Опера нищего

XI

      Интересно так получается: я не могу вспомнить то, что происходило вчера, но отчетливо помню, что было когда-то там, в далеком детстве. Помню душную обшарпанную комнату, а в ней деревянный стеллаж, на полке которого стояли: сборник стихов Вергилия, энциклопедия о бессмысленном бытие нашем, — иначе говоря, Библия, — и рядышком потрепанная книга Алигьери Данте (ха, как же иронично); узкие темные переулки, а в них сидящих покрытых коростой бродяг бездомных. Вот ведь жизнь странная штука, правда? Будущее — невидимо, настоящее — непостижимо, а прошлое забыто лишь дураками.       И я далеко не дурак. Я помню все.       После того, как настало утро и я в очередной раз проделал плачевную попытку изобразить то, что сплю, тогда и настал крах главной загадки моей «золотой» команды. Когда Очкастая взяла в руки письмо, некогда оставленное Габи перед уходом мне на попечение, и зачитала его вслух, то следом с ее губ слетел вздох то ли облегчения, то ли раскаяния, то ли сожаления, — я так и не понял, но, если честно, и не хочу понимать. Нахер надо? Правильно: нахер не надо.       Куда интереснее было смотреть за Малым. Кажется, прошло больше четырех часов, а я до сих пор помню, как он, словно запуганный кролик, смотрел куда угодно, только не на Очкастую, слово за словом озвучивающую а-ля завещание Габи. Он порывался посмотреть на почерк, и когда посмотрел, тогда глаза его потухли. Печальная херня, однако. Короче, как я и предполагал, мальчугановское сердце разбилось на моих глазах. Увы.       Ну, а если возвращаться от прошлого к настоящему, то перед тем, как Эрвин «Великолепный» (ныне Густобровый) Смит раздал приказы по типу: встать смирно, собрать вещи и отправиться в путь-дорогу, — мы отдыхали. Но пришло время исполнять узурпаторские приказы. Именно поэтому теперь вся моя компания идет вперед по лесу, не отходя далеко от проклятой речки Стикс. Почему проклятой? Да господи, каждую нашу остановку происходит какое-нибудь дерьмо: то непредвиденная смерть Святоши, то уход с неизбежным печальным концом мелкой слизнячки Габи, а дальше-то что? Все всемером откинемся? Нет, спасибо, откажусь. Хотя кто, блять, меня будет спрашивать? К моему же разочарованию, никто.       Идем мы долго и почти бесшумно, только ветки под подошвой хрустят. Земля — настоящий палас из листьев. Щелкаю по самокрутке, стряхиваю пепел и затягиваюсь. Привкус махорки уже устал ублажать язык, но я стараюсь хоть как-то абстрагироваться от ноющей боли в мышцах ног и от надоедливого пейзажа. Впереди: ходячая каменная статуя, Эрвин Смит. Позади — тихое шелестение листвы, Принцесса. И как бы невзначай у меня создается легкое ощущение, что я, блять, окружен. Ни вперед, ни назад, ни, сука, в сторону. Ведь и в стороне, ровняясь со мной, идет Очкастая. И она уже как несколько секунд явно хочет что-то сказать: то жмет губы, то вздыхает, то еще какая-нибудь дерганная хрень.       — Леви, — наконец выдавливает она.       Левилевилеви. За все это время я день за днем начинаю раздражаться от собственного имени. Честно, оно мне уже осточертело. Потому что каждый раз, когда его произносят, это не предвещает ничего, мать его, хорошего.       Затягиваюсь и чувствую, как кто-то раздраженно, дрожащими пальцами накидывает петлю из табачного дыма на шею.       — М? — буквально выдавливаю.       Призрачным джентельменским жестом даю Очкастой несколько секунд на размышление, и она наконец признается:       — Прости, что не поверила тебе. Ну, тогда, на опушке.       Все, что делаю: молча смотрю на нее, заглядываю через стекла очков в темно-карие глаза — точь-в-точь растаявший шоколад. Горький, но с ярко выраженным привкусом орехов. Ничего не говорю. Незачем это. Словесные извинения — то же самое, что и вытереть подошву о ковер перед тем, как обутым пройти внутрь квартиры. Вроде бы, сделал дело, а дерьмо с ботинок никуда не исчезло. Вот с этим пресловутым «прости» так же: слово произнесено, а смысла-то от него по сути никакого. Отсюда итог простой: никогда нельзя извиняться перед теми людьми, чьих мыслей ты не знаешь. То есть, ни перед кем. Почему? Да потому что в большинстве своем им на это откровенно плевать. И я тому явный, будто соленый арахис, пример.       