Оставленное в прошлом

      Ясуо будто облили ушатом ледяной воды, а затем выбросили на улицу в минус тридцать в самый большой и холодный сугроб и качественно там поваляли до обморожения, потому что объяснить как-то иначе вылазившую каждый раз от уха до уха абсолютно дебильную улыбку при приходе Такемичи, он не может. Синие глаза смотрят на него, несмело обводят кухню, как в первый раз, и застывают ровно над холодильником на покрытой пылью и плесенью коробке, в которой лежат сувенирные кружки со всех концов света — долгая мамина работа. Ясуо нечасто мог с ней видеться, та была постоянно в разъездах, а потом поздно стало. Из детства он запомнил лишь громкий заразительный смех, тонкие музыкальные пальцы, раздающие щелбаны, когда он дулся, выпячивая нижнюю губу, и полные любви глаза. Какого они были цвета? Чёрные? Синие? Серые? Лиловые? Может быть, зелёные? Он не помнил. Оставшееся после неё чёрно-белое фото не передаёт никаких цветов. Белый. Чёрный. два абсолютно равнодушных колера. Оставалось только предполагать и скидывать додумки на бурную фантазию, никогда не отказывающую владельцу.       Детская тоска и неправильная обида на мать, — Ясуо не имел права обижаться на неё, ведь та была прекрасным человеком — что она ушла намного раньше, чем должно, проходила, растворялась, взрывалась разноцветными салютами при каждом пересечении взглядом с невозможными синими. Красивыми, как тёмное, полное звёзд небо, которое не увидишь в Токио — вечно полном огней городе. Кажется, именно такого цвета были её глаза. Нет. Именно те самые искры, почти погасшие, еле теплящиеся где-то так глубоко, что приходилось различать их часами, были частью её глаз.       То ли в честь покойной матери, то ли ещё почему, Ясуо пока не разобрался в себе, но он хочет воскресить их, зажечь, заставить гореть, пылать кострами до небес.       После того случая, когда Куросаки буквально притащил в квартиру больного бессознательного Такемичи, прошло чуть больше месяца. Ханагаки стал наведываться достаточно часто. Сначала извинялся и пытался чем-то помочь, потом просто по привычке, затем… Ему было некуда идти. Нет, совсем ни в том смысле, что тот слонялся по улицам, ночевал на лавках в парке и не знал, куда приткнуться. У блондина была крыша над головой — хороший дом.       Но, видимо, возвращаться туда было больно: слишком пусто, слишком много воспоминаний, слишком тихо, после всего пережитого. Хотелось кричать, только чтобы не слушать гнетущую тишину. Нервы не выдерживали ночевать там. Даже днём стены сдавливали настолько, что становилось трудно дышать, а руки так и тянулись к кухонным ножам — поскорей бы всё это закончилось.       Одиночество. Такое, казалось, забытое чувство после вступления в Токийскую Свастику. Тосва шумная, необузданная, истинное разъезжающее на байках бедствие, заставляющее копов грязно ругаться на всё лады и сплевывать, треща о малолетних гонщиках. Отовсюду звучали ссоры, драки, смех, кто-то хихикал над журналом с красотками в купальниках, кто-то притаскивал палёный дедов самогон и пропускал по стаканчику. Майки влетал в это безумие в прыжке с двух ног, раздавал пиздюли, вбрасывал пафосные фразы, заставляющие подчинённых оголтело орать в ответ, виснул, как коала, на Дракене, а увидев его, махал рукой и звал присоединиться. Глаза закрывались в перевёрнутые полумесяцы, а зубы с острыми клычками сверкали напоказ.       Такемичи вернулся в прошлое и обрёл семью, которую спасал, не жалея себя. Столько раз мотался по хроносу, что сбился с чётко поставленной цели: спасти лучшую подругу. Вместе с ней он спас жизни ещё двух десятков людей, если не больше.       Но всё закончилось так же неожиданно, как и началось. Больно, страшно, унизительно. Такемичи спас стольких, так почему никто не захотел спасать его?       Невозможные синие глаза, внутри которых плескалось всё одиночество мира, устало прикрылись.       