dare u

- Не смотри так. - Как? - Как будто пиздец. - Но ведь на самом же деле пиздец, - Тянь, помолчав, поднимает руку и осторожно касается лейкопластыря на его щеке, легко проводит большим пальцем по нижнему веку подбитого глаза. - Тебе надо сменить бинты. - Ага, - бездумно отзывается Мо. Ему на самом деле как-то поебать на свои раны и ссадины. Главное, не болели бы, да и ладно. - А тебе надо поспать ещё, - он упрямо намеревается подняться, тянет ткань своей кофты из не сильно сжатого кулака Хэ. - Отпусти. Так и сидит на неширокой кровати рядом с Тянем, уставшим, будто не спал вовсе несколько дней, но, вопреки всему, таким красивым. Это Мо его разбудил. Ошалело подорвался минуту назад, дернувшись как от огня, когда обнаружил свою руку у него под рубашкой на теплых ребрах. Подскочил, как дурак, а ведь было так удобно. Охуенно удобно, если честно. И так близко к его лицу и шее, к которой запросто можно было беспрепятственно прижаться. По привычке хочется куда-то деться от этого взгляда. Отвернуться. Даже, может, встать спиной, чтобы собственные глаза не косились, не примагничивались, как бы он не вертел башкой, потому что... Ну что же ты так смотришь?! Что во мне такого? Он прекрасно чувствует, чем чреваты эти долгие пристальные. И да ебись оно все - он больше совсем не боится. Пусть все дойдет до крайности. Может, это следствие того, что ему накануне отбили мозги, но как он может бояться его теперь? Того, кто с такой осторожностью касался, бинтуя ему раны. Раздел его, и Рыжему было похуй, он и не думал ни о каком возможном подтексте или о том, что неплохо бы смутиться, - слишком устал. И знал, что наконец в безопасности. Держался за плечи Хэ, когда он присел перед ним, снимая с него насквозь промокшие штаны; перешагнул через резинку своих боксеров, которую тоже придержали для него в районе щиколоток, а после усадили на постели в безразмерной футболке, в которой норм и без трусов - это было последнее, о чем подумал бы и переживал Шань вчера. Волновала только шея, на которой казалось, подчистую содрана вся кожа от самого подбородка. Но посмотреть, что там с ней, Тянь не дал, - может это и хорошо, - аккуратно закрепил повязку, скрыв от глаз и от греха подальше. А теперь Шань неизвестно когда решится взглянуть на это самостоятельно. Сейчас он молча смотрит в ответ, отмечая для себя многое. Мелочи, что складываются в общее ощущение спокойствия и уюта в этой сумрачной комнате отеля. Здесь тихо и тепло, босым ступням не зябко. В сонной пасмурности хочется говорить негромко, не делать резких движений, быть мягким. Честным. Продлить эти мгновения. Приподнявшись на локте, Тянь, совсем бледный в полумраке, подаётся чуть вперёд, к нему, но Гуаньшань не пугается этого движения - это делает за него Хэ - останавливается. И Рыжему аж хочется закатить глаза. Ну надо же, какой стал сознательный, поглядите на него. Границы его личного пространства уже давно нарушены, разрушены до основания, так что, от очередного засовывания языка в рот ничего не изменится. Тянь даже мог бы попытаться снова. Но вот вряд ли бы выхватил за это, как в первый раз, - размышляет Гуаньшань. Блять, Тянь даже держал ему тогда в сортире после спектакля. Чего он с ним только не делал... Кусал его за шею от переизбытка эмоций. Выкручивал руки, прижимался, сходу оглушая тело незнакомыми ощущениями. Снился - по-разному: муторно и обидно, тревожно, волнительно и жарко. Пиздил его так, что Рыжий блевал от болевых спазмов или нервного перенапряжения. Он все это прекрасно помнит, все обиды, но теперь это действительно в прошлом. Теперь есть вот этот, что смотрит на него если не с отчаянием смертника, то с осознанием человека, доживающего свои последние дни на земле, и нашедшего вдруг успокоение для своей души - открылась ему истина о загробной жизни или что-то может ещё. Он нетороплив и внимателен, спокоен, только отчаянно хочет сполна прочувствовать каждую минуту, что ему отведена... Исходя из этого, Рыжий сейчас чувствует себя никем иным, как безжалостным убийцей времени. Своего, Тяневского. Их. Поэтому склоняется ближе сам, запуская руки в темные гладкие волосы. За толстовку его тянут сильнее, и он укладывается обратно на постель почти так же, как лежал. Пальцы мягко сжимают пряди, не отпускают, когда Тянь слегка приподнимается над ним. Лицо его так близко, что Рыжий перестает фокусироваться, ощущая только чужое размеренное дыхание и запах, ставший таким привычным и приятным. Привычным, почти родным. Кружащим голову, заставляющим тянуться ближе. Тянь проводит носом по виску, притираясь щекой к щеке, и его мягкие губы касаются подбородка и линии челюсти едва ощутимыми поцелуями. Рыжий поворачивает голову, предлагая для прикосновений другую сторону своего лица. Поняв смысл этого действия, Тянь, помедлив, чуть расслабляется. Прижимаясь крепче, скользит губами по щеке Рыжего, поглаживает по брови кончиком пальца. Целует потеплевшую скулу, переносицу, на которой сейчас нет и следа хмурой складки. Целует все его лицо медленно и нежно, задерживаясь и глубоко вдыхая. Обходя вниманием только губы. И это вдруг бросается в кровь внезапным смущением, что тащит за собой