Вновь молча затягиваюсь. Ветер холодит спину, ветки деревьев качаются, а рядом с одной из сосен замечаю ошметки коры и разрыхленную землю. И понимаю, что этот кто-то начинает затягивать узел петли, шею начинает пережимать. Сильно. Да так, что я, словно заболевший ангиной ребенок, не могу проглотить комок слюней.       — Я до последнего надеялась, — ни капли не удивлен тому, что она изначально не планировала так просто заткнуться, — что это не ты.       Ба-а-а, неимоверно душно, тошно и скучно от этого трепа. Хотя оно и понятно почему: передо мной учитель, другого от них ожидать по-настоящему глупо. И мне даже на секунду становится интересно узнать:       — Какой предмет преподаешь?       Она удивленно вскидывает бровями.       — А… — и находится. — Ботанику, — озвучивает она, а я думаю о том, где мой сраный выигрыш?       — Бедные дети.       Она открыто смеется, я затягиваюсь и смотрю в другую сторону. Дерево за деревом, а кора на них исполосована будто когтями. И веревка петли, накинутой на меня, упирается в горло, отчего мне становится не по себе. Ангина постепенно переходит на ту стадию, во время которой начинают образовываться язвы.       Блятьблятьблять. Не хочу думать об этом, не хочу. Говори, Очкастая. Говори о своей херне, да побыстрей. И прибавь, сука, шагу.       — Ну, никто не жаловался, — я вслушиваюсь в каждое ее слово, чтобы абстрагироваться от мрачных мыслей и образов, всплывающих в голове. — Мне весело с детьми, нравится их учить чему-то. Знаешь, в детстве я этого не понимала, но все же преподаватель — второй родитель для ребенка. Если в родном доме его учат родители, то учитель учит в школе. Согласен?       Не думаем, не думаем. Мы абстрагируемся.       Я верчу в голове ее слова и понимаю, что в них есть доля правды. Вот только «нормальное воспитание» — для меня просто понятие, не имеющее точного определения. Не могу дать его лишь потому, что этой вещи в моей жизни толком-то и не было. Все мое воспитание начиналось со слова «иди» и заканчивалось словом «нахуй». Вот и все. Два слова, а смысла в них вложено невъебаться сколько. И смысл этот как никогда простой: за мной следил только я сам.       — Что с твоей губой? — Очкастая вдруг выводит из транса размышлений.       Подавляю желание прикоснуться к собственной губе, чтобы ощутить на подушечках пальцев засохшую корочку от раны, и просто-напросто отвечаю:       — Упал.       Она окидывает меня взглядом, и я уже готовлюсь к тупому утверждению по типу: «Ты мне врешь». Но она лишь пожимает плечами и говорит:       — Понятно.       Ну, и слава богу, что она не решила развивать эту тему дальше. Не ее дело.       Делаю последнюю затяжку перед тем, как выкинуть окурок, чувствую на языке неприятный, но уже ставший родным привкус махорки и понимаю, что кто-то сзади меня дергает за петлю, и я останавливаюсь. Очкастая продолжает идти вперед, словно ничего не замечает, а я брожу взглядом от одного дерева к другому. Земля в некоторых местах вырыта, образуя ямки; стволы сосен изранены под гнетом какого-то зверя. Здесь, на том месте, где я стою, точно кто-то был. В груди селится неприятное чувство, которое обычно не предвещает ничего хорошего. И это нагнетает. Ведь в последний раз так было тогда, когда я был в шаге от трупа Святоши.       Шелеста листвы позади себя больше не слышу. От шагов ни звука. Сердце громко екает. Черт. Нет, не думай, не думай, не думай…       Так и знал, что что-то пойдет не по плану. В данном случае это была внезапная остановка Принцессы у одной из сосен. Ощущаю, как хватка петли на шее постепенно ослабевает, и я выдыхаю. Язвы в горле больше не чешутся, не грозят лопнуть, все становится так, как и должно быть. Спокойно. Расслабленно. Но мрачновато.       Улавливаю краем уха неприятное жужжание и морщусь, когда перед лицом пролетает муха, желающая поцеловать меня в лицо. Подхожу ближе к Принцессе, стоящему на месте. Он, опустив руки и склонив голову, смотрит в бок. Мне приходится сделать пару шагов вперед, чтобы затушить злосчастный окурок о ствол сосны, заглянуть за дерево и увидеть там бездыханное тельце косули, которую убил кто-то гораздо сильней ее. По мертвому телу гуляют муравьи, жуки. Брюхо вспорото, кровь пачкает землю. Косуля мертва, вот так печаль для ее родственничков.       Как же так забавно выходит. Мы либо уходим от трупов, либо встречаем их по пути. Ну что за сказка? Какой же, блять, ужас.       В любом случае сейчас не время, чтобы отставать от идущей напролом моей «золотой» команды. Поэтому бесцветно говорю:       — Пойдем.       Его взгляд, задержавшийся на мне, тусклый, как уличный фонарь на родной улице. Вижу его печаль, адресованную мертвому животному. Убитому, погибшему, умершему, а ему неважно. Он не думает моими мыслями: видя труп, не размышляет о том, как? Он мыслит: почему? И в этот момент я понимаю, какие же мы разные.       — Да, — тихо произносит он, — пойдем, — и проходит мимо, обдавая тонким ароматом, которому, клянусь, названия нет (потому что я его сам придумал).       Эрен…       Весь такой спокойный, абстрагированный от всего и вся. Почему ему это удается, а мне нет? Уму непостижимо. Настоящая загадка. В огромном особняке в окружении бомонда он как закрытый сервант. Казалось бы, интерьер, всего лишь красивый объект. Только вот я хочу заглянуть в него. Посмотреть, что таится внутри. И пусть там будет хоть медуза Горгона, мне плевать, серьезно. Мне и вправду это интересно, интересен он — сервант, скрывающий в себе фарфоровый сервиз (я уверен).       И да: мы слишком, сука, разные.       Ведь я даже в мыслях захоронен в маленьком полуразрушенном доме среди барса и парий. Моя трухлявая избушка стоит на фундаменте из грязи. В моем доме вечно сыро и холодно. А я в этой сказке лишь уголь. Помогаю затопить печь, но все пачкаю. И сажу эту не смыть. Я как костер посреди леса.       Нет.       Я — спичка, которая подарит пожар прекрасному особняку и сожжет весь бомонд, оставив в живых только Принцессу, чтобы докопаться до сути. Найти истину, найти настоящее, прошлое в нем и только потом подумать о том, как поступить в будущем: молча сбежать или, попрощавшись, уйти с миром.                     Невольно замечаю, что моя «золотая» команда, прямо как по слогам зарифмованное стихотворение, стала выполнять все строгие приказы, стоять по своим местам, действуя под четким руководством автора-поэта, иначе говоря, Эрвина Смита. Тоже мне неудавшийся литератор, о котором, без обид, некролог уж точно не напишут.       Прошло около трех часов с того момента, когда Эрвин Смит все же решил сделать передышку. А дальше все снова, как по накатанной: мы бросили вещи, разожгли костер и пошли за сухим хворостом. Ну а я разве дурак, который будет корячиться несколько часов, чтобы все равно не спать? Конечно нет. Собственно, именно с таким мнением я изящно и даже в какой-то степени грациозно оторвался от своей «золотой» команды и пошел заниматься своими делами, которые придумал себе сам. Сам. С воображением у меня, к счастью (или к несчастью), все в порядке.       Пока все волочатся по лесу, сижу на коряге на опушке и начинаю аккуратно разматывать марлю на правой руке, чтобы обработать старые раны и поменять повязки. Белая ткань летит на землю, я то сгибаю, то разгибаю пальцы, которые спустя несколько дней наконец-то почувствовали свободу. Теплую, влажную от пота ладонь приятно морозит ветер, кожа выглядит так, будто я больше получаса держал руку в горячей воде. Черт, это все слишком грязно. И от подобных мыслей малость потряхивает.       Когда все были отвлечены приказом Смита, я успел порыться в чемоданчике и прихватить оттуда пузырь виски, что ранее нашел в поезде. Короче говоря, да, я до сих пор пытаюсь отделаться от той мысли, что стал параноиком, но вот с каждым пройденным днем понимаю, что, видимо, так оно и есть. Главное, чтобы это замечал только я, а не кто-то другой.       — Он крепкий?       Пальцы вздрагивают, и я уже готов проклинать тихий, глухой, но детский голос, который отвлек от мыслей и из-за которого я чуть не выронил чертов пузырь виски. И голос этот Малого. Он медленно подходит ко мне, садится рядышком и кивает на мою руку, сжимающую бутылку виски, этикетку которой он даже и прочитать-то не может, что уж тут говорить о том, что он собирается сделать глоток неразбодяженного спирта.       — Подавишься, — отвечаю.       На коряге сидеть становится заметно тесно, но, если честно, я быстро перестаю обращать на это внимания. Оглядываю Малого, его лицо, клянусь, как искусственное: безэмоциональное и расслабленное. Ходячий труп, ей богу. Вот и наглядный пример тому, что же делает влюбленность с людьми. Убивает похлеще, чем ножевое ранение. Влюбленность еще никому не помогала. Вон, даже Адаму и Еве ни разу не помогла. А с этих двух дебилов все и началось. Люди просто любили друг друга, а по итогу-то что? Войны, восстания, революции, репрессии, дилетантство. Короче, вот, кто в компот нассал, вот, кому нужно говорить пресловутое «спасибо» за то, что не думали головой, а треклятым сердцем. Хотя, если бы они не потрахались, то и меня бы не было. А вот тут уже всплывает другой вопрос: так было бы лучше или же нет? И точного ответа я не знаю, да и вряд ли когда-то узнаю.       Откручиваю крышку с приятным бряцанием и уже было протягиваю бутылку ему, как вовремя решаю одернуть руку.       — Спорим?       И та-да-да-дам в его глазах проявляется хоть отголосок чего-то живого. Заинтересованность.       — На что? — вскидывая бровью, спрашивает он.       Что я хочу получить от тебя? Тут и думать не надо, ответ для меня и так очевиден.       — Если, выпив, поморщишься, то ответишь на любой вопрос. Если же…       И к моему же удивлению, он решает перебить меня:       — То ты ответишь на мой вопрос, — и говорит это твердо, да так, что и я с этим хер поспорю.       Поэтому и остается только согласиться: хмыкнуть и протянуть бутылку.       Малой перенимает виски из моих рук, подносит горлышко к носу, принюхивается, как вшивая собачонка. Эмоции сменяются одна за другой: он хмурится, прикасается губами к горлышку и делает первый (и, судя по всему, последний) глоток.       — Какая гадость, — уже открыто морщится он и дергает плечами.       Еще бы. Как я давно понял, об алкоголе можно размышлять долго. Да даже не о самом алкоголе, а о том, какой он для нас, для людей. Думаю, что это некая переходная лестница между стадией детства и юности. Да, по началу эта горькая, обжигающая жижа не нравится, но вот потом ты сам понимаешь, осознаешь ее суть: нет ничего горче, неприятней, противней спирта, чем жизнь сама по себе. Жизнь по вкусу не конфета с коньяком. В ней нет сладости, нет ничего, что у нас так привычно ассоциируется с пресловутым детством. Жизнь — ничем не разбавленный самогон. Безвкусный, вонючий, гадкий и крепкий.       Так что же это все значит? Неужели Малой на моих глазах потерял детство, перешел на ступень юности? Кажется, да. И этому я могу только со-жа-леть (шучу).       Вообще меня не волнует его состояние, нет. Куда сильнее меня волнует то, о чем он сейчас думает.       — Ты разочарован или обижен?       Да, я тоже удивлен тому, как решил подать свой главный вопрос, но тем не менее уверен, что этот еще растущий организм решит рассказать все и без этого.       — Зачем Габи ушла? — тихо спрашивает он, возвращая бутылку. — Она ведь могла остаться.       Бедняжка. Его слова звучат слишком уж самонадеянно. Мне так и хочется сказать: «Слушай, я не хочу читать тебе нотаций или чего-то там еще. Но ты должен понять, что на данный момент жизни тебя будут давить все падающие булыжники. Тебе лишь придется сделать выбор: подняться или остаться лежать на земле». Вот только я не проговариваю этого вслух.       Говорю:       — Не могла. Ты бы и сам не захотел спать с ней рядом. Ты темноты боишься, что тут говорить про девку, которая могла пырнуть тебя в любой момент.       — Она бы не пырнула меня.       Мне не требуется смотреть на него, чтобы понять, что он хмурит белесые брови. Я всего лишь продолжаю заниматься своими делами: обрабатываю спиртом раны на руке и начинаю наматывать новый кокон марли на левую руку.       — Нельзя думать о всех людях плохо, — вдруг проговаривает Малой. — Жить и так сложно, а с такими мыслями будет еще труднее.       — Сейчас ты готов оправдать любые действия своей подружки. Просто пойми, что это говоришь не ты, а твое сопливое сердце, — завязываю узел и смотрю на другую руку. — Думай мозгами.       Малой двигается ближе ко мне, жестом просит передать марлю, и я позволяю ему помочь замотать мне правую руку.       — Неужели ты и вправду никогда не влюблялся? — спрашивает он так, будто до сих пор мне не верит.       — Предпочитаю брать от жизни только хорошее, — слежу за его движениями.       Малой поднимает взгляд на меня, на что я хмыкаю.       — Завязывай, — киваю на марлю. — Я не про перевязку говорю, а про твои мысли насчет подружки.       — Понял, — хмуро отзывается он и опускает голову. — Не дурак.       Малой завязывает красивый бантик, да еще так старательно, что мне становится малость забавно. Интересный он, конечно. Правда, жизнь у него крайне убогая.       Думаю, вот, легко же кому-то. Те же самые Веснушка и Недовольная рожа. За один вечер сблизились, сейчас же целый день ходят вместе, общаются, и, вон, даже сейчас первыми идут из леса.       — Что это? — до меня долетает голос Веснушки, взгляд которого обращен на ладонь Недовольной рожи.       А в руке у него какие-то ягоды. Конечно, тогда, когда я впервые увидел Веснушку в вагоне-ресторане в робе официанта, то точно пошутил о его смазливом личике (а потом уже и о имечке), но сейчас мои шутки не стоят ни черта, просто потому, что и выглядят они оба точно, как влюбленная парочка. Короче, желаю им прекрасного времяпрепровождения в такое темное время.       — Кажется, я больше не хочу влюбляться, — видимо, тоже подмечая тонкую нить между прекрасной Евой и недовольным Адамом, говорит Малой. — Никогда.       Ха. Занимательно.       — Ну, — говорю и желаю, — удачи.       Судя по всему, выполнив все поручения Эрвина «Великолепного» Смита, все приходят на опушку. Шум от одновременно говорящих голосов постепенно наполняет опушку и от слова «спокойствие» остается лишь глухой звук.       — Кто сегодня дежурный?       Вот теперь здесь мне больше делать нечего.       Возле костра тепло, поодаль — холодно. Логика простая. Итог таков, что даже светлячки должны слетаться на свет. Только вот я — не светлячок. Я даже не треклятая бабочка, не гусеница. По сравнению со всем миром я нечто совсем маленькое, что-то наподобие крохотной личинки в коконе. Поэтому меня хоть и тянет к очагу, однако я все равно поступаю по-своему.       — Могу я, — кажется, это был голос Недовольной рожи.       Вот и славно.       Малого приходится покинуть, хотя, видя то, как он задумался над нашим разговором, ему сейчас точно не до меня и точно не до остальных. Поэтому минуя бессмысленную болтовню, ухожу с опушки. Голоса за спиной постепенно стихают. Спускаюсь к берегу по склону. Под ногами земля сухая, рыхлая, ее комья скатываются по выцветшей траве, останавливаются перед препятствием в виде засохших и затвердевших желтых листьев. Останавливаются так же, как и я.       Чем мне неравнодушен лес, так это воздухом: богарным ароматом, тонким запахом смолы и безвкусным ветром, который у воды становится едва сильнее. Великолепно, не правда ли? Да, мне это действительно нравится. Здесь, в одиночестве, я наконец чувствую свободу.       Вдыхаю полной грудью и в эту секунду понимаю, как же я, блять, заебался за сегодня. Вымотался. Измотался. Похлеще, чем забеганная гончая. Ноги болят, и все, чего я хочу прямо сейчас, — это лечь, свернуться ебанным калачиком и спать, спать, спать до следующего дня. Возможно, я сейчас похожу на старую пенсию, старикана, которому лень вставать с насиженного места, но даже если так, то не стану отрицать. В душе мне явно не двенадцать, не тринадцать. Кажется, в душе мне вообще шестьдесят с хуем. Настолько я заплесневевший сухарь.       Ладно, плевать.       Заранее подстилая под себя подол шубы, сажусь на землю. Смотрю вперед: на водной глади легкие разводы из-за очередного порыва ветра, на горизонте ряд стволов деревьев. Поднимаю взгляд и вижу мелкую россыпь белесых веснушек на чернильном небе. Что ж, это и вправду…       — Красиво.       Вздрагиваю, да не от холода, а от голоса, за которым по привычке последовал шорох осенней листвы, и оборачиваюсь. Ко мне подходит Принцесса, и в эту секунду мне кажется, что он — моя личная галлюцинация. Всегда является без предупреждений, да и голову морочит. Он, блять, поселился в ней. Ведь стоит лишь один раз взглянуть на него, пусть и украдкой, образ его так просто не выходит из головы. То же самое происходит и сейчас, когда отвожу взгляд обратно на водную гладь, а в воображении перед собой все еще рисуется спенсер, лацканы которого треплет ветер.       — Вижу, — говорю, — учишься на ошибках.       Понимаю, что только что вслух отметил и придал значение нашей прошлой встрече на берегу. Тогда, когда увидел его в том, в чем мать родила. Клянусь, не могу забыть его голых ног, тонких бедер и ужасно костлявых коленей; ключиц-веток; и блядских зеленющих глаз. Но даже если все выглядит так, будто я хочу об этом поговорить, то уже неважно. Ведь все, что слышу в ответ — тишину. Ну, собственно, этому я и не разочарован, не обижен. Я не против тишины, но и, как бы это смешно не прозвучало, не против поговорить. С ним.       И он садится рядом. Без приглашения, которое ему по сути и не нужно. На сей раз я признаю свое поражение. Маленькое, но поражение. Я обязательно ему это припомню, однако не сейчас.       — Это может прозвучать глупо, но, — он сгибает ноги в коленях и кладет на них руки, — мне нравится здесь.       Заранее не стесняясь своей «бурной» реакции, хмыкаю.       — Ты прав, — говорю, — это звучит глупо.       Он тихо смеется, а я на этот раз не свожу с него взгляда. Он одет, а вот лицо его открыто. С губ слетает легкий смех, от Принцессы веет тонким флером усталости, смешанной с радостной грустью (или грустной радостью, я так и не пойму). Ловлю безмятежный взлет тяжелых, пышных ресниц и наконец мало-помалу начинаю соображать.       — Чем нравится? — спрашиваю тихо, в настолько непривычной манере, что и сам невольно задаюсь вопросом: «Кто я, черт возьми, такой?».       Не зря же говорил о том, что он — чертова ведьма, главное, чтобы не с заскоками банши. Пусть уж приворожит или что-то типа того, нежели подготовит к смерти.       — Здесь тихо, — с редеющей улыбкой говорит он, — спокойно. Я устал от городского шума.       Ах, да, ты же наш юный аристократ. И как я мог забыть? Конечно же я, блять, не забыл.       Повторюсь, не морочь мне голову, Тоска моя.       — Устал от огромных, нескончаемых застолий, вроде шведских столов. От общения с образованными и умными светилами нашего времени…       О, да, мой сарказм сейчас — ебанная пороховая бочка. Я продолжаю:       — …приемов гостей, обучения в элитных заведениях и встреч с грудастыми девицами, одну из которых надо выбрать себе в жены. Наверное, от этого устал, да?       Если бы я мог улыбаться, то своей улыбкой осветил бы весь берег. Но я не умею улыбаться, поэтому просто остаюсь наблюдать за реакцией Принцессы. И она бьет куда-то в темечко потому, что услышать такого ответа, увидеть такого взгляда никак не ожидаю.       — Да. Именно от этого.       Он говорит это так откровенно, что у меня идут мурашки по коже, пробегают от кончиков пальцев и доходят до затылка, они колючие и неприятные. И именно эти ощущения заставляют меня заткнуться. Прикусить гребанный язык и задуматься о том, что сердечко Принцессы поранено, изранено неприятными воспоминаниями, в чем я его прекрасно понимаю.       Я мог бы и ответить ему, но уверен, что он и сам понимает, насколько мои слова, какими бы они ни были, прозвучат бесцветно и бессмысленно. Собственно, из-за этого я и решаю сделать то, что умею лучше всего: кивнуть и, прежде посмотрев за спину, лечь на землю. Убираю руки под голову и вздыхаю полной грудью, ненадолго задерживая воздух в легких.       Свобода, тишина, черное-черное небо с белыми-белыми точками кажется обыкновенным сновидением. Мне не может быть настолько спокойно. Не может. Но почему-то я все же чувствую умиротворение.       Принцесса распрямляет ноги и ложится на голую землю рядом, складывая руки в замок на животе. В этот момент мы уподобляемся осенним листьям: гнилостно-желтым, ржаво-красным, выцветши-зеленым. В каком-то смысле забытым, окунувшимся в настоящее, ведь мне, на удивление, глубоко плевать на шныряющих по округе муравьев, другой живности. Все они уже нашли чем полакомиться. Идут к легкой добыче, к мертвой добыче, а мы — живые. Мы лежим на сыроватом берегу возле проклятой речки, смотрим на не менее проклятое небо, на котором не способны разглядеть ни рая, ни бога, ни еще чего-то святого. Мы видим лишь звезды, маленькие-маленькие раскаленные тельца. Да, я могу счесть себя романтиком, однако это минутный порыв, я знаю. Я надеюсь.       — Большая медведица, — тихо произносит он.       Все расслабление сходит на нет, и я резко поворачиваю голову в его сторону.       — Чего, блять?       Он улыбается, и смех вновь срывается с его уст, а я нихера не понимаю. И что самое странное, так это то, что напряжение не настигает меня. Хотя должно.       — Расслабься, — мягко произносит он, и я через пару секунд расслабляю плечи, — я говорю про созвездие Большой медведицы. Вон там, — и показывает тонким пальцем куда-то вверх.       Щурюсь, хмурюсь, но ровным счетом ничего не понимаю. Не чувствую себя в этот момент каким-то тупым, просто сам прекрасно знаю, что звезды для меня это просто какое-то красивое явление. С тонкостями астрономии не знаком.       — Понял, — говорю, хотя так ни хера и не понял.       Подобная ложь устроила бы кого угодно, но, видимо, только не его. Не Принцессу, который поворачивает голову ко мне и, продолжая держать руку на весу, раскрывает ладонь.       — Давай покажу.       Ну… Видимо, сегодня твой день, Принцесса. Позволяю ему вложить свою ладонь в его и указать мне моим же пальцем на звезды. Он мягко обхватывает тонкими, холодными пальцами мой указательный и аккуратно отводит руку в сторону.       — Астеризм Большой медведицы — Большой ковш, потому что само созвездие похоже на него. Видишь? Вот начало ковша, маленькая звезда, рядом с ней другая еще мельче, — он руководит моей рукой, как дирижер палочкой перед оркестром. Только вот оркестр у нас из одного человека, из меня, — …здесь заканчивается…       Он проводит подушечкой пальца по моему, и, клянусь, я вообще забываю о том, что он мне там говорит про какое-то созвездие, про какой-то астеризм. Мне плевать. Я слышу лишь свое учащенное сердцебиение и своей собственной кожей ощущаю то, как его пальцы согревает жар от моей руки.       — …как-то Армин говорил, что последние звезды по-арабски будут звучать как «аль-каид банат наш», что значит «предводитель плакальщиц»…       Ага.       Боже.       Вот же блядство.       Я прослушал все, что он мне там говорил. Не увидел гребанного созвездия, не понял, где оно вообще на небе находится, зато понял, что руки Эрена нежнее перистых облаков. А голос его не шелестение листвы, нет, я отрекаюсь от собственных сравнений. Его голос…       — …согласен?       Поворачиваю голову в сторону и тут же сталкиваюсь с ним взглядом. Я прослушал то, что он мне говорил, забыл о том, о чем думал. Чувствую его пальцы, его касания, от которых мне ни капли не противно. И понимаю, что его зеленые глаза, как вода в болоте. Я, кажется, в нем тону.       Он ждет ответа, а мой ответ:       — Я не слушал тебя.       Готовлюсь увидеть смену эмоций в радужке глаз: вот она легкая безмятежность сменяется разочарованием, обидой, но нет. Он расслабляет ладонь и, касаясь кожи лишь подушечками пальцев, ведет ими вниз по моей затекшей руке. И только тогда, когда заходит ими на ткань, тогда понимаю, что мой разум связан. И связан он невидимым, но точно крепким канатом похлеще, чем звезды, образующие созвездия.       Я медленно опускаю ладонь, думая о том, что он уберет руку. Но, к счастью, этого не происходит.       — Я спрашивал, — произносит он, ложась на бок, кладет свободную руку под голову и продолжает аккуратно вести линию от моего локтя к плечу, — как думаешь, звезды действительно живы или это очередные выдумки, существующие лишь в книгах?       Боже, он мне говорит про какие-то звезды, а я каждую секунду сдерживаю себя, чтобы не думать о том, какой же он сумасшедший. Безумный. Умалишенный, точно такой же, как и красивый. Клянусь, его второе имя Гефестион. Он неистово прекрасен. Мне щекотно от его касаний, от тонких пальцев, которыми он водит по моему плечу, рисуя какие-то бредовые картины.       Я хочу его.       Я хочу его прямо здесь, на этой траве, на этом берегу.       Но, сука, нет. Нетнетнетнет. Если я прямо сейчас сброшу с себя его руку, нависну сверху и трахну, просто трахну, то все исчезнет. Я выбью из своей, из его головы все мысли, все размышления, все несобранные и не собирающиеся воедино слова, и мы станем двумя никто. Двумя забытыми и неразумными существами. А этого я не хочу. Сейчас. Немыслимо не хочу, чтобы нашему чудному разговору пришел конец. Всему шарму последовал эпилог. И вопрос, который он мне задал, остался бы закрытым и больше никогда не доступным. К слову, именно об этом я так и пытался сказать Малому. Секс — действие, которое не несет в себе постороннего смысла, только физическое наслаждение и ничего более. А я хочу продолжить то, что сейчас происходит.       Да, я все еще хочу его.       Но больше всего хочу получить от него хоть какую-то эмоцию, чтобы забыть о том, какой же я, блять, черствый сухарь. Чувствовать щекотливые прикосновения и легкое тепло под боком, которое ныне ощущал только с тупыми пассиями. Не хочу быть холодным, как гребанный айсберг, в который въебался Титаник. Хочу впервые попробовать не убить этот сраный момент.       Он уже было отстраняет руку, как я перехватываю его за запястье и отвечаю на несносный вопрос:       — Все, что живо, может болеть. Звезды не болеют, а значит мертвы. Вот, как я думаю.       — Звучит печально.       Приоткрываю рот, чтобы по привычке выкинуть какую-нибудь ерунду, как меня вмиг перебивают:       — Что с твоей губой?       Я все еще держу его за запястье, уже успев несколько раз подумать о том, какое же оно, черт возьми, тонкое. Просто кость, обтянутая кожей. Мне не предоставляется ровно никакой возможности забыть о том, что он фарфоровый. Принцесса делает лишь одно движение, и я позволяю ему делать то, что хочет он. Чувствую, как он пальцами, словно обтянутыми не кожей, а настоящим шелком, касается моей губы. Легкая зудящая боль обволакивает рану, но я не дергаюсь. Он проводит вниз подушечками указательного и среднего пальца по моей губе, и я чувствую как поперек горла стает игла. Он проводит вдоль по ране, а я смотрю в его глаза.       — Упал, — мой голос хрипит.       И эта ложь устроила бы кого угодно, но, видимо, только не его. В зеленющих глазах читаю искреннее неверие. И после своих слов замечаю, как он вдыхает поглубже и, клянусь, на секунду мне кажется, что он наклоняется ближе, но тут же одергивает себя. И осторожно высвобождает руку из моей совсем не цепкой хватки.       Блять.       Прикрываю глаза, закидываю ногу на ногу и укладываю руки за голову. Блятьблятьблять. Вот же ж сука.       — Мне кажется, — вдруг произносит Принцесса и ложится на спину рядом, — мы похожи.       Ха… Нет… Нет.       Ни капли.       — Тот разговор про раны вчера, на том берегу, — продолжает он. — Ты тоже не собираешься их показывать.       Еще бы. Возможно, я и не против полежать рядом с тобой и совершенно не против поговорить о том, о чем не балакаю с остальными. Но говорить о чем-то личном, без обид, даже не надейся.       — Не рой под себя, Принцесса. Погубишь себя и свой рассудок.       Я не смотрю на него, но в голове всплывает его легкая улыбка.       — А что не губит рассудок? — говорит он, и я понимаю, что он действительно улыбается. — Если бы человек не мыслил, то не был бы жив. Мы не умираем, пока думаем. Пока думаем, мы не умираем. Все просто.       И как в его маленькую голову вмещается столько мыслей про смерть? А ведь и вправду: он — сервант, скрывающий в себе целый омут тайн.       Поэтому я говорю:       — Расскажи мне что-нибудь.       Не могу увидеть, удивлен он или нет, но меня это, если честно, и не слишком-то колышет. Я не против нормально поспать, а его голос для меня больше не шелестение листвы, нет. Его голос — настоящая колыбельная для моих ушей. И сейчас я хочу ее услышать.       — Когда мне было восемь, по утру мне нравилось сбегать в ближайший лес. Он не дремучий, там и тропинки были. Я уходил и гулял. Гулял по опушкам, расхаживал вдоль рек, а вокруг… Вокруг был туман. Я специально выбирал такую погоду, в ней чувствовал себя одним на этой земле. Один маленький мальчик, расхаживающий по окрестностям леса. Тогда мне виделось это настоящей сказкой…       Все, что он мне рассказывает, я воображаю: лес, высокие деревья, достающие чуть ли не до облаков. Небо — вода с известью, серое-серое, оно окутано беспросветным туманом. Впереди — ничего. Позади — ничего. Вокруг только один человек и не более. Слышны только его шаги, тихие взмахи крыльев птиц, перелетающих с макушки на макушку сосен. Все окружено спокойствием, легким убаюкивающим стрекотанием кузнечиков и нетвердыми шагами Принцессы.       — …а ведь раньше я хотел домой. Сейчас же…       Не слышу, в голове все еще стрекочут кузнечики, хрустят ветки, и подобные звуки становятся музыкой для моего личного рая, и на этом я засыпаю.