И мир снова перевернулся так же неожиданно, как и в первый раз. Ясуо Куросаки не ворвался горным речным потоком, не вышиб с ноги дверь, снося ту с петель, не налетел, словно песчаная буря, переворачивая всё с ног на голову, он аккуратно, медленно и неизбежно влился под кожу и смешался с кровью, как тоненький ключевой источник. Как недостающая частичка. Будто он всё то время маячил периферии, держал за плечо и направлял. А сейчас с неловким «Прошу прощения, задержался!» объявился. Такемичи внезапно прикипел к этому рослому, ничерта не разбирающемуся в оплате квитанций парню. Что-то в них было общим. Может, такой же временами отсутствующий взгляд, а может невероятное жгучее желание помочь, которое Ханагаки с изумлением разглядел к концу третьей недели общения.       На самом деле Такемичи чувствует, что равнодушен. К миру, людям, животным, еде. Но что конкретно раз на разом заставляет его преодолевать себя и приходить, он не знает. Ноги сами ведут его по знакомому, заученному адресу, а пальцы нажимаю на звонок. Диван всегда в его полном распоряжении. Ханагаки валяется на нём днями и ночами, с едой и без, трезвый и пьяный. Абсолютно безразличный. Это не мешает ему продолжать приходить. Какого черта? Почему его до сих пор не выгнали? Не указали на дверь? Мысли текут вяло, как через толстенный слой ваты. Обычные мысли, за которыми следует пустой взгляд в пустоту. Ни стена, ни потолок не являются преградами. Он смотрит куда-то дальше. Словно в зеркало. А от туда — с мазохистским удовольствие в разодранную в клочья душу. Так болезненно-приятно стягивает грудную клетку. Боль даёт гарантию, что он ещё не умер.       Тянущиеся к горлу руки бережно перехватывают и крепко, но не до боли сжимают. Каким грёбаным магическим образом Куросаки каждый раз понимает, когда стоит появится, а? Ебаный телепузик. Этот альфа точно с другой планеты. Сколько Такемичи приходит, столько же и не наносит на тело извилистые порезы вдоль предплечий.       Ханагаки по-детски хлюпает чаем, пытаясь обратить на себя внимание, но это, видимо, и не нужно. Ясуо итак отбивает пальцами по столешнице сбивчатый ритм — хочет что-то спросить. Эту его причуду Такемичи успел выучить очень хорошо. За столь короткий срок знакомства он вообще стал слишком хорошо понимать Куросаки.       — Скажешь уже что-нибудь?       Ясуо клацает зубами от того, как легко раскрыта его пантомима, и косится на откинувшегося на стуле Такемичи. Итак, во-первых, он не тупой, он — социально неадаптированный, ясно? Во-вторых, он зрелая, устоявшаяся, самостоятельная личность, ну просто мачомен на минималках, бери не хочу я весь горю. В-третьих, да, он всё-таки тот ещё кретин. Неоспоримый, блять, факт.       — Ну? — приподнял бровь Ханагаки, как бы спрашивая, долго ли ему ещё ждать, пока Ясуо соизволит «родить» мысль вслух.       Локти упирались в столешницу, а руки грела опустошенная на половину чашка с горячим чаем, обжигающим язык до полной нечувствительности. Было лениво и вяло, разморился он что-то.       — Счёт за воду, — покаялся наконец Куросаки. И глаза в пол опустил, чисто Кот в сапогах из «Шрека». Да, ему, здоровенному лбу, альфе, который выше омеги на полголовы, было стыдно, что в вопросах быта он смыслит чуть больше, чем нихуя. Стиралку с горем, матами и потопом пополам загрузит. Впоследствии белое станет серым, любимый свитер усохнет на пять размеров, а вторые пары носков найдутся грязными в корзине для белья. — Поможешь?       — Конечно.       И сразу облегчённо выдохнулось. Ясуо долбаёб. Такемичи, в принципе, тоже. Но когда вас двое это хотя бы не так стыдно. Тип «примерный семьянин» и «домохозяйка» однозначно не про них. Даёшь химчистку и пиццу на завтрак или мак. Фаст-фуд — лучшее изобретение человечества за всю историю. В нем даже создатель не разочаровался, как Асканио Собреро в нитроглицерине.       Такемичи, прикрыв рот, фыркнул, маскируя смешок под кашель от пошедшего ни в то горло чая. Ну хоть для чего-то сгодится его богатый жизненный опыт из будущего с проживанием в захламлённой однушке.

***

      Ясуо недовольно ворчит, вставая со слишком мягкого матраса, из-за которого зверски болит и чешется спина, и идёт открывать дверь. Кому в голову могло прийти припереться в такую рань? На часах девять утра, выходной, и единственный, кто к нему обычно захаживает, это доставщик пиццы или отец, страстно переживающий о самочувствии «запустившего себя» сынка. Доставку Куросаки не заказывал, батя мотается сейчас где-то в кругосветном путешествии на борту круизного лайнера и шлёт по тысяче фоток в день по вацапу. Неужто арендаторша, сухонькая, но бойкая бабулька лет семидесяти с неунывающим характером непробиваемого экстраверта, вдруг решила наведаться к нему?       Ясуо стонет и скатывается с кровати на пол. Поясница несчастно ноет, напоминая о несправедливости жизни в целом и его бренном существование в частности.       — Кого там нелёгкая принесла? — сонно ворчит альфа, взлохмачивая отросшие пряди на затылке так, что те становится дыбом. Невольно мелькает мысль о парикмахерской.       Куросаки проходит мимо дрыхнущего без задних ног на диване омеги, невольно подхихикивая над забавным выражением лица Такемичи во сне. Кошмары тому сниться не перестали, но теперь посещали хотя бы не каждую ночь, доёбывая так, что на утро тот больше напоминал памятник органам генетических заболеваний, чем здорового человека. Хотя «здорового» — это сильно сказано. В каждом из них был надлом, у Ханагаки свежий, открытый, постоянно кровоточащий, который тот ментально расковыривал изо дня в день; у Куросаки же шрам, давнишний, глубокий, будто бы во всю грудную клетку, пересекая ту крестом, начинаясь на ключицах и уходя под рёбра, который болел в дни меланхолии и апатии. Иногда он тоже расчёсывал его, чтобы специально почувствовать боль, показать, что не отпустил, не забыл и до конца не забудет.       — Да иду я, иду, блин, — раздражённо взрывается Ясуо, когда премерзкая трель звонка повторяется, резанув по ушам, и распахивает дверь, — Дед? Ты чё тут забыл?       — Охламон! — по башке прилетает увесистым портпледом — неизменным спутником в вечном отцовском путешествии, так что вещей там предостаточно, чтобы удар вышел внушительным. Ясуо покачнулся, но ногах устоял, только оперевшись об косяк.       — Дед, ты совсем обалдел?       — Внучочек, паршивец непутёвый, ты президент? Почему я целый день пытаюсь дозвониться, провод обрываю, а у тебя вечно то занято, то связи нет, будто ты шишка эдакая важная, а? Пошто мне старому такое наказание? Помяни моё слово, вот прихватит моё сердце инфаркт, а... А чьи это тут кросовки? На твою лапищу маловаты будут, — мужчина внимательно пригляделся, стреляя взглядом с обуви на занервничавшего Ясуо, у которого глазки забегали в попытках выкрутится. Куросаки-старший заухмылялся, горе горем, но не дело это взрослому лбу вечно одному шароёбиться, как неприкаянному, а тут оттаял, завел себе кого-то. Как раньше-то на всех скалился и сейчас защищает явно.       — Я твой сын, вообще-то, — фыркнул Ясуо, скрещивая руки.       — А с фига ли дедом зовёшь?       — Сам сказал, что ты старый, — пожал плечами Ясуо и ловко увернулся от портпледа, отходя вглубь квартиры.       — Мне пятьдесят! Я в самом расцвете сил! Холост, красив, обеспечен! — распалился Куросаки, восхваляя себя любимого с стиле «я ахуенен и пиздат, ты зацени мой крепкий зад».       — И очень скромен, — ехидно закончил бармен.       — Конечно, — батя приосанился и покивал, задрав нос, — Ты тему-то не переводи, — хитрюще прищурился старший Куросаки, — Колись, кто это у тебя тут подселился?       — Кота завёл.       — Да неужели? А он тебя? Уж скоро тридцатник, а всё живность вместо людского тепла и ласки тащищь с помоек.       До того, как Ясуо успел гневно возмутиться, глотая воздух, из комнаты послышались шаркающие шаги.       — Тебе чё, рил тридцать? — коридор высунулась блондинистая макушка Такемичи, одновременно сонно и шокировано растирающего опухшее лицо. При виде нагловатого эпатажного незнакомца, одетого в гавайку, сандали и — прости господи, но у него, кажется, что-то со зрением, — килт, Ханагаки насторожился; блеск синих глаз отдавал сталью, — Вы кто?       — О, прекрасно, чудесно, изумительно! — энергично пропел, практически прокричав последнее слово, Куросаки-старший, прошмыгнула мимо сына двумя танцевальными пируэтами и приближаясь к растерянному омеге, шарахнувшемуся от такого невиданного напора. И галантно поклонился, что в корне не сочеталось с диковато-нелепым вырвиглазным облачением незнакомца, — Позвольте представится, Куросаки Ашидо, законный представитель этого обалдуя, — оный указал за спину, улыбаясь во все тридцать два, и протянул руку.       — Это мой отец, — устало прикрыл лицо ладонью Ясуо и сложил руки в молитвенном жесте, извиняясь и умоляя Такемичи хотя бы час потерпеть зайчика-энерджайзера с переизбытком верхней чакры, который, к сожалению, по ошибке мироздания и документам считался его отцом. А потом они свалят, потому что выгнать из хаты батю, из которого энтузиазм бьёт гаечным ключом по морде — дело гиблое. Он пытался. Довольно часто ему было просто стыдно за этого человека, и так остаётся до сих пор.       — Ханагаки Такемичи, — скрепляя рукопожатие, ни капли не расслабился омега, через силу выдавливая из себя дежурную улыбку работника магазина CD-дисков, отшлифованную до совершенства. Корчить настроение «солнышко светит, птичка поёт» перед клиентами, когда самому хочется вскрыть вены в ванне, он научился давно. Напряжение так и пёрло за километр, вызывая вопросы, почему ещё не начал мигать свет.       — Хм, пацан, а тебе восемнадцать-то есть? — задумчиво протянул Ашидо, не расцепляя руки, и резко дёрнул на себя, принюхиваясь к шейным железам, отчего Такимичи, честно сказать, знатно так прихуел от жизни, — О, омега.       — Дед!       И прежде, чем Ясуо успел оттащить обнаглевшего старикашку, совсем берега попутавшего в своей ёбнутой толерастной Европе, Куросаки-старшему прилетело нехилое «доброе утро» прямо в ухо. С таким богатым и насыщенным событиями багажом прошлого, как у Такемичи, драться хочешь-не-хочешь, а научишься. Да, он был слабейшим, но он, блять, был слабейшим среди сильнейших и ебанутейших байкеров Токио. Его резали, в него, блять, стреляли. Уработать допотопного провокатора в его силах. Ашидо врезался в стенку, ошалело по-совиному хлопая глазами и прикрывая пострадавшее ухо. Бил омега на совесть.       От невиданного пренебрежения апатичная шелуха слетела моментально, заставляя Ханагаки испытывать неконтролируемую, нестабильную ярость. Может, он общался и не с самыми культурными людьми со «стандартными семейными ценностями» и часто врезать в морду ближнему являлось неким извращённым подобием «разговора по душам», но даже те не позволяли себе откровенного несоблюдения норм морали в отношении вторичного пола. Даже Баджи с хреновым Майки имели кое-какие границы, что уже о многом говорит.       — О, с характером, мне нравится. Одобряю.       Такемичи еле сдержался, чтобы не въебать с ноги оборзевшему ископаемому.       Ясуо страдальчески взмолился, вопрошая у небесной канцелярии, за что ему такое наказание, за какие грехи в этой или прошлой жизни. Видимо, его предыдущая реинкарнация была, как минимум, черным магом из какого-нибудь исекайчика, где на завтрак расчленяли младенцев, а на ужин пили кровь девственниц. И всем этим безобразием верховодил он, как главный безбожник.       Такемичи, кипя и сжимая кулаки, протопал к выходу, не сводя глаз с кряхтящего старшего Куросаки, и встал спиной к Ясуо. В каком-то смысле это было бы даже романтично, решил Куросаки, если бы оппонентом не был его припизднутый на голову отец, а защитником — не такой уж и хрупкий омега, о чем можно было бы давным-давно догадаться по количеству шрамов, кое в первую ночь припугнуло никогда не влезающего в разборки банд Ясуо. И в центре всего этого он ощущал себя хрупкой лесной девой-эльфийкой. Ну или идиотом в опасности.       Ханагаки взвился. Почему нельзя хотя бы месяц прожить без проблем, чтобы не настал апокалипсис? Прыжки по хороносу, грёбаный, вечно истеричный Майки, который «ищет себя» в то время, как эту суку ищут все остальные по всему Токио с высунутыми от натуги языками, исключение из Стаи всё тем же на голову припизднутым Манджиро с реактивной тягой в заднице и плотоядными мадагаскарскими тараканами в пустой башке, устроившего целый ебучий концерт! Раз так не хотел видеть Такемичи, то хотя бы не устраивал ёбаный цирк с конями и сказал в лицо, ссыкло трусливое! Самый, сука, несчастный и обделённый, идущий на жертвы, которые от него никто не требовал! Заставить бы Манджиро вытащить язык из задницы и научить говорить на человеческом языке, а не блядском, так нет — Такемичи его даже видеть теперь не хочет. Может же и он наконец-таки в край заколебаться спасать вечно горящие жопы? В конце-концов, ему двадцать шесть лет, а Ханагаки душой и телом ощущает себя на все восемьдесят и хочет покоя.       И вот наконец-то он вроде бы находит порядочного человека, который оказывается родственником порядочной сволочи! Ясуо спокойный, стабильный, адекватный, без острых хронических приступов прогрессирующей шизофрении и чертовщины, в неравные драки не лезет и энтузиазмом самоубийцы не страдает — вот, казалось бы, нашёл себе человека по душе, к которому даже внутренний омега, чувствующий ровесника среди малолетних дегенератов, присмотрелся. Но какого хрена кромешный хаос преследует Такемичи, будто ему рядом с ним мёдом намазано?!       Внутри будто взорвался маленький атомный реактор, постоянно барахлящий в предыдущие полтора месяца, работающий на последнем издыхании, и запустил череду феерических событий.       Ханагаки пулей схватил толстовку с крючка, надвинул кеды, безжалостно и беспощадно сминая задники, словно это они были во всём виноваты, и сдержал жгучее желание выйти из квартиры с ноги, выбив к херам чёртову дверь, которая оказалась препятствием на пути локомотива. Он чувствовал, что вспышка агрессии закончиться ещё не скоро, и знал, что если он хочет ещё вернуться сюда, то сейчас должен оказаться как можно дальше. Ясуо не должен пострадать, а разбить кому-нибудь ебало хотелось сильно.       — Такемичи, подожди, — вслед за ним с небольшим запозданием, давшем Ханагаки фору спуститься и вызвать лифт, на лестничную клетку выскочил взмыленный альфа, притормаживая за плечо, обжигая прикосновением, словно калёным железом, — Слушай, мой батя тот ещё кретин, да и я хорош, не тормознул его. Я виноват. Разреши пойти с тобой. Пожалуйста. Я за тебя волнуюсь, правда, если бы знал, что он...       — Съебись, — рыкнул омега и выпустил феромоны, от которых у Ясуо отшибло нюх и заложило уши. Аромат, который Такемичи маскировал специальным медицинским пластырем на задней стороне шее, волной прокатился по подъезду. Едкий, горький, смесь палёных покрышек и табачного дыма, забивающийся в нос и вызывающий рвоту. Очень концентрированный. Не омежий.       Забавно, когда-то Аккун говорил, что Ханагаки пахнет древесиной, каштанами, вроде бы даже листвой. А теперь — сплошной уголь с плавящейся резиной.       Такемичи скидывает чужую руку и заходит в лифт. Злость и апатия борются за первенство, и он даже не знает, что чувствует. Кажется, его стриггерило беспардонное поведение Ашидо-сана, напомнив о безумном вайбе Токийской Свастики.       Иисусе, «Свастики». Кто доверил Майки придумывать название? Это ж фашизм.*       Ханагаки жмёт на кнопку остановки, заставляя лифт застрять между этажами, и скатывается на пол, прикрывая глаза.       Ебучий Манджиро, который взваливает всё на себя и корчит страдальца. Пусть подавится своими муками совести.