нервозность - что, блять, еще за такие телячьи нежности?! Как бы ни было опасно призывать к жизни того Тяня, в глазах которого горячая порочная темнота вязкого болота, Мо рискует это сделать. Он же вообще парень рисковый и немного отбитый. Поэтому сжимает смоляные волосы так сильно, самостоятельно притягивая склоненную над собой голову, неожиданно встречая замешательство и даже некоторое сопротивление. Но Мо сам находит его рот. Несколько секунд, пока он не делает ни единого движения, по-детсадовски ткнувшись и просто смяв чужие губы, существуют только яркие вспышки на изнанке век. Тянь первым размыкает губы - тихое-тихое "Шань" еле пробивается через неожиданный зуммер в голове. Он скорее ощущает свое имя в дыхании, чем слышит. Тянь не отстраняется, конечно, да кто ж ему позволит. Не пытаясь анализировать, Шань, - он себя херово чувствует, ладно? - целует сам как получается, без особого труда опрокинув Хэ на подушку. Придавливает собой. И тот не против. Поддаваясь, откидывает голову, принимая этот порыв. Только ладони, придерживающие Гуаньшаня, крепче сжимаются на талии. И эта мягкость внезапно так злит и заводит. Распускает ему руки. Глаза, наблюдающие за ним из-под густых ресниц снизу вверх, тоже действуют - верхняя губа непроизвольно дергается в нервном предвкушении, как у хищника. С хуя ты мне тут мягкий такой, сука, а? Рыжему хочется на несколько месяцев назад. Рыжий бы уебал - нехер на него так смотреть! Становится горячо везде и сразу. Можно все и сразу. А хочется ему многое. Хочется исследовать тело под собой очень тщательно, как еще никогда не делал. Стянуть всю одежду и посмотреть. Трогать и смотреть. И да, это он же, тот, что пять минут назад дернулся как кретин, только почувствовав под ладонью гладкую кожу, но теперь не станет сбегать и включать неловкость - времени у них больше на это нет. Пока он ведет внутренний диалог с самим собой, руки Хэ забираются ему под расстегнутую толстовку и ложатся туда же, на талию, но поверх футболки, смещая ее по телу едва заметным движением. - Хочу с тобой... - Мо даже не пытается ровно дышать, вжавшись лицом в подставленную шею, даже не пытается контролировать силу, с какой оттягивает шелковые пряди, пропуская их между пальцами. - Что хочешь, малыш? - тихо шепчет Тянь над его головой. - Скажи мне. - Всего хочу, - почти огрызается Шань сквозь зубы, - всего тебя. - И Тянь отзывается на это дрожащим выдохом, беззвучным и обжигающим. Прекрасно понимая, что, вероятно, начинает совсем не с того, но остановиться уже не в силах, Рыжий кладет руку на его живот и без колебания опускает ниже, чуть нажимая. Поддевает пояс понтовых пижамных штанов одновременно с резинкой боксеров. Скользнув ладонью, наталкивается пальцами на напряженный влажный член и щетинку коротко подстриженных волос. Дыхание около уха, что он просил проколоть в почти мистическом порыве поставить точку, прервать тем самым круг несчастий, замкнуть действием, с которого все, казалось, и началось, замирает, как и сам Хэ, пока Рыжий ощутимо царапает по лобку, ощущая исходящее волнами от его тела тепло. Смазка пачкает руку с тыльной стороны, но он только разворачивает ее в жаркой тесноте, и скользкая головка утыкается ему в середину ладони. Это ощущение живого и горячего так кроет его, от собственной смелости и чужой податливости хочется стонать, хочется делать что-то очень нежное и сладкое - все сразу. Хочется просто бесстыдно отдрочить ему как себе, так, когда мозги уже не варят от напряжения, - быстро и хорошо, почти в отключке, но растягивая самый кайф буквально до сбоев в сердце. Чтобы выгибало, чтобы с трудом сдерживать стон, чтобы попустило уже, блять! Чтобы разжались тиски в паху и голове, перестало плескать лавой по позвоночнику вперемешку с запоздалым умирающим стыдом, напоминающим о поспешности. И хочется наброситься на него безо всяких тормозов, не оставить непомеченным ни один сантиметр его кожи. Продолжая движение, он смыкает пальцы вокруг твердого члена, плавно оттягивает вниз. Костяшки саднит от соприкосновения с тканью да и просто так, и другие ранки - тоже, как и на лице, которым он продолжает вжиматься в ключицы Тяня, как токсикоман, рвано, - то поверхностно, то глубоко вдыхая запах его кожи. Но он не протестует, смещается ближе. Сгибает колено, чуть отводя его сторону, чтобы дать больше свободы, и Рыжий тут же пользуется этим, перекидывая ногу через его бедро, пододвигаясь вплотную. Ладонь ложится ему на затылок, успокаивая. - Все хорошо, Шань. Не спеши, тише... Если не хочешь, чтобы я кончил прямо сейчас, - Хэ Тянь перехватывает запястье Рыжего поверх синего шелка своих штанов, останавливая, - Я не сбегу от тебя. Шань ожидаемо вскидывается, беспокойно вглядывается - но нет, никуда не делся лукавый блеск в темно-серых глазах, мешающийся с омутом неприкрытого топкого возбуждения, даже на лице примирившегося, нашедшего компромисс со смертью, знающего, чем будет вознагражден после, хладнокровно шагающего ей на встречу. И от этого хочется спрятаться самому и спрятать его. Тихо переждать в домике. В отдельном маленьком мире, оторванном от остального, живущем по своему правилу двух влюблённых.