения к неумелым работникам. Всё это были люди со своими проблемами. Для кого-то важными, для кого-то они были как пылинки, от которых достаточно отмахнуться, и жизнь снова заиграет прежними красками.       Они видели в нём энергичного, весёлого парня, разливающего им напитки, на которого можно вывалить всё то, что не вывозишь, а потом рассмеяться, поняв, насколько же их проблемы несущественны. Понять, что обычный человеческий разговор помог гораздо лучше, чем завывания на луну о том, какие же они ничтожества. Это стало частью его работы. Ясуо стал слушателем, ему не обязательно было говорить что-то в ответ, достаточно вникнуть, дать понять, что он слышит. Проблема, произнесенная вслух, не кажется уже и проблемой. На душе становится легче.       А потом появился этот блондинистый парень с невероятно голубыми глазами, в глубине который была целая пропасть эмоций, столько боли, что взглянув раз в ответ, можно было захлебнуться, потеряться с концами. Куросаки тогда только чудом смог оторвать взгляд, посмотреть куда угодно только не на этого несчастного парня, которого жизнь помотала так, что другим и в самых жутких кошмарах не снилось. Блондин всегда приходил под вечер, садился на одно и то же место, много пил и молчал. Ни слова из него невозможно было вытянуть. Казалось, он и вовсе не понимал где и зачем находится, будто двигался по оставшейся инерции. Один раз толкнули — и катится в ту сторону, пока либо не остановится, либо не упадёт.       Ясуо и сам в начале не понял, что его так сильно зацепило, что он подсознательно ждал его прихода и переживал, если тот задерживался. Грузился он долго, практически все два месяца, пока осознание наконец не приложило многострадальную голову, как спиленная ветка. Тащив по ступенькам тело, Куросаки потрясённо замер. Похожи. Эти безумно печальные глаза невыносимо похожи на его собственные после потери Стаи. Заторможенность, опустошение, ещё не дошедшее осознание случившегося, отрицание и навязчивые мысли, что скоро они придут, скажут, что происходящее лишь дурной сон и пора просыпаться, бежать, догонять, пока они не ушли.       Всё это Ясуо испытывал три года назад.       Всё это он испытывает до сих пор.       О да, мысли покончить со всем приходили не раз и не два, но каждый день его что-то держало, не давало уйти. Что-то внутри шептало ему, что, если он поступит так, то они обязательно расстроятся. Разочаруются в нём. Так ли это было? Или что-то другое заставляло его жить? Возможно, что он просто ещё не успел сделать главного, поэтому его что-то держит? Возможно, что ему надо было помочь кому-то? Случай ли, что этот парень наткнулся именно на него? Выбрал именно тот клуб? Садился напротив? Приходил каждый день?       Ясуо закрыл глаза. Возможно, всё это лишь череда совпадений. Возможно, он только усугубит ситуацию своими необдуманными действиями. Возможно, ему всё-таки стоило умереть тогда…       Но он здесь. Живёт, дышит, ходит, работает, ест — занимается обычными для нормального человека делами. Значит, он должен как-то помочь.       Возможно, это его шанс на спасения самого себя?       Ясуо закрывает глаза, отрываясь от белоснежного потолка, и дыхание замедляется.       Его настигает сон.

***

      Такемичи плавает в липкой темноте. Черная жижа облепила его со всех сторон, не давая даже рукой дёрнуть. Всё, что он может, это открыть глаза, но и там, он знает, его будет ждать эта поглощающая чернота.       Он будто плывёт по тихой реке, легко покачиваясь на волнах, но этот образ весьма обманчив. В местах, где черная жижа соприкасается с кожей, внутри ползают, копошатся и приносят дикий дискомфорт черви. Это настолько неприятно, отвратительно, что он тянет руки вверх, сдирая с них кожу. Он не чувствует боли, но вид развороченных рук, — он не помнит, как открыл глаза, казалось, он и до этого прекрасно видел, просто не осознавал — внутри которых шевелятся черви, разные личинки и насекомые, приводит в животный ужас. Здесь темно, нет ни лучика света, но он видит всё, словно в глаза встроили фонарики, чтобы он мог не только прочувствовать, но и увидеть.       Такемичи пытается стряхнуть их, убрать, плачет и барахтается, только сильнее погружаясь в чёрное болото. Они везде, повсюду, забрались даже в волосы и уши.       Это жутко, больно, страшно.       Кто-нибудь, вытащите, заберите его из лап этого кошмара.       Такемичи кричит, расцарапывает руки и горло, давится попавшей в рот жижей и только быстрее погружается на самое дно. Песок под пальцами сигнализирует о том, что он достиг дна, дальше тонуть некуда. Он погрузился настолько глубоко, что от давления закладывает уши, дышать становится тяжелее с каждой секундой.       НетнетнетнетнетнетнетнетктонибудьвытащитезаберитеегопомгитеСтаяведьдолжна!..       А Стаи больше нет.       Текемичи захлёбывается, его трясёт, словно на него вылили ведро воды и выгнали на улицу зимой в лютый мороз, толкнули в самый высокий и холодный сугроб снега и забыли. Просто ушли, оставили, потому что теперь он им без-раз-ли-чен. Он никто. Прохожий, лица которого не вспомнишь уже через минуту, потому что наплевать на него.       Такемичи воет, давиться и продолжает барахтаться, как делал это всегда. Он ведь никогда не сдавался, не опускал руки, не видел выхода. Он возвращался каждый раз с надеждой, что в будущем всё будет лучше, что в этот раз он исправит, что все будут счастливы, что никто не умрёт, что они будут вместе, что никто не будет страдать, что…       Так почему же сейчас их руки тянут его на дно?       Масляные прикосновения чёрных — это не чернота, это кровь — окровавленных костлявых рук с множеством порезов и загноений, как у разложившейся плоти, крепко цепляются за одежду, оставляют мерзкие прикосновения, делают больно. Он хочет уйти, выбраться, не осязать и не видеть. Так почему глаза не могут закрыться? Почему он все ещё здесь? Почему он ощущает эти руки наяву?

Щёлк.

      

Крик.

      Такемичи хватается руками за воздух, отмахивается от холодных брызг воды и широко раскрывает глаза, смотря на свет до зелёных пятен. Слёзы, слёзы, слёзы, он опять плачет, икает от страха и хватается за кого-то живого. Господи, как же он надеется, что это снова не сон, что это не фантом его проехавшего воображения, что человек перед ним реален. Он не вынесет больше холода на месте сердца, съедающих заживо червей под кожей, тех мертвых рук, которые не давали всплыть.       Такемичи трясёт без остановки. Паника настолько затопила сознание, что, когда человек делает попытку отстраниться, он хватает его, бормоча сам не зная что и умоляет не бросать.       Одиночество гораздо страшнее всех пыток мира.       Такемичи не хочет! Не хочет больше оставаться один! Ну почему, почему Ст.?!              Он кричит ещё громче.       Мягкие прикосновения к спине становятся настолько неожиданными, что на миг он замирает, боясь спугнуть. Рыдания застревают где-то в горле, вызывая кашель. Ему самому становится противно от себя, но разжать одеревеневшие пальцы не предвещается возможным.       Он устал, боже, он невероятно устал, так дайте же хоть день прожить как раньше.       — …койся, успокойся, — слова незнакомца наконец достигают ушей, отчего Такемичи вздрагивает и поднимает расплывшийся из-за слёз взгляд, — Спи. Можешь быть спокоен, я никуда не денусь. Ты так вцепился, что сомневаюсь, что смогу куда-то отойти, даже если захочу.       Мягкий баритон и утешающие слова незнакомца действуют на удивление расслабляюще на измученное сознание. Такемичи постепенно расслабляется, нервное с перерывами дыхание выравнивается и накатывает усталость. Он пытается сопротивляться, боясь, что, заснув, снова окажется там. Силы воли хватает не настолько долго, как бы хотелось, и он отключается.

***

      Ясуо вскидывается посреди ночи из-за раздирающего крика, настолько пробирающего до костей, что становится страшно.       Куросаки пулей оказывается рядом с блондином и, сам не успевая осознать, что делает, хватает того за руки, которыми тот уже исцарапал себе все руки и горло. Кровавые подтёки видны даже в полутьме комнаты, единственным освещением которой является уличный фонарь. Парень навзрыд плачет, а через непрекращающийся вой прорываются неразличимые слова.       Он настолько не в себе, что Ясуо страшно-страшно-страшно. Но не за себя, за парня, что может покалечить себя ещё больше. Куросаки пытается разбудить — трясёт, уговаривает очнуться, слушать его голос и идти на него. Блять, что там ещё обычно говорят в подобных ситуациях?!       В панике он подхватывает его на руки и относит в ванну, где направляет струю ледяной воды из душа, чтобы хоть как-то привести в сознание. Блондин бьётся загнанным зверем и в какой-то момент хватает его за руку, отчего Ясуо падает сверху. Подняться не удается, потому что парень схватил его всеми конечностями и задрожал.       — Нет, нет, нет, нет, не отпускай, не отпускайте, прошу, не гоните… Что я сделал не так?       Ногой удалось дотянуться до крана и закрыть, чтобы не мёрзнуть. В первый раз, когда он попытался приподняться, парень воткнулся в него настолько отчаянно, что чуть не не сломал рёбра.       Ясуо неуверенно кладет руки на чужую спину и парень затихает, сипло дыша куда-то в шею. Обрадованный, что хоть что-то начинает помогать, Куросаки уже увереннее прижимает его к себе и шепчет, что останется рядом сколько того потребуется. Его самого знобит, а пульс скачет как проклятый, но он тут, считай, единственный взрослый, который может позаботиться о них двоих, так что уходить в истерику ему ни в коем случае нельзя.              Постепенно блондин успокаивается настолько, что хватка поперек туловища ослабевает, и Ясуо вдыхает полной грудью, чувствуя как трещат рёбра. Ух, ну и силища у буйнопомешанных. Теперь он глубоко сочувствует врачам, которые каким-то чудом успокаивают таких кадров — железобетонные нервы надо иметь. Убедившись, что парень опять заснул и повторно впадать в истерику не собирается, Ясуо кое-как вытащил того из ванны, чуть не упав пару раз, стянул мокрую одежду и завернул в свою домашнюю футболку.       В глаза вновь бросились красные полосы на руках и горле. Кровь вперемешку с водой продолжала стекать тонкими ручейками на пол. От души треснув себя по лбу, Куросаки перетащил блондина на диван, поставил рядом табурет и вытащил из дальнего угла кухонного шкафа аптечку. Промыв раны перекисью, он постарался ровно наложить бинты.       Когда за окном начало светать, Куросаки наконец закончил корявую операцию по спасению. Если учесть, что подскочил он где-то в два ночи, то в ванне они просидели по меньшей мере часа два, а он даже и не заметил…       Ложиться спать было уже бессмысленно, так что вздыхая Ясуо пошёл готовить завтрак, а самое главное — кофе. У него ещё целый день впереди.

***

      Такемичи просыпается с тяжёлой головой и веками, налитыми свинцом. Всё тело кажется одним большим неподъёмным бетонным блоком. Ему настолько плохо, что первое, что он делает, это накрывается одеялом по самую макушку, чтобы спрятаться от дневного света. Вторым — принюхивается. Обоняние вылавливает откуда-то восхитительные запахи домашней только приготовленной и ещё тёплой еды. Сколько времени он уже нормально не ел? Организм истощился настолько, что Такемичи обрадовался бы и обычному бутерброду с чаем. Желудок стянуло куда-то к позвоночнику и тот позорно заурчал, намекая, что похмелье похмельем, но неплохо бы и о нормальной еде не забывать.       С трудом открыв глаза, Такемичи прижимает руки к опухшему лицо. Ну да, видок у него сейчас похуже, чем у свежевыкопанного трупешника, для понимания сей простой как мир истины и в зеркало смотреться не надо. Что он там увидит? Осунувшееся лицо запойного алкаша? Так за два месяца можно было бы уже и вдоволь насмотреться. Ничего вон выходящего… Стоп.       Где он?       — Твою мааать…       Желание добавить больше матерных оборотов возрастает неимоверно быстро, поднимаясь по шкале от одного до десяти и пробивая счётчик до двадцати.       Третьим потрясением становятся бинты на предплечьях и шее. Такемичи проводит по ним кончиками пальцев и в носу почему-то начинает свербеть. Раны были хорошо обработаны, не болели и бережно крепко замотаны бинтами. Сам он такого точно не мог сделать. Получается, кто-то помог ему?       Глаза сами собой начинают слезиться, от чего Такемичи ожесточённо трёт их одеялом. Слава богу, что хоть сопли не потекли. Видок был бы в сто раз хуже.       — О, ты проснулся!       Чей-то бодрый напряжённый голос звучит из дверного проёма, заставляя нервно уставиться туда. Парень примерно двадцати двух лет с ореховыми глазами и такого же цвета волосами, опираясь на косяк, держал в руках кружку, от которой поднимались едва заметные клубы пара. От столь пристального внимания, он приподнял бровь, как бы спрашивая, всё ли с ним нормально. Такемичи нервно и чуть смущённо отвёл глаза. Не хорошо вот так пялиться на человека, который помог…       — Куросаки Ясуо, — вдруг сказал шатен, разминая одной рукой шею и смотря куда-то в окно.       — А?       — Говорю, меня зовут Куросаки Ясуо, — терпеливо повторил он и выжидающе уставился на Такемичи.       Ханагаки потрясённо хлопнул пару раз глазами, а потом информация наконец дошла до мозга и переварилась, отчего он встрепенулся и залепетал.       — Э, а, ой, да, п-прости… Я… Меня зовут Ханагаки Такемичи и… — он замолк, понимая, что если не заткнётся, то будет нести уже откровенную чушь. Отдышавшись и наметив более-менее примерный формат разговора, блондин продолжил, зачастив, как пулемет, — И-извини, я принёс столько неприятностей, но уже ухожу.       Правильно, не стоит ему вообще быть здесь и снова влезать в чью-то жизнь… Он всё равно всё портит. Такемичи вскочил с дивана, подхватывая лежащую рядом на стуле футболку и натягивая на себя.       — Стой, погоди, куда ты?..       Ясуо обеспокоенно смотрел на суетящегося парня, который только проснулся, а уже намеревался свалить. Да что ж такое… Он не для того лез помогать, чтобы потом вот так выставлять за порог, словно это он здесь несчастная жертва обстоятельств.       — Да подожди ты! — Куросаки схватил Такемичи на запястье уже у самой двери, когда тот поворачивал ручку. Как парень змеёй проскользнул мимо него, протиснувшись в проём, он даже не заметил.       Невозможные синие глаза удивлённо распахнулись, заставляя замереть. Ясуо будто пригвоздили в полу.       Искра неловкости так и летала в воздухе. Один не знал, как поскорее уйти и не беспокоить хорошего человека своим явно нежелательным обществом, а второй пытался сказать, что сам вызвался помочь, что первый может остаться.       — Я что-то сломал вчера? — Такемичи переступил с ноги на ногу. Ну да, больного, которому положено сидеть на колёсах, а не заменять их алкоголем, тащить в дом — жди убытков. Почему, ну почему он всегда приносит одно несчастье? Лучше бы тогда под поездом он… — Сколько я должен?       — Что? Нет! Нет, ты ничего не сломал, просто…              — Что?       — Ты… не хотел бы остаться? В смысле, я приготовил завтрак, да. Останешься? Ненадолго.       — …хорошо. Ненадолго.       — Да, совсем ненадолго, — Ясуо улыбнулся.       Такемичи почувствовал, как щёки и кончики ушей опалило жаром. Он готов был поклясться, что улыбка нового знакомого — самое прекрасное, что он когда-либо видел в жизни.       Он сам не понимал того, с чего так резко решил остаться. Ненадолго. Да. Совсем ненадолго.       Крошечные осколки сердца медленно приблизились друг к другу. Расстояние между ними всё ещё было велико, но пустота стала меньше, и из груди вырвался вздох.       Он останется совсем ненадолго, ведь здесь ему почему-то стало легче дышать.