Бан

На телефон приходят три фотографии. Курсед смотрит на них и не дышит. Акума с невинным лицом, в окружении подушек, с полосой света на лице, и подпись: «кажется, опять придётся стирать постельное.» Акума с закушенной губой, камера выхватывает линию ключиц и россыпь синяков под ней. Подпись: «мама не учила тебя не мусорить в гостях?» И третья фотография, где Акума смотрит в камеру, держа во рту три пальца, только мизинец наружу, и плотно обхватывает их губами. Лицо у него такое томное, нежное, с заломанными бровями, что у Курседа почти начинают трястись руки от желания обвести эти острые скулы, потрогать ресницы, поцеловать пальцы во рту, а потом и сам рот. Вылизать его изнутри, вылизать его лицо, покрыть поцелуями, залюбить до хныканья и мольбы перестать, остановиться. Подпись приходит чуть позже, но, к сожалению, всё же приходит: «это снова могут быть мои пальцы. Или твой член.» Курсед выключает экран, закрывает глаза и медленно выдыхает, пытаясь успокоить разогнавшееся сердце. -С Вами всё хорошо? - спрашивает милая официантка, ставя перед ним чашку с ароматным кофе, пенка на котором складывается в незамысловатый узор листьев и веточек. Всё ли с ним хорошо? О, да, с ним всё прекрасно, настолько, что сквозь землю провалиться хочется, забрав с собой ещё одного человека, который наверняка смеётся, выбирая нужный стикер в телеграмме. -Да, конечно, спасибо, - отвечает, улыбаясь слабо, ловя улыбку в ответ. Плотный полосатый фартук определённо лучше смотрелся бы на других плечах, сияя потрепанным бантом на голой пояснице. Девушка растворяется в толпе, играя глазами напоследок, рука Курседа сжимает телефон, пытаясь найти хоть одну причину остаться сидеть на твёрдом стуле, слушая пустые утренние разговоры. Вибрация бьёт по пальцам - он её не находит, отставляя кофе с расплывшимся рисунком в сторону, спеша обратно в машину. Он должен быть в совершенно другом месте, и у мира нет причин его задерживать. Не зря. Потому что воздух из комнаты как будто весь испаряется, а ткань трусов натягивается, когда глаза находят парня в спальне, прямиком на взбитой после сна простыне, уткнувшегося в телефон. Полностью голый, улыбающийся от очередного тиктока про маленьких котят. Это настолько непривычно - видеть непринуждённую домашнюю атмосферу, пусть и приправленную бледным телом с россыпью неугасающих цветов. Но Курсед от этого возбуждается сильно, наверное, даже сильнее, чем обычно. Парень оборачивается, с всё ещё растянутыми губами, откидывает телефон в сторону и спрыгивает с кровати, мягко и тихо подходя ближе, зарываясь пальцами в свои волосы. Кожа Акумы слишком белая, и все внутри Курседа хочет пометить ее, сжать до синяков. -Ты приехал быстрее, чем я думал, - опирается руками о тумбочку, бесстыдно гуляя глазами по лицу напротив - слегка покрасневшее, с мелкими капельками пота у висков - торопился, бежал по лестнице, игнорируя медленный лифт. Курсед перенимает игривое настроение, цепляя низ футболки и отбрасывая её на пол. Улыбается, оказываясь почти вплотную, смотря сверху вниз на зелёные, потемневшие от вожделения глаза. Давит на хрупкое плечо, опуская тело на пол: - На колени, - он расстёгивает ширинку: член стоит так давно и крепко, что на белье остаётся пятнышко от смазки; Акума, чуть залипнув, стягивает и трусы. Член шлёпает о живот, и тот сглатывает, смотрит на него, не отрываясь. - Попробуй. Горячий и влажный язык аккуратно касается головки, совсем невесомо обрисовывая круг. Насаживается ртом на член, прижимает головку языком к щеке и, плотно обхватывая, дрочит рукой по стволу, слушая приглушённые вздохи. Пережимает у основания, засасывая, прикусывая слегка зубами кожу, ласкает другой рукой мошонку, трогая поджимающиеся яички. Втягивает щеки, проводит языком по вздувшимся венам и стонет, вызывая вибрацию в горле. Дышит на головку, кончиком языка трогая уретру, и буквально видит, как член в его руках дёргается. Улыбается