dare u

      Хэ вытаскивает его руку из-под пояса своих штанов, тянет выше... И выше. Рыжий не понимает, зачем, до того момента, пока не касается подбородка и губ. Тогда он до боли прикусывает свои, потому что Тянь принимается целовать его пальцы. Медленно и мягко, самые кончики. Приоткрывает рот, и язык пробегает по скользким следам смазки на его сбитой исцарапанной ладони. Рыжий не может сдержать судорожного выхода и дышать ровно больше не может совсем. Когда горячие губы смыкаются вокруг первой фаланги указательного, он, не успев пресечь себя, проникает им в рот Хэ Тяня глубже. Совсем немного, но от этого действия его возбуждение вспыхивает огнем, из-за того, что это все напоминает. Из-за того, чем это является само по себе. Тянь подталкивает языком, и Рыжий вытягивает палец из влажного плена и снова толкается внутрь. До последней костяшки. Это получается легко вовсе не только из-за слюны. - Ты что делаешь? - едва слышно шепчет он. К себе у него тот же вопрос. - А на что похоже? - облизнувшись, так же тихо спрашивает Тянь. - Блять... - только и может обронить Мо, когда Тянь сам, удобнее взяв его руку, обхватывает упругими губами теперь уже два пальца. Скользящие движения становятся настойчивее, и Шань склоняется совсем близко - следить за этим тайным скрытым, проникая глубже по горячему языку. И вот он снова полностью внутри. Тянь смотрит на него из-под ресниц, не упуская ни одной его эмоции, ни одного вдоха, излома бровей. Открывает рот, чтобы видел, чтобы решил сам, как ему действовать дальше. Показывает, что не будет против любого выбора - трогай, ощущая жар и влажность, остроту зубов, исследуй своим языком или же заставь сделать то, о чем подумал. Прижимаясь в горячке, путаясь от предоставленной свободы, от предвкушения, от позволения, от вариантов своих действий, его вдруг сковывает ступор. Шань, постепенно леденея, замирает. Красивые губы, которые он рассматривает в миллионный раз, но теперь с самого минимального расстояния, смыкаются и размыкаются, будто не решаясь на слова. Накрывает в мгновение, как бывало раньше. - Нет, - Рыжий сам не замечает, как произносит это, качая башкой в подступающей панике, - блять, нет, - он крепко жмурится, прижимаясь лбом к чужой щеке. Облизанные пальцы сжимаются в кулак. - Пусть все остается, как есть. Не хочу, чтобы это закончилось. Им не стоило прикасаться друг к другу. Вообще никогда. Не стоило сближаться, привыкать. Не нужно было лезть с поцелуями ни тогда, ни сейчас. Гуаньшань не хочет, чтобы время продолжило идти. Пусть оно остановится! Он не хочет наступления нового дня. - Не закончится, малыш. Не бойся, - уверенные руки обнимают его, ровный тихий голос стелется в ухо. - Ничего не бойся... Но Рыжему не нужны утешения и пустобрешество, он знает - все будет плохо. Будет просто пиздец как хуево. И он не хочет провести несколько следующих лет видя это лицо, о которое сейчас трется своим, только на экране ноута или телефона. Не хочет, но ему придется, и он уже, уже ненавидит каждый ненаступивший еще день. Как в сказке про мотыгу в сарае, его заранее захлестывает всеми теми эмоциями, что он будет испытывать от всего, что произойдет. Непременно же, блять, будет происходить. Хэ вздыхает как-то по-особенному, тянет его, чуть приподнимая и смещая, и только теперь Рыжий понимает, что он полностью сверху. От этого обстоятельства, обида и злость, раздражение и будущая усталость, будущая невозможность распослать все и забыть, отступают, как коварная волна, безразлично опрокинувшая тебя с доски, заставляя нахлебаться горькой воды. Но, бултыхаясь, ты до последнего не понимаешь, можно уже дышать или еще нет. - Ты уедешь, - глухо, без интонации произносит Рыжий Тяню в шею. Просто факт. Им надо смириться как можно раньше. - Мы справимся, малыш. Поверь мне, пожалуйста, - Хэ гладит его, отвлекая, занимая только собой. Помогает стянуть рукава толстовки и отбрасывает ее на соседнюю пустующую кровать. - А хочешь... Тянь не договаривает фразу, она прерывается тихим полустоном. Низким, бархатным и сладким. Рыжий еще не слышал подобного... Он прижимает длинную ногу Хэ Тяня, обнимающую его, еще крепче к себе, одновременно с этим качнув бедрами. Он ничего не хочет слышать, разве что их тяжелое дыхание в этой крошечной комнате. Согласен, его эмоционально штормит будь здоров. Возбуждение снова наполняет голову и пах тяжестью, и Мо не собирается сопротивляться этому. Повторяет осторожное движение, притираясь эрекцией и нажимая на твердый член, который недавно тек в его руке. Теперь он ощущает его своим. И своим животом, вот так, выше и ниже, всю его длину. - Что ты хотел сказать? - выдыхает Рыжий в чужие губы, прикусывает под подбородком гладкую нежную кожу и держит, с удовольствием стискивая в кулаках черные текучие волосы. Не сбивается с размеренного ритма. Им хочется быстрее, но просто передергивать без всяких изысков они смогут и в одиночестве. - Я говорил... - Тянь смотрит на него размазанно, растворяясь в том, что сейчас происходит, том, что с ним делают. - Позволишь мне кое-что? - Ну? - Шань приподнимается над ним на локте, ныряя другой рукой между пуговиц на сбившейся синей рубахе. - Хочу отсосать тебе. Разрешишь? Шань вжимается носом в ключицу Тяня, задерживая дыхание, чтобы не заскулить, ощущая, как от этих слов дергается его член. Жар то расплетается в нем, то стягивается в тугие узлы, от чего яйца поджимаются сильнее, когда он представляет в деле эти наглые и совершенно бесстыдные губы. Он намокает так сильно, что белье становится влажным. Ему хочется этого просто до безумия. - Нет. - Что?.. - обида моментально отражается в масляных глазах острым болезненным отблеском. - Тянь. - Ты отказываешься? Оо-о, Гуаньшань хорошо знает полную версию этой улыбки. - Да помолчи, - одна безумная идея только что родилась в его голове. Он пытается поторопиться, но выразить ее оказывается не так просто до тех пор, пока эта улыбка не стала резать, как нож. - Это сделаю я, - и быстро добавляет, чтобы не услышать что-нибудь еще: - Просто заткнись, ладно? В замешательстве Хэ и не думает препятствовать, только вскидывает руки, чтобы подстраховать, когда Рыжий вдруг распрямляется над ним и его слегка ведет от резкого движения. Действуя дальше неожиданно уверенно для человека, который буквально недавно дико смущался и злился на любые прикосновения, он, схватив Тяня за запястье, подтягивает его к себе и становится на колени перед их кроватью. Пальцы впиваются в бедра, гладят по шелку с нажимом до колен и обратно, поддевают эластичный широкий пояс... Наверное, Хэ снова что-то говорит, раз его просят заткнуться еще раз. И он замолкает. Опирается на руку, отклоняясь назад. Он так сильно хочет верить в то, что с ними происходит нечто намного большее, чем влюбленность, что-то более высокое, чем импульсивный подростковый отсос по-быстрому. Шань рассматривает его. Тянь испытывает странное непривычное смущение, но позволяет ему это. А себе он не может позволить закрыть глаза или отвести взгляд, потому что обязан запомнить происходящее во всех подробностях. Это прекрасное лицо в синяках и ссадинах. Эту расцарапанную ладонь с лейкопластырем на тыльной стороне, что обхватывает его член. Каждую сбитую костяшку, которой он касается, кладя свою руку поверх, усиливая давление. Рыжий смотрит ему в глаза чуть исподлобья. Как раньше, без улыбки и будто бы с вызовом. Словно сейчас встанет и выйдет отсюда широкими шагами, хлопнув дверью, молча посылая все к херам. Но он только сжимает кулак сильнее, понимая намек. Никуда он не уйдет, нет. Щеки и губы у него пылают огнем, и это не злость, это упрямое рвение. И эти губы касаются его одновременно с языком, когда Шань склоняется вниз. Прямо сейчас Тянь не помнит, что и как представлял себе. Так ли это, как было в его фантазиях. Но теперь ему есть на что дрочить до конца своей жизни не напрягаясь. Вот на это ощущение мягкого давления от медленно скользящего языка, губ, теплой плотной влажности. Шань действует наугад, пробует его на вкус... Открывает рот, широко лижет снизу вверх, прижимается губами вдоль ствола, вновь смыкая их на головке. - Тебе нравится? - спрашивает Тянь, обхватывая его голову, поднимая к себе, чтобы поцеловать. Сцеловывает скользкую влагу, глубоко проникая языком. Шань угукает и кивает, ежик на его затылке ощущается нежно-колючим - Тянь гладит и гладит его. Гладит, водя носом по вискам и линии роста волос, вдыхая легкий запах средства для душа, медицинский запах пластырей и едва уловимый, но напрочь отвинчивающий башку, собственный аромат его тела. - Правда нравится? - еще раз, касаясь большими пальцами красных мочек ушей, уголков рта, в которых блестит слюна. - Сказал же, - вблизи видно припухшую нижнюю, чуть прихваченную резцами, верхнюю с зажившей трещинкой сбоку. И Тянь хочет сильнее. Он крепко засасывает их по очереди, заставляя Рыжего застонать. - У тебя большой... Хэ Тянь, просто, блять, не верит, что это все происходит наяву. Что они делают и говорят подобные вещи. Он будто в одном из своих снов. Ярких и детальных было немного, в основном это сумбурная мешанина о Рыжем, вызывающая настолько сильные чувства, будто там, за пеленой, происходило что-то поистине серьезное, от чего сердце заходилось от страха или перегрузки возбуждением. Рыжий присутствовал или отсутствовал, иногда переставал существовать вовсе. Настолько ненавидел Хэ, что в ярости приказывал ему исчезнуть, но исчезал сам. Иногда Тянь не мог вспомнить его. И тогда это были безысходные, безвыходные сны, где он мучился от потери чего-то, что было даже не частью его, а смыслом, ради которого стоило оставаться в живых. Он был счастлив, когда Рыжий просто позволял смотреть на себя, когда сам смотрел на что-то вдали мимо него. Он кончал, когда Рыжий бросался на него с болючими поцелуями, опрокидывая навзничь. Стонал, когда рычащее "отвали, ублюдская рожа" превращалось в "сделай так снова, сильнее, сильнее" - и он сжимал, стискивал его в своих руках, задыхаясь от невыносимого счастья и вожделения, так же как сейчас, когда спрашивает: - Ты хочешь еще? Хочешь продолжить? Он слышит: "да", уже отпуская его, позволяя снова склониться и устроиться между раздвинутых колен. Вскинув потемневший взгляд, не переставая все это время двигать рукой, Шань высовывает длинный язык, самым кончиком проводит вдоль по вене вверх от основания. Слюна высыхает быстро, но он облизывает так, что становится достаточно для беспрепятственного скольжения, и Хэ непроизвольно поднимает бедра, следуя за движением его головы. Рыжий в этот момент опускается ртом на его член. Это получается глубже, чем он планировал, глубже, чем мог бы в свой первый раз. Коротко, но так обжигающе. Гуаньшань немного отстраняется, вскользь вытирая подбородок запястьем, вцепляется в твердый пресс Хэ, прослеживая рельеф мышц, дышит шумно, обволакивая теплом подергивающийся стояк перед своим лицом. Это все из-за него. Его рук и рта дело. Даже если он не знает как нужно и как правильно, он продолжит делать, как хочется. Вряд ли кто-то из них обломается, если Шань сделает так: будет не быстро, но плавно и неглубоко сосать, касаясь каждый раз подбородком своей руки, сжимая губы плотнее. Они, правда, уже болят с непривычки, и мышцы на щеках ломит, но он дает им немного отдохнуть, когда ласкает языком упругую крупную головку. Вкруговую и как придется, не давая смазке течь по руке, собирает ее всю. Для него становится чем-то вроде открытия, то, как оказывается кайфово зажимать член губами, позволяя туго проникать, скользить вглубь по своему языку, дразнить уретру кончиком пальца. И все повторять сначала. Ему самому больно, но так хорошо. Он даже не трогает себя, только иногда опускает левую руку, чтобы сжать яйца. И Рыжий вот совсем не всекает, зачем Тянь так настойчиво просит его прерваться, ведь ему хочется продолжать это до самого конца и ощущать вес его ладони на своей голове и шее тоже до конца. - Шань, Шань, иди сюда. Иди ко мне, - он трогает его воспаленные мягкие губы, целуя их, шепчет в них. - Ты такой молодец. Ты, блять, невозможный. Рывком Тянь усаживает его на себя, и сидеть вот так, на его коленях животом к животу, раздвинув, наконец, ноги, непередаваемо лучше, чем на твердом полу на своих пятках. Ему говорят расслабиться и не делать ничего, но он не может не жаться ближе, мешая руке Хэ размашисто двигаться, обхватив оба их члена. Прикосновение на пояснице должно было быть, наверное, успокаивающим, но оно действует совсем наоборот, заставляя его выгибаться. Хэ меняет свою ладонь на ладонь Рыжего, но он срывается на рваный резкий ритм отвлекаясь на все поцелуи и сбивается окончательно, когда Тянь сжимает его ягодицы и мнет их крепко и сладко, собственнически. Именно это ощущение становится тем самым необходимым, самым горячим, за которым может следовать только откровенное безумство, мысль о котором сейчас кажется непереносимо возбуждающей. Непереносимо... Стискивая зубы, чтобы не стонать в голос, Шань не может держаться дольше, кончает первым, крупно вздрагивая и снова подчиняясь настойчивым движениями, языку, вылизывающему рот. Липкой влаги на пальцах, ласкающих его, становится вдвое больше, но Хэ и не думает останавливаться и прекращать целовать его. - Шань... ты охренеть... Такой сладкий. Мой, - видно, это самое безобидное, что он позволяет себе, чтобы не утонуть в отчаянных сахарных словах и заполошных коротких поцелуях в глаза. - Мой... Рыжий обнимает его за шею и дышит, закрыв глаза, ощущая сильное раскаленное тело под собой и вместо неловкости или усталости снова чувствует жгучее напряжение, вырастающее из только что едва отпустившего его.       Даже если их будущее просматривается лишь отчасти, он согласен рискнуть, раз этот смертник в его объятьях так уверен, что по ту сторону их ждет новая жизнь - нужно только немного подождать. Он готов. Знал, что будет плохо, просто не знал, что так скоро. Это ничего. И все же, у него есть одна просьба. Пусть их время до его отъезда, как та блаженная секунда по просыпании, в которую не помнишь еще ничего неизбежного, что должно произойти, длится как можно дольше.