Оставленное в прошлом

      Плохое предчувствие. Мицуя ёжится, пока по спине до самого затылка табуном проносятся мурашки, трёт нос и…       Чихает.       Затем ещё раз.       И ещё.       Громко, с присвистом, чуть не втыкась носом в дверной косяк до кровавых соплей. Впрочем, сопли все же вылетели. По стенке размазались… Так, в стиле виженари-арт, что ли? Мазня на обоях вызывает какое-то сюрреалистическое медитативное чувство покоя и расслабления, отчего в голове так и всплывала строчка из маминой субботней телепередачи об оздоровительной гимнастике: «Медленный вдох, вы-ы-ыдох, молодцы! Делаем берёзку!». И мама плавно перетекает из скрюченной, непонятной позы буквы «зю» в лежачее положение. Ему бы тоже хотелось выровнять тело горизонтально, желательно, часов на десять. Поэтому Такаши не двигаясь стоит напротив новосозданного «искусства», ловит кайф от жизни и практически познаёт дзен. Для полноты картины не хватало только коврика и досок с гвоздями. Или раскаленных углей. Он бы и на них постоял и не заметил. Просто потом бы развернулся и, прошлёпав босыми ногами пять метров, тихо приоткрыл дверь, проверяя спят ли Луна с Маной.       Гипнотическое — нет, правда, какого хера он так плывёт от вида соплей на обоях? — занятие прерывается очередным оглушающе громким чихом. Такаши суетливо и испуганно прикрывает рот ладонью, от силы замаха чуть не вбивает нижнюю челюсть в глотку и крадётся к соседней комнате, тихонечко, почти не дыша, впуская внутрь тонкую полоску света.       Спят.       Мицуя прослезился и вознёс молитвы всем имеющимся богам, несмотря на то, что всегда с пеной у рта доказывал всем, что атеист. С чересчур активными сестрами не только уверуешь, но и в монастырь уйдешь лечиться, предварительно побрившись налысо — ну, а вдруг вши? Нет, Луну и Ману он, конечно, любит и это не подлежит обсуждению, но всё-таки иногда девочки бывают уж слишком непоседливыми. Такаши устает даже при том, что имеет в друзьях такого человека, — будем же откровенно честны, ебантая — как Баджи. И, прошу заметить, с Кейске он дружит добровольно, что уже говорит очень о многом. В первую очередь о том, что Такаши очень хороший и терпеливый человек. Казалось бы, если выдержал капитана первого отряда Токийской Свастики, то никакие угрозы, переломы костей и завывания в ночи: «Хочу жра-а-ать!» не страшны, но тут появляются они — младшие. Не важно, братья или сёстры, к вечеру ты будешь валиться с ног, а они решат, что это хорошая возможность сигануть на тебя со спинки дивана.       Тяжело вздохнув, Такаши взял тряпку — и волю — в кулак и пошел оттирать свой сопливый хэнд-фейс органического производства.       На двадцатом чихе Такаши с поразительной изобретательностью без единого мата, но зато с кучей цензурных заместительных и междометий, — потому что дети, понимаете? В доме дети — кастерил того, по чьей милости он чуть позорно не задохнулся, наглотавшись соплей. Чтоб сдох тот, кто вспоминает его с такой охренительной настойчивостью!       Когда в доме раздаётся звонок — Мицуя хватается за сердце, детей, урод, разбудит! — он подслеповато щурится, смотрит на позднее время, чихает, мать его, и идёт открывать дверь, внутри смиряясь с очередным наглянувшим на чай пиздецом и гадая, кто же припёрся к нему в строго назначенный комендантский час. Оставалось только вспоминать, с каким упорством он порой отстаивал права на личное пространство. Мой дом — моя крепость, как говорится, вот только если с крепостью проблем ни было, то с домом они возникали, потому что его дом периодически становится не только его, если учесть, что он являлся официальным портным всея Тосвы, и постоянные шатания на крыльце с жалобным подвыванием: «Мицуя-сан, подрался, штаны порвались, зашейте, пожалуйста?» были, пожалуй, неустанны. Бегали к нему, как оккультисты-фанатики на кладбище — без перерывов и выходных. Особенно после масштабных драк. Ребята из кружка шитья последующую неделю сбивались с ног.       Уже открывая дверь, Такаши думает, что это не может быть Дракен, тот слишком культурен, чтобы вламывается в чужие дома среди ночи. Не могут быть Чифую, Такемичи, близнецы Кавато, Пеян или Па-чин. Возможно, это мог бы быть Казутора, что все же со скрипом проходит, как имеющий право на жизнь вариант. Скорее всего это были Майки или Баджи. Или оба сразу. Такаши не знает, что хуже: встретить одного из них или обоих одновременно.       Распахивая дверь, Мицуя ожидает увидеть кого угодно, только не мнущегося на пороге, как бедный родственник — хотя этот тип определено бедным не был, благодаря махинациям он был богаче всех банд Токио вместе взятый раз в пять, как минимум — Хаджиме Коконоя. Тот приветствует, скомкано просит прощения, отвлекается на телефон, рыча в трубку так, что феромоны альфы, кажется, передались на ту сторону по проводу электропередач, так как в ответ послышался невнятный скулёж, отключает телефон и говорит что-то несуразное.       Что-то, что Такаши пропускает мимо ушей.       — А?       Всё, на что хватает загруженного мозговым штурмом Мицуи.       — Не мог бы ты одолжить форму Тосвы? — вежливо, но нетерпеливо, с каким-то нервозом, повторяет вопрос Коконой, пристукивая ногой.       Такаши ахуевши втыкает в пространство, прокручивая поступившую информацию, будто та была сказана, как минимум, на двоичном коде, который он, вроде бы, классе так в восьмом, учил, чтобы получить мучинический зачёт по информатике, но с прошедшими годами тот стёрся из закромов памяти начисто. И вот сейчас перед ним стоит человек, разговаривает на это треклятом двоичном коде и ждёт от него понимания. Ночью. Когда Такаши за пятнадцать минут до этого разглядывал размалеванные по стенке сопли. Двоичный код. Абсурд. Баста.       Что-то он в этой жизни явно не фирштейн.       — Я спать, — отвечает Мицуя и пытается захлопнуть дверь.       — Да стой ты! Погоди! — Коконой, шипя сквозь зубы — а потому что не надо было подставлять ногу в закрывающуюся дверь — стискивает ручку и тянет на себя, — Я знаю, что это может показаться до пизды странным, но мне реально нужна форма Свастонов! Комплектов пятьдесят, если быть точнее, — ногу из плена получается выдрать, но заместо неё Хаджиме просовывается в проём наполовину плечом, — Да что ж такое-то… — так и застревает, потому что Мицуя, недоверчивая душа, взяв упор, продолжает держать дверь и выталкивать ошизевшего визитёра.       — Коконой, пошёл нахер отсюда!       — Дай мне форму, и я уйду!       — Ничего я тебе давать не буду, проваливай!       — Это для Майки!       — Пиздишь!       — Для Такемичи!       — Он слишком адекватный!       — Мицуя-я-я.       — Блять, ты чё фетишист? На кой хрен тебе пятьдесят комплектов?!       — Так у тебя есть? — Коконой, наконец, с трудом и трещащими от натуги рёбрами протискивается сквозь проём, вдыхая полной грудью. Чуть на две части не располовинило, — Вы ж ток недавно Чёрных Драконов приняли, значит, что-то должно быть!*       Мицуя морщится. Ему бы послать Коконоя по известному адресу, дать карту с маршрутом и пендель для ускорения, но он банально настолько устал, вымотался, заебался, что лень препираться. Поэтому он машет рукой, как бы говоря «хуй с тобой, фетишист больной, жди здесь», разворачивается и открывает шторку в неприметную каморку, где хранятся материалы для шитья и уже готовые комплекты.       Таких очумелых счастья, радости и восторга на морде лица он давно ни у кого не видел. Коконой, кажется, после его слов прослезился и пообещал воздвигнуть ему памятник. В полный рост. Из золота.       Такаши мысленно перекрестился и поплевал через плечо. Чур его, чур от такого подарка.       Во-первых, Мицуя был сонным. Во-вторых, он хотел как можно быстрее прогнать спятившего Коконоя и пойти лечь спать. В-третьих, он был чертовки любопытным, поэтому, когда Хаджиме крикнул: «Заходи!» и в дом ввалилась пятерка рядовых Чёрных Драконов, подхватила упакованную форму и с каменными лицами вышла, Такаши не выдержал. Он решил проследить.       Для приличия он, конечно, поломался, побродил из кухни до комнаты-мастерской, заварил чай с ромашкой, выпил, тихо включил телевизор, лёг, перевернулся с боку на бок, закрыл глаза. И понял — пора. Больше он не выдержит.       Взыгравшее любопытство двигало вперёд получше нитроускорителя.       Мицуя чуть не выскочил из дома в чём мать родила, но вовремя подхватил завалявшуюся между подушек на диване толстовку, сдёрнул с вешалки кепку, подцепил ногами кеды, сминая задники, и щёлкнул замком. Улица встретила темнотой, светом фонарей и обдавшим лицо холодным воздухом. Чувствовалась поздняя осень. Юный дизайнер даже не хотел представлять, как он сейчас выглядит. Определённо, как полный придурок.       Такаши постоял на пороге, преодолевая желание развернуться и пойти в комнату, чтобы переодеться по погоде, и двинул по пустынной дороге. Бета внутри чутко прислушивался к любому шороху, принюхивался, пыхтел, как недовольный ёж и фыркал, хая глупого человека, явно собирающегося подхватить пневмонию или того похуже.       У Мицуи не было такой крепкой связи со Стаей из-за вторичных половых признаков. Он родился бетой, вырос бетой и ею же и остался. Ему не дано познать настолько же крепких уз, как у тех же альф, омег, гамм или дельт, связанных настолько, что они способны чувствовать состояние товарища хоть на другом континенте. Связи не существует предела, преград или закрытых стен, через которые нельзя было бы пробиться, несмотря на желание Вожака. Беты могли вступать в Стаи, но полноценно их частью стать не могли. Все эмоции, чувства, боль и переживания для них претуплялись в десятки раз, слышны были лишь жалкие отголоски от общего спектра ощущений.       Кто-то называл их бракованными. Но нет, былые догмы рушились под нынешними реалиями. Научные доказательства судили им иную участь. Беты могли образовать семьи, имели чувства: горевали, плакали, радовались, смеялись, кричали, впадали в отчаяние — они были людьми, но ощущали иначе. Они буквально стали для своих Стай якорями стабильности. Природный, заложенный в самой сути флегматизм не позволял поддаваться необоснованной панике. Помочь кому-то из Стаи без какого-либо двойного дна и подтекста для них было обычным делом.       Они не бракованные, они — другие.       Беты всегда говорили словами, обдумывали и перепродумывали всё по десятку, а то и сотне раз, что, впрочем, не исключало человеческих факторов. Но основой их жизни стали разговоры. Хорошие нюх или развитое шестое чувство у других полов давали возможность определить состояние товарища или партнёра по запаху, беты тоже могли так сделать, но для этого им необходимо находится на расстоянии не более чем в полуметра. Чем дальше, тем расплывчатее становились отголоски чужих эмоций. А в некоторых случаях к человеку вовсе нельзя было приблизиться. Поэтому они спрашивали, отвечали, описывали, чем опечалены и почему болит душа, помогали не действиями, а словами.       Специфические запахи у них, конечно, имелись, но сформировать их в защитный кокон они не могли. К счастью, это работало и в обратную сторону: чужие давящие или одурманивающие феромоны на них не действовали. Им была дана возможность скрыть или слегка усилить запах, только и всего. Но это скорее имело успокоительный эффект, будто говорило, что опасности нет, можно ослабить бдительность и довериться.        Все беты являлись медитативными.       Такаши пах смолой. Кто-то различал в его запахе палочки благовоний из храма, кто-то пепси, ваниль или старую лакированную мебель из бабушкиного дома. Хаккай, например, однажды сказал, что чувствует нотки изюма и корицы, если долго принюхиваться. Луна и Мана наперебой лепетали про ванильный сахар, из которого Мицуя покупал им сахарную вату на ярмарке, а Дракен на ночёвке во время игры в приставку ляпнул про отвердитель и нашатырь, что, пожалуй, было ближе всего к правде.       Таким запах Такаши был Стаи. Резковатым, приводящим в сознание, отрезвляющим.       На поле боя он раздражал дыхательные пути противника, забиваясь в лёгкие обжигал, становился настоящей отравой для неподготовленного человека. Был бы Мицуя альфой, и сильная концентрация запаха могла бы довести оппонента до больницы с ожогами слизистых.       Бродя по ночным улочкам будто тень, Мицуя «сжал» итак слабый феромон вокруг себя, чтобы скрыть присутствие. Связь со Стаей оставалась стабильной, тихой гаванью. Это и было подозрительным. Слишком безмятежно, глухо, пустынно, мёртво. Всегда зудящее чувство общего гомона на периферии не стихало, казалось, даже ночью. А про Токийскую Свастику никогда и ни при каких обстоятельствах нельзя брякнуть: «тишь да гладь, да божья благодать». Их Стая скорее являла собой полную противоположность народной пословицы.       Из чего следовал один единственный вариант — кто-то, точнее Майки, перекрыл связь. Зачем и почему оставалось выяснить, поэтому Мицуя в полной уверенности, что ему всё объяснят, топал к дому семейства Сано. Заспанная, тревожная и дёрганная, явно чем-то обеспокоенная Эмма впустила его и за чаем поведала, что брат не появлялся перед ней уже несколько дней. Следующую половину ночи Такаши успокаивал плачущую омегу с запахом спелой смородины. Они на двоих съели трёхкилограммовое ведро фисташкового мороженого, все дорояки Майки, потому что «так и надо этой сволочи, совсем дома не бывает, а мне с ума сходить!», и опустошили половину холодильника. Заглянувший Мансаку-сан крякнул от удивления, пробормотал что-то по типу: «Габитусы ненасытные», и предпочёл ретировать.       Такаши разрывался. С одной стороны он не имел права бросить подавленную Эмму, с другой же ему хотелось как можно быстрее выяснить, что происходит.       Впрочем, к рассвету ответы пришли к нему сами.       В дверь раздался звонок, и Мицуя словил дежавю.       Наперегонки с младшей Сано они бросились открывать.       Представший Дракен с Майки на руках, который жался к вице-капитану, как при сильной лихорадке, выглядел сплошной панической атакой. Вопрос «какого хрена?» так и завис в воздухе. Эмма заскулила с притиснулась к брату, бормоча что-то про жаропонижающее и скорую, но даже в таком херовом состоянии глава Тосвы умудрялся отбиваться от напрасной заботы. Закутанный во все пледы, которые они только нашли по дому, зажатый между членами Стаи, Манджиро смотрелся ещё мельче.       Такаши сглотнул тошнотворный ком в горле и присел перед ним на корточки, кладя руки на колени, чем привлек к себе внимание.       — Майки, что случилось? — вопрос не отображал и одной миллионной того смятения, что плескалось в душе. Он уверен, у Рюгуджи ещё хуже, всё же их связь была более глубокой, особой.       Глаза Сано почернели, став будто две бездны, и Дракен с Эммой ближе прижались к нему, даря поддержку. Манджиро молчал долго. Несколько раз сухие, обкусанные губы размыкались, но сквозь них не пролетало ни звука, ни хрипа. Такаши не торопил его, хоть сердце и разрывалось от волнения, он лишь в ободряющем жесте сжимал чужое колено и аккуратно приподнимал уголки рта; это была не улыбка — способ обратить внимание, что они ждут ответа. Способ показать, что они не оставят Майки в таком подавленном состоянии, что они со всем справятся, всё смогут, для них нет ничего невозможного, ведь они же Ста…       — Я выгнал Такемичи, — Манджиро опускает глаза, подтягивает к себе колени, упираясь в них лбом, и сжимает зубы так, что крошится эмаль. Отвратительный, какой же, блять, отвратительный, — крутится в голове не переставая. Как зажёванная кассета.       Всё то подобие нерушимого спокойствия, что пытался выдавить из себя Мицуя на протяжении долгого времени, вмиг слетело после смысла дошедших до ушей, еле различимых в шёпоте слов.       Беты не имеют такой сильной связи со Стаей, как альфы, омеги, гаммы или дельты. По большей части, эта связь вовсе бывает недоступна для них, за редким исключением. Но когда кого-то изгоняют, они чувствуют это как никто другой. Потому что они не бракованные, они — другие, следовательно, их связи тоже другие. В первую очередь они узнают души и лишь затем — запахи.              Такаши отшатывается в ужасе. Слова застревают в глотке.       Нет.       Нет.       Нет.       — Что же ты наделал…       Он срывается с места, его омерзительно рвёт желчью. Осколки стекла зудят под кожей. Такаши наконец чувствует, что происходит. Периферические шумы возвращаются, накатывая словно цунами. Почти неслышное, если на нем не сосредотачиваться, жужжание кажется колоколом в поле. Для него, обычно получающего крохотные частицы, это перебор.       Он наконец знает, что всё это время было не так.       Мицуя не замечает, в какой момент рядом с ним появляется Эмма, но благодарен, что та не дала ему позорно утопиться в туалете. Слёзы на щеках омеги скапливаются под подбородком и капают на кафель, но она не стремится вытирать их. Девушка садится рядом, утыкается хлюпающим носом в толстовку, размазывая сопли, и рыдает навзрыд. Такаши заключает ее в кольцо рук; он знает почему она пришла. Дракен остался с Майки, а она не хочет своим видом ещё больше вгонять их в безнадеждие.       Беты лучшие успокоительные, вот только кто бы помог самому Такаши не накинуть петлю на шею?