удовлетворенно. -Я сказал тебе сосать, а не развлекаться, - Курсед оглаживает его скулы, а потом толкается меж губ. Толкается до горла, до упора, так, что Акума распахивает широко глаза и смаргивает выступившую на ресницах влагу. Его руки вцепляются чужие бёдра, сохраняя шаткое равновесие. Член почти полностью пропадает во рту при каждом толчке, слюна хлюпает, чужие губы мокрые и набухшие, и Курсед резко вынимает и проводит по ним головкой, пока Акума судорожно вдыхает и мычит, прежде чем снова толкнуться внутрь. – Твой рот создан для меня, - выскальзывает наполовину и снова толкается, упирая чужой нос в свой лобок, - и я прослежу, чтобы ты пользовался им как следует. Смыкал свои блядские губы вокруг моего члена тогда, когда я скажу тебе это делать. Глотал все, что я дам тебе проглотить, был для меня самой искусной шлюхой. Стонет, собирая в кулак его волосы, и снова натягивает его рот на себя до упора, дрожит, чувствуя, как Акума задыхается и скулит от его члена в глотке. Кровь стучит в ушах, заглушая мир вокруг, и Курсед толкается бёдрами, насаживает его голову на себя, сильнее сжимая беспорядочные волосы, буквально надевает его рот на свой член и стонет от ощущений. Он втягивает щёки, сглатывает, хотя слюна все равно течет по его подбородку, и Курсед тихо скулит от того, как тесно и горячо Акума обхватывает его. Старается. В сочетании с взглядом, все ещё наивным, послушным и тёмным от расширенного зрачка, его красные натёртые губы, что так усердно трудятся над членом, оказывают слишком сильный эффект. Насаживает ещё раз, чувствуя, как Акума покорно открывает рот шире, расслабляет горло и сглатывает раз за разом, захлебывается, и в уголках его глаз выступают слезы. Курсед смахивает их кончиками пальцев, размазывая по покрасневшим щекам, и судорожно шепчет: – Да, да, да, твой рот словно создан для моего члена. Такой охуенный, такой тесный, маленький и славный, когда занят делом, и ты так стараешься, такой хороший, послушный для меня. Только для меня. Хочу спустить тебе в горло так глубоко, как ты сможешь принять. Кадык Акумы дёргается. Парень нежно гладит его горло и чувствует бьющийся под пальцами пульс, еле ощутимую дрожь. Он глухо скулит, Курсед собирает вязкую слюну пальцами, как в самых дешёвых порно видосах, оттягивает уголок губ и оглаживая щеку изнутри, не вынимая члена, не прекращая двигаться. Сыро. Грязно. И определённо дрочибельно. Он торопливо проводит рукой, продолжая толкаться в тёплый рот, и содрогается, кончая, с силой прижимая чужое лицо к животу. Дышит глубоко, стараясь выкинуть острые звёзды из сознания как можно скорее, ноги не держат совсем, и вынимает член. Ведет по щеке, по распухшим красным губам, и содрогается ещё раз, проводя рукой от головки до основания и обратно, выжимая последние капли. Акума смотрит ему в лицо мокрыми, горящими глазами, опьянёнными тяжёлыми животными парами не меньше. Сглатывает показательно - капли спермы на его губах и подбородке говорят о том, что они оба ёбнулись окончательно, бесповоротно провалились в пропасть, в расщелину, откуда выхода нет, самостоятельно отрезая все спасательные тросы. Да, они сошли с ума, но им здесь до безумия нравится. Курсед проводит по мутным каплям головкой, собирая их, уничтожая улики своей ничтожной слабости перед этим горячим ртом, что умеет не только гадости говорить, но и делать; водит по губам судорожно дышащего Акумы: тот высовывает красный язык и парень толкается по нему внутрь снова, неглубоко, совсем немного, чтобы почувствовать его ещё раз изнутри своей ставшей болезненно чувствительной головкой. -Хороший мальчик, - гладит по взъерошенным волосам, пока тот дышит шумно носом и сглатывает иногда, посылая остаточную дрожь удовольствия. - Иди сюда. Он притягивает дрожащее тело к себе, пуская кровь в онемевшие колени и целует шею, плечи, ключицы; пальцами сначала обводя засосы, оставленные им же совсем недавно, совсем свежