Опера нищего

IX

      Желтоватый полумрак торшера позволяет разглядеть внутренности комнаты с остывшей печью — топить ее всегда было лень. Напротив, во всей красе, возвышается стеллаж — дело моих, как выяснилось, не совсем безнадежных рук. Книги на полках пахнут пылью и временем. Но главные запахи здесь — махорка и сера, они, кажется, впитались в самые стены. Этот запах не забыть, как и вид из окна: на узкую улочку с одинокими фонарями, на канал и каменный мостик, терпеливо ждущий прохожих.       Да, возможно, все это выглядит эстетично или что-то типа того, только вот когда ты пялишься на данный «пейзаж» больше двадцати лет — это заставляет тебя ненавидеть. И ненавидеть не только все эти до боли родные места, но и все, что может принадлежать тому самому «родному»: те же самые маленькие улицы, канал с болотистой водой, еле живой мостик, мрачные подворотни, свою собственную квартиру, людей. Все. Мы привыкли говорить о том, что стабильность — это хорошо, это правильно, но нихера подобного. Стабильность пахнет тюрьмой, сыростью и мочой. Положительного в ней нет, но и отрицательного, по большему счету, тоже. Просто оказывается, что даже замкнутый круг по своей сути безопасен.       Я сижу на подоконнике. От проигрывателя доносится громкоголосая игра хора, бурная игра скрипок и пение на французском. К слову, никогда его не понимал, но и знать-то особо не хочу. Мне нравится звук, нравится голос всего хора, поющего в унисон. И да, я прекрасно знаю, что нихера не понимаю, о чем поется, но разве грех слушать то, что тебе нравится, но во что ты не врубаешься? Надеюсь, Шарль Гуно на меня не обидится. Упокой господь его душу.       За окном: осень, слякоть, грязь. Но и в такое время люди выходят на прогулку. Вон, старушенция идет под ручку со своим старичком, шаркая по вымощенному тротуару. И чего им дома не сидится? В тепле, с обнимашками, с орущими внуками и среди клубков ниток. Ах, да, свежий, мать его, воздух. Они нюхают азот, а я дешманский табак уже третьей самокрутки подряд. Вот так счастье, правда? Черта с два. Чувствую себя червем, на которого наступили в дождливую погоду и случайно размазали подошвой тяжелого ботинка. Мерзость.       Прислоняюсь лбом к окну и прикрываю усталые глаза. Не помню, что делал до этого, но все тело ужасно ломит от изнурения, не поднять ни руки, ни ноги. Вставать с места не хочется, и смотреть на улицу не хочется. Да и вообще, блять, нихера не хочется. Только сидеть и слушать насмешливо-ироническое выступление самого Мефистофеля в прологе оперы.       Но, кажется, мертвый Шарль Гуно все же на меня обиделся. Вот так напасть.       Вдруг тонарм слетает с пластинки, оставляя за собой неприятный, резкий скрежет, и я нехотя разлепляю веки. Впереди — стена, которую я устало гипнотизирую, трещина, еще одна, и еще, потек и сквозь сонную тишину слышу какое-то трепыхание, приглушенный стук чего-то живого обо что-то явно неживое.       Перевожу взгляд в сторону и смотрю за тем, как в плафоне плавает, трепыхается и нещадно бьется о стенки черное тельце. Мотылек? Какого хера? Как бы мне не хотелось вставать, но увидеть нежданного гостя, кто так убого испортил мой сраный покой, все-таки желается.       Свет от накаленной лампы обжигает роговицу глаз, но я все равно, морщась и быстро моргая, заглядываю внутрь. Бабочка. Проклятая бабочка посреди блядской осени — это еще что значит? Вопрос, конечно, интересный, но больше всего меня волнует то, как мне ее оттуда достать? Смотрю за тем, как она по своей дурости бьется о стекло и не может вылететь наружу, и отчего-то это заставляет устало вздохнуть. Что-то не хочется видеть труп бабочки у себя в доме. Красивого здесь мало — кажется, только она одна и есть: ее крылья темно-оранжевые, с белыми крапинками на краях, будто обрызганных разведенной в воде известью; прожилки черные-черные и походят на сеточку вен.       Так и как мне ее достать?       Она достаточно провела со мной времени, пора бы ей к своим паршивым сородичам, семье, мужу, блять, в конце концов. Все. Всем на выход. Завожу руку в плафон и, чувствуя тельце бабочки рукой, достаю ее наружу. Она сидит на моей ладони. Вся такая красивая, изящная, только вот крылья у нее едва раскрываются, не знаю почему. Больная, наверное, на всю свою маленькую голову.       А забавно так получается: бабочка — тупое крылатое существо, а я — человек, который способен спасти беспомощную. Кажется, об этом было сказано где-то на страницах библии. Или я ошибаюсь? Вроде бы нет. Я редко ошибаюсь (вроде бы).       Прерывая безмолвие, уши режет скрип входной двери, а после бьет молотом грохот, оповещающий о «прекрасном госте». И не смотря в сторону, уже знаю, что дальше услышу:       — Э-э-эй, — доносится до меня прокуренный голос, настоящий скрежет тонарма по старой никому не нужной виниловой пластинке. — Лев-и-ий.       Аккуратно подношу руку к подоконнику и опускаю бабочку, на что она вяло махает крыльями. К сожалению, на красивое приходится смотреть недолго, потому что я перевожу взгляд на нечто совсем неэстетичное, а иногда и вовсе мерзкое.       В комнату ступает сутулая, но все равно высокая фигура, одетая в черное, старое поло с широкими лацканами. На ходу снимая шляпу, Он поднимает взгляд на меня. Желтоватый свет от торшера неровно очерчивает острые скулы, убогую щетину, а кривые тени делают морщины в углах глаз, в носогубной складке еще чудовищней. Можно подумать о том, что передо мной прямо сейчас стоит сам Мефистофель (ха, вот так наслушался я Фауста), но нет. Дьявол из него никудышный, как и в принципе человек. Ни туда ни сюда; ни в пизду, ни в Красную Армию, так сказать.       — А я надеялся, что тебя грохнули, — отвечаю легко, буквально по привычке. Но отчего-то затылок колет неприятной болью, которую я старательно игнорирую.       — Надейся, малой, — на последнем слове его голос превращается в настоящий скрежет.       — Если не тебя, то тогда ты сам себя угробишь.       — Неужели переживаешь за меня? — вскидывает он бровью и вмиг разражается смехом. — Не смеши.       Он смеется громко, но вдруг его лицо искажает волна призрачной боли, и он начинает кашлять. Громко. С мокротой. И в кулак. Дерьмо. Я морщусь и в то же время надеюсь, что он когда-нибудь подавится своей желчью.       — Я, блять, разве похож на придворного шута? — махаю рукой. — Свали нахер туда, откуда пришел.       И я прекрасно знаю, откуда он пришел. К сожалению.       — Ох, Траут была сегодня просто чудесна, — и мечтательно присвистывает, вдруг отвлекаясь на меня. — Может, и тебе найти кого-то, чтобы не орать, как щен…       Ему хватает одного моего взгляда, чтобы резко поднять руки и посмеяться.       — Как мытарь, мытарь. Не злись.       Придурок.       — Над твоей смертью даже сатана не посмеется. Настолько ты жалок, понимаешь?       Он садится на скрипучий стул, артистично закидывает ногу на ногу и усмехается.       — Мы живем во власти того, что нас пьянит, — произносит он, а меня вновь пробирает жуткая дрожь. — Со смертью то же самое. А я, знаешь ли, не буду страдать от того, что умру во власти грудастых баб и в море дешевого пива.       Думаю и смотрю за тем, как он шершавым пальцем проводит по пластинке, поправляет тонарм и спустя несколько секунд противного скрежета комнату вновь охватывает бас Мефистофеля.       — Vaus êtes à nfveau eppêtré. Aimewz la chfdîne fowerte povdur de bfgn! Qui Elena psdr le pokkoir de la befbjuté. Frappé, il est lodsffmps étranger à la raidfgon, — произносит он с кривой улыбкой.       И, глядя на мое лицо, вновь разражается смехом, вновь кашляет в кулак и снова и снова протирает рот рукой. Какая же мерзость.       — Вот поэтому я и умру в обнимку с третьим размером. А от твоего взгляда, вон, даже бабочки дохнут.       Чего?       Он останавливается возле меня (когда успел встать?), кивая на труп насекомого. И вправду. Мертва. От моих ли рук? Не знаю. В любом случае умерла она в тепле, а не на холоде. Хоть что-то радует, если вообще смерть может радовать.       Он хмыкает:       — Красивое всегда быстро умирает, что тут поделать?       — Ага, видно поэтому ты все никак и не сдохнешь.       Он картинно улыбается.       — Ну, умру я и что? Вспоминать меня будешь и скучать, — произнес он, — хотя, насчет второго сомневаюсь. Кажется, ты и на такое чувство не способен.       Вспоминать тебя? Скучать по тебе? Я тебя умоляю. Ты мне и во сне не приснишься.       Или же…?       — Леви-ий?       — Леви?       — Леви Ак…                                   С замершим дыханием вздрагиваю и открываю глаза. Холодный разум одолевает странная, скомканная горячка: сначала мне до костей морозно, а потом обжигающе жарко. Слух режет лесной шум, а взгляд цепляется не за темное, ночное небо, не за глушь, в которой я должен разглядеть деревья, да и не за тех, кто спит. Весь вид на это попросту закрывает трепыхание огонька на свече и перекошенная рожа Эрвина блядского Смита.       — Пошли, — баритоном произносит он, поднимается, а вместе с ним и огонек от подсвечника, и кивает в сторону.       Пошли? Куда? Хотя, выбор-то не велик.       Оглядываюсь по сторонам, и понимание произнесенной фразы-приказа медленно обволакивает только что проснувшееся сознание. Это Густобровый меня убить, что ли, вздумал? Скорее, нет, чем да, ведь я так вырубился, что он давным-давно мог бы меня хорошенько приложить. Но и от такой мысли меня коробит.       Коробит, но я все равно поднимаюсь с места и под хруст веток начинаю идти вслед за Эрвином Смитом. Именно Эрвином Смитом, признаться, эти имя и фамилия отрезвляют, прогоняют то несчастное сновидение. Сновидение. Да, все же это было именно оно: мерзкое и склизкое по своей натуре. Настоящий кошмар. До сих пор чувствую некий осадок, думаю, вернусь к этим мыслям попозже. Конечно, не очень хочется, но рано или поздно в этой каше все же придется испачкаться. Но, опять же, потом.       Сейчас я, за одну секунду проснувшись, шагаю вперед и не свожу взгляда с массивной спины Смита, который сам выбрал маршрут, сам назначил время и сам положил начало продолжению конфликта. Гребаный узурпатор.       Страшно ли мне? Да, есть такое. Смит, как ходячая статуя, идет ровно по своему маршруту вперед, в лес, туда, где не будет лишних глаз. И, кажется, я вроде бы понимаю о том, что пора бы нащупать за поясом пистолет, но что-то останавливает. Краем уха слушая ночное и крайне тупое угуканье совы, не хочу заставлять ее звуком выстрела взлетать с насиженного местечка. Милосердие ли это? Не знаю. Просто если Смит хотел бы меня убить, то сделал бы это прямо сейчас.       Он останавливается, останавливаюсь и Я.       — Ну? — не выдерживаю и хочу было убрать руки в карманы шубы, но нет. Убираю руки в карманы брюк поближе к ремню, поближе к пистолету.       — Во время Первой войны за Сину я был отправлен вместе с первым подразделением на прифронтовую область, — наконец признается он, ставя подсвечник на землю.       Не понимаю, к чему он ведет. Ни с того ни с сего собрался поговорить по душам в этой сраной глуши? А чего мы тогда пузырь виски не взяли?       — А где был ты? — он поворачивается лицом ко мне. — Знаешь, каково это видеть, как умирают твои товарищи? Смотреть на смерть близких тебе…       Боже, блять, высунь язык из задницы и:       — Говори, сука, конкретней.       Он едва заметно хмурится: хер знает от злости или от желания говорить, сука, конкретней.       — Смерть — та вещь, с которой нельзя играться, — произносит он. — Понимаешь меня?       Он молкнет, молкну и Я.       Какую мысль он хочет до меня донести — понятно. До сих пор думает о том, что я — убийца. Только вот в чем загвоздка: это он привел меня в этот лес. Это он начал диалог. И это он кладет руку на подол своего честерфилда, едва видимо отводя его в сторону так, чтобы можно было с легкостью прикоснуться к пистолету.       — Спрашиваю в последний раз: это ты убил Кристу?       Он одергивает подол честерфилда, подол своей шубы одергиваю и Я.       — А может быть ты?       Вмиг мы направляем друг на друга оружие и одновременно снимаем их с предохранителей, посылая по ночной глуши громкие щелчки. Дыхание замирает, когда ощущаю вес пистолета и то, как пальцами обхватываю металлическую рукоять. Давным-давно забытое чувство напряжения охватывает с ног до головы, а кровь в висках начинает свое собственное сражение.       — Не хочу убивать тебя, — признается Смит, и подобные слова слышатся шуткой, самой несмешной шуткой, потому что я уверен в том, что его пистолет заряжен на всю обойму. — Но мне нужно знать, с кем я буду спать этой ночью.       Медленно выдыхаю, чтобы хоть как-то успокоить поднявшийся пульс, хотя меня не атакует нервозность. Мысли кое-как, но чисты, и это радует. Я держу ровное положение.       — Ты же со мной не трахаться собрался, — блять, лучше бы вообще ничего не говорил. — Не убивал я ее. Нехер мне на душу еще один грех брать.       Ну, конечно, он мне не поверит.       — О чем вы говорили тогда на берегу?       — Она мне перебинтовала руки, сказала, что помолится за меня, — отвечаю честно, но не свожу прицела с каменной рожи.       — И все? — и опять неверие.       — А я должен помнить всю хуйню, которую мне говорят?       — Для своей же пользы — да.       — В таком случае тебе не повезло, что из нашего диалога я запомнил все.       Клянусь, на курке мой палец вздрагивает. И Смит это замечает. Незамедлительно. Быстро. И мы начинаем наш танец.       Делает пор де бра он, делаю пор де бра и Я.       В один момент он ступает вперед, на что я выбиваю из его рук пистолет. Но точно так же избавляюсь и от своего. Тц, черт. И вот так мы оба остаемся обезоруженными танцорами. Раз. Обхватываю его мускулистую руку и рывком тяну на себя. Два. Он крепок, и весь его вес никак не сравнится с моим. Три. Но воспользовавшись подходящим моментом, мой удар коленом приходится в живот, и с его дрянных губ слетает тяжелый вздох. Четыре. Черт, кажется я затеял драку с самим Мефистофелем, и сейчас мы с ним танцуем балет в гребанном Королевском театре.       Делает батман он, делаю батман и Я.       Вот так страстный танец получается, правда?       Не постаравшись отдышаться, он одним ударом толкает меня к дереву, буквально припечатывает к нему. И этому, блять, никак нельзя сопротивляться. Он будто повелевает гравитацией, он — ебаный Ньютон, а я его подопытный. Между нами настоящее гравитационное поле. И формулы в нашей теории попросту нет. Лицо Эрвина полыхает злостью и сосредоточенностью, а я с явно огромными глазами резко пригибаюсь от летящего кулака. И танцую, танцую, танцую.       Отхожу в сторону и высматриваю на земле пистолет — единственное, что сможет меня хоть как-то обезопасить, хоть как-то не позволить треснуть гребаному панцирю. Но даже так не успеваю и сообразить, как он поворачивается, и я, делая великолепное гранд батман жете, замахиваюсь ногой, чтобы ударить.       И это тут же становится моей ошибкой.       Неудавшийся бал, никудышный балет. Эрвин перехватывает мою ногу, на что я вмиг валюсь на землю. Позвонок упирается в мягкую, влажную грязь, и я пачкаю одежду. Эрвин с хмурой миной садится на мои бедра, прижимает к земле, заставляет подавиться воздухом и бьет кулаком по лицу. Губу начинает нещадно щипать, отчего я морщусь и провожу по ней языком, ощущая металлический привкус. Гадость, гадость, гадость. Боже, сука, я в полнейшем дерьме.       Он пытается собрать мои руки, но вот так проблема: у меня их две, у него — одна. И этим я решаю незамедлительно воспользоваться. Хватаю его за больную руку и завожу назад. Уши режет его глухое пропитанное болью мычание, и я с силой толкаю его ногой на землю.       Наставляю на него пистолет, уже давным-давно снятый с предохранителя, и рвано выдыхаю. Картина происходящего перед глазами не собирается воедино, но я старательно пытаюсь сфокусировать взгляд на лице, на ярко-голубых глазах и…       — Ну? — выжидающе говорит он.       Я жду той самой мефистофельской улыбки, громкого: «Давай же!» Но ничего не слышу, да и не от того, что глух, а от того, что он попросту ждет.       Ждет он, жду и Я.       Только есть одно «но». Он ждет моего решения, а я жду, пока до меня кое-что дойдет. И это кое-что наконец доходит. Нет. Это не он. Не Эрвин. Он — не убийца. Просто потому, что иначе убил бы меня еще вчера при всех и не стал бы ходить вокруг да около. Сделал бы все быстро и умно. Тогда какого хера мы сейчас здесь в этой глуши? В глуши. Там, где нет посторонних лиц. Нет тех, кто смог бы остановить меня, если бы я захотел убить Эрвина и потом показаться всем настоящим убийцей.       Ха.       Блять.       Черт.       Так вот почему он привел меня сюда, туда, где нет никого, кроме мух, сов и муравьев. Туда, где я попытался бы убить его, если бы был по-настоящему виновен.       Меня и вправду тянет на смех. Даже уголки губ вздрагивают (от оскала). Но никакого звука от меня не исходит, все, что делаю — убираю пальцы с рукояти и проворачиваю курок на указательном, передавая пистолет Эрвину Смиту, потому что:       — Я не виновен.       Он кивает в сторону, и я его тут же понимаю: слезаю с его туши на землю и провожу тыльной стороной подрагивающей ладони по губе. На марле остается красный след от крови. Вот срань. Черт, я больше забочусь не о том, что Эрвин рассек мне губу, а том что руки-то у меня дрожат. Чертчертчерт. Надо покурить.       Не с первой попытки поджигаю спичку и подношу к кончику самокрутки. Запах махорки обволакивает ноздри, глотку, легкие, и я давлюсь медленной смертью. И мне становится свободно.       Приваливаюсь спиной к сосне и выдыхаю густой дым, ощущая жжение на губе. Над головой угукает сова, на земле шебуршатся муравьи. Сбоку Эрвин тоже подает признаки жизни: прислоняется к дереву, держась рукой за больное плечо. Жалко ли мне его? Ну уж нет. Без обид, но я бы содрал с него прямо сейчас всю кожу, клянусь. Да простит меня господь бог, но пару минут назад я хотел убить его в угоду сатане. Однако сейчас — нет.       — Кто же тогда, если не мы? — вдруг спрашивает Эрвин.       Глубоко затягиваюсь и спустя пару секунд произношу, не узнавая собственного хриплого и грубого голоса:       — Понятия не имею.       Мы заходимся в молчании.       — Что ты думаешь про Эрена? — задает он следующий вопрос.       Эрен.       Что я думаю про Принцессу? Я много о нем думаю, слишком много. Но в том контексте, в котором меня сейчас спрашивает Смит, — еще не размышлял. Принцесса — убийца? Лучше бы Эрвин этого не говорил, теперь я думаю насчет того, что он тупее моли. Ведь это последнее, что может прийти в голову. Он хотя бы видел Принцессу… Голым? О боги, его хрупкие косточки сломались бы от одного антраша руаяль. Пополам. Вдребезги. С шумом. Крахом. Прямо как моя любимая фарфоровая чашка.       Поэтому мой ответ — нет.       Забавно, как я и не стараюсь отрицать подобных мыслей. Однако себе все же верю. Заколдовал меня, что ли? Тогда, на берегу, когда трогал мою руку. Смотрю на самокрутку, сжимая ее между большим и указательным пальцами. Вены на запястье выпирают, да, выглядит и вправду страшно, будто у меня варикоз. И как он вообще гладил эти руки?       — Я поговорю с ним, — вдруг произносит Эрвин и, держась за дерево, поднимается с земли.       — Не прикасайся к нему, — говорю эту фразу, это неоспоримое утверждение твердо, резко, так, как это и должно звучать.       Удивлен ли я своему же заявлению? Ни капли. Предпочитаю думать о том, что Принцесса меня заколдовал? Возможно. Но оттого все равно не откажусь от своих слов.       — Не делай глупостей, Леви.       Поднимаю взгляд на него:       А ты не давай мне повода думать о том, что твоя смерть — не моя глупость.       — Ты меня понял, — говорю так, чтобы закончить наш лаконичный и миролюбивый диалог. — Не смей трогать его.       Слава богам, Эрвин уходит, а я повторяю одну и ту же произнесенную фразу. Не смей трогать его. Не смей трогать его. Не смей трогать егоегоегоего. Вот же срань. Слишком быстро я взял его под свое убогое, поношенное крыло. Решил сделаться его сраным оберегом. Глупость какая. И что на это надоумило? Что вообще заставило настолько часто думать о нем?       Слишком часто. Слишком много вспоминаю его. И мне это не нравится. Потому что все эти воспоминания ведут в никуда, ведут в неизвестность. Одно дело помнить о том придурке, другое дело — о Принцессе, о том, кто ошивается буквально в паре метров от меня. Странная херня. И, кажется, я догадываюсь от чего она всплыла в моей дурной башке, позволяя Столетней войне вновь охватить разум: от того, что Принцесса — Эрен, — мне чертовски интересен. Давно со всеми этими чувствами, ощущениями не сталкивался. Вернее, и не помню, когда в последний раз. А может он действительно Мэри Бейтмен? А, может, все-таки Жанна д’Арк? Да, та самая д’Арк, которая один раз прекратила внутреннее восстание внутри меня. Вот же ж блядство.       Даже и возвращаться на опушку нет желания. Не хочу его сейчас видеть. Не хочу. Не хочунехочунехочу. Или хочу?       Не понимаю. Не знаю. Не имею, сука, ни малейшего понятия о том, чего на самом деле хочу. И меня это тревожит, да тревожит так, что я закуриваю вторую самокрутку. Дым сковывает легкие, на языке оседает неприятный привкус нищеты, а в голову закрадывается непонимание. Какого черта он въелся в память, побудил во мне желание повторить все то, что было раньше буквально пару часов назад.       Да, мне вновь хочется ощутить тягучесть от его касаний мягких, чертовски нежных пальцев на своей поганой руке. Да, мне вновь хочется услышать его голос: спокойный, мерный, как шелест засохшей листвы. И да, сука, мне снова и снова хочется увидеть его неимоверно ангельское личико посреди темноты ночи. Это было красиво. Будь я придурковатым романтиком, обязательно добавил бы «незабываемо», ну а так… Ай, к черту. Это было и вправду незабываемо, хер я тут стану что-то отрицать. Все равно о том, что все это мне понравилось, никто не узнает (кроме меня). А мне-то, повторюсь, мало, что нравится. Наверное, только пестрые бабочки и его образ, будто срисованный с фресок. Настоящее, блять, идолопоклонство, будь оно проклято. Боже, будь Я проклят.       Отчего весь этот фарс? Да, я хочу узнать о нем чуть больше, чем об остальных. Да, я не против с ним поговорить еще раз. Да, у меня на него встал.       Блять.       Может, в этом и проблема? Разве не так избавляются от недугов? Чтобы избавиться от печали — нужно себя осчастливить. Чтобы избавиться от болезни — нужно лечиться. Чтобы избавиться от возбуждения — нужно либо подрочить, либо же попытать удачу и потрахаться. Но вот чтобы избавиться от мыслей об одном и том же человеке, сука, нужно еще как постараться.       От последнего слова, от последних мыслей от шеи прямо к паху пробегают мурашки. Да, мое тело явно не против провести ночь в чьей-то заднице. Да и не в чьей-то, а в, мать его, аристократичной заднице. Да я и сам в принципе не против. Просто потому что не забыл о том, что пару дней назад спас Принцессу. А тут уж, без обид, пора бы и отдать должное.       Провожу ладонью по лицу и с шумом выдыхаю, специально ударяясь затылком о сосну. Пытаюсь хоть как-то выбить его образ, мысли о нем из головы. Вот только не получается. Поэтому придется думать о другом. О том, что с большей вероятностью сможет избавить меня хотя бы на пару минут от образа полуголой Принцессы на берегу проклятой речки.       И, кажется, я прекрасно знаю, о чем будут эти мысли.

X

      Время идет, каша все варится и варится, а я ее начинаю мало-помалу разгребать.       Как бы я Его ни ненавидел, он все равно был для меня самым искусным учителем и кое-как, но все же смог дать самый полезный и ценный урок: не вырасти таким, как Он сам. Он. Мне уже и самому становится смешно (тошно) от того, что я и в мыслях не называю его по имени. Что при жизни, что при смерти — он остается для меня просто «Он», просто кто-то там без лишнего обозначения. А, собственно, и зачем оно нужно? Имя не воскресит, имя ничем не поможет. Имя — вообще та вещь, которая никак от тебя и не зависит. Думаю, именно поэтому многие и веруют в бога, потому что уже при рождении косвенно понимают, что выбора-то у них ни черта и нет. Вон, даже имя выбрать себе сами не могут. Гнусно, но и мир — не шкатулка с драгоценностями.       Из головы все никак не может выйти то несчастное сновидение. А сновидение ли это вообще? Я помню ту квартиру вдоль и поперек, поименно знаю каждого таракана, паука, гусеницу, ползающую по потолку. Бабочку. И припоминаю, что этот диалог был. Точно был. Я запомнил его, потому что спустя пару дней после этого Его не стало. Печально ли мне? Мне плевать, правда. Не стыдно будет повторить то, что я не ненавидел его, но также ни в коем случае и не любил. Да и я не знаю, какие у нас с ним были отношения, сразу отсекаю «родственные», «дружеские», ну и «сексуальные» (фу, блять, о какой гадости я вообще думаю?). Тогда какие отношения остаются? Вот именно. Никакие. Поэтому и назову я наши отношения «никакими»: друг другу мы были ровно ничейными и между нами не было ничего. Просто совместная жизнь и не более.       Хотя по правде сказать, иногда мне нравилось не вынашивать, не таить злобу в себе, а тратить ее на него. И я абсолютно уверен в том, что он это понимал. И принимал. Кажется, именно за это я ему чуть-чуть благодарен. Просто за то, что он умел меня терпеть, а такое не каждому под силу.       Немного странно рассуждать об этом спустя столько лет, но с другой стороны: а когда, если не сейчас? Кажется, о человеке по-настоящему думают только тогда, когда он уже отдыхает в своем гробике, притаившись в земле. Интересно, а о Нем вспоминает кто-то еще, кроме меня? Ну, дамочки, так скажем, по общей постели? Продавщица в его любимом ларьке? Мужичок-вонючий-старикан, который продал нам херовый фарфоровый сервиз? Вряд ли.       Имя его вообще кто-нибудь да помнит?       А мое? Вспомнят ли?       Ветка в паре шагов от меня с громким хрустом ломается, и я, не контролируя себя, вздрагиваю. Не успеваю подумать о том, кто решил меня потревожить, как слышу голос. Женский, немного грубоватый. Но детский.       — Леви.       Вот же ж черт.       Поднимаю взгляд вяло, лениво, просто потому, что голос того, кто меня позвал, не совсем схож на медведя, кабана или кого-то там еще. Короче, нечего бояться.       Передо мной стоит Слизнячка с подсвечником руке. Выглядит так, будто решила ночью помолиться, ну а в связи с последними событиями это дело от слова совсем «ну такое себе». Хотя с другой-то стороны ночь и придумана для размышлений, философии и молитв о прощении грехов. Разве я не прав? Я чертовски прав.       — Я видела, как вы с Эрвином пошли в лес, — произносит она и, подойдя ближе, тут же хмурится. — Вы дрались?       Нет, блять, лежали бок о бок и глядели на звезды. А что насчет разбитой губы? Так я в темноте запнулся о сраную корягу. Что за тупые вопросы?       — А тебе какая разница? — спрашиваю. — Вчера ты вроде бы и не противилась этому.       На дворе ночь. Судя по невероятно черному небу сейчас примерно час-два. И в этой глуши, в беспросветном лесу мы одни. Она — без моего обоссанного разрешения, — ставит подсвечник на землю и садится напротив, выпрямляет ноги, будто бы готовится к пиздец какому серьезному разговору. И меня это не на шутку начинает нервировать. Да так, что я вновь достаю самокрутку и закуриваю.       Она складывает руки на груди, укладывая ладони сверху на карманы.       — Я была взволнована ровно так же, как и все, — вот ее ответ. Вот, ее оправдание.       А я ненавижу оправдания. Тем более такие убогие.       Хочу узнать у нее: каково это снять с цепи всех псов и дать команду «фас» в мою сторону, но сейчас я устал. Сейчас не до лишних разглагольствований и бессмысленного трепа. Поэтому:       — Зачем пришла?       Зачем пришла? Зачем? Одна. Посреди ночи. Побеспокоила моих тараканов в голове, выкинула в воздух какой-то тупой вопрос. Зачем? Вернее: для чего?       Но все, что она делает дальше: лишь опускает взгляд.       — Я же говорила, что, видела, как вы шли сюда с Эрвином, а вернулся только он один. Без тебя.       Не верю.       — Тоже решила поискать убийцу Святоши, что ли? — выдвигаю свое предположение.       Она прикусывает губу. Мои же губы тут же расслабляются, а лицо кажется и вовсе каменеет.       — И что это было? — мой голос стальной, почти его не узнаю.       Меня настораживает то, что она только сделала. Да и в целом вся ее мимика, жесты, взгляды куда угодно лишь бы не на меня. Не понимаю, из-за чего она так переживает. Одно дело нервничать, когда на это есть повод. Труп Святоши, например. Но вот нервничать от одного лишь упоминания о Святоше — совершенно иное дело.       — Что «это»? — она отвечает вопросом на мой же вопрос.       Строит из себя глупую девчонку? Если так, то хреново получается, причем крайне хреново.       Глубоко затягиваюсь, выдыхаю и объясняю:       — Ты прикусила губу, — говорю и ощущаю на языке горький вкус махорки. — Что это, блять, значит?       Она мнется. Хочу схватить ее за руку, чтобы, не дай бог, не убежала, но она, видимо, и не собирается не то чтобы убегать, но и уходить. Сидит на месте, в глазах полыхает фитиль от свечки. Думает. И о чем же? О чем же, сука, можно так долго думать в этот момент?       Блять.       Только не…       — Я видела смерть Кристы, — признается она и заметно сжимает челюсть.       Она упрямо смотрит на меня, не моргая. А я… Я, блять, не совсем полностью осознаю то, что она только что произнесла.       Приоткрываю губы, но меня нагло опережают:       — Я проснулась и услышала, как с леса доносится чей-то голос, — признается она. — Криста молилась во время дежурства, а когда я подошла к ней, то… — ее голос вздрагивает, — она накинулась на меня, а мне не оставалось ничего, кроме как защищаться. Мы дрались долго. До того момента, пока я не заметила кровь у нее на животе. Она… Сама себя убила, — Слизнячка поднимает взгляд на меня. — Я правда не знаю почему, не знаю зачем. Я правда… Не знаю, Леви.       Всю эту балладу она рассказывает будто обыденно, если бы голос ее не дрожал, то я бы серьезно так испугался, вот только голос ее дрожит. И славу богу.       Только какого черта она решила рассказать об этом именно мне? Мне, мне, мнемнемене. Блять. Я будто бы гребанный швейцар, все должны пройти через меня. Что Эрвин блядский Смит, теперь эта. Крайне сложное дерьмо. Был бы на месте Слизнячки взрослый человек, я мог бы хоть что-то сообразить. Сейчас же… Хотя, стоп. С чего я вообще думаю об этом? Это ни к чему. К сожалению, тут уже все предрешено. Никто не поверит ни в мои слова, ни в слова маленького ребенка. Мы в одной лодке, только вот ситуация мне почему-то не кажется опасной. Мне кажется, что и результат этой ситуации уже предрешен.       — Помоги мне, — просит она. — Сбежать. Никто не поверит в то, что убийца — это сама Криста. А ты… Ты ведь уже говорил с Эрвином, да? Думаю, ты смог его переубедить в свой виновности, оттого и выход здесь один.       Вау. Она… Говорит это серьезно, что ли? Кажется, мир действительно перевернулся с ног на голову. Революция прошла не только в Сине, но и, кажется, во всем мире. Дети теперь разумней взрослых, да где это видано? Видимо, только в моей жизни.       — Почему ты просишь помощи у меня? — спрашиваю.       — Когда я уйду, то хочу, чтобы с Фалько все было в порядке, — признается она. — Здесь он доверяет только тебе и муравьям. И то с последними я не совсем уверена.       М.       Занятно. Доверять мне? Не сказал бы, что это ошибка. Себя я знаю, себе я доверяю, потому что прекрасно знаю все свои грехи и принимаю их как самый настоящий батюшка. Однако Малой же ничего про меня и не знает, тогда какого хрена доверяет? Странный малый. Конечно я замечал, что эта пиявка уж слишком присосалась ко мне, чуть ли не намертво. Ходит по пятам, слушает, вон, матершину мою перенимает на себя, не орет лишний раз после того случая, как я ему сказал об этом. Но чтобы прямо-таки доверял? Не задумывался, честно.       В любом случае все это выглядит хреново.       — Ты поранишь сердце пацану, знаешь об этом? — говорю очевидное и сам не замечаю, как соглашаюсь с ее просьбой. Хотя оно и очевидно, почему соглашаюсь: выжить мне все-таки хочется и добраться до города тоже.       И вижу, как ее взгляд словно тухнет (или же ветер просто попытается задуть фитиль свечки?).       — Он сам виноват, что влюбился, — тихо говорит она.       Интересный диалог у нас складывается. Ребенок говорит про влюбленность, да еще и с такой весьма недетской точки зрения — удивительно. А ведь она мне и вправду напоминает Его. Такая же, как и Он: ищет вину не в себе, а в других. Даже в том случае, когда прекрасно знает настоящую правду. А правда в том, что во влюбленности виноват не тот, кто влюбился, а тот, кто так нагло влюбил в себя. Вот так я считаю. Почему? Да потому что я сравниваю это с добровольной казнью. А кто же на эшафоте виноват в смерти человека? Палач. Теорема легче, чем у Ньютона, доказательство так и совсем смешное, а итог как всегда простой: грешен не тот, кого лишают жизни, а тот, кто убивает.       Меня отвлекают от размышлений, со стороны Габи доносится легкий шорох, она опускает руку в карман, за чем я смотрю с легким прищуром и даже не отвлекаюсь на то, что пальцы едва покалывает огонек, уже давно перебравшись далеко за фильтр.       — Передай это остальным, — она протягивает мне письмо, — если кто-то и додумается сказать о том, что это не мой почерк, Фалько его узнает, поверь.       Довольно-таки быстро взвешиваю все «за» и «против» (которых, к слову, почти нет), и в тот момент, когда забираю у нее письмо, тогда понимаю, какая же каша у меня заварилась. Приторная, невкусная и с комочками.       Осматриваю письмо, разворачиваю. Почерк действительно девчачий. Легкий и ровный. Не то что у меня, мои «рукописи» всегда выглядели как завещание пьяницы. Ладно, хер с ним. Она уйдет — ничего не изменится. Все сыграет мне только на руку.       Поднимаю взгляд и смотрю за тем, как она поднимается с места.       — Прощай, — прощается она и вдруг добавляет, — Леви.       Провожаю ее (взглядом, естественно) и понимаю, что вряд ли ее еще увижу, вряд ли она выживет.       Вот же блядство. А если так подумать, то я ведь старательно выискивал образ Мефистофеля на чужих лицах, в чужих мне личинах, но не замечал кое-чего очевидного. Искал я то, что невидимо. А невидимо потому, что, кажется, я сам похожу на лик зла: ни милосердия, ни сострадания, ни жалости. Ничего.       Она ушла, а я только и думаю о том, что с завтрашнего дня проблем у меня становится на одну меньше. Пожалуй, только это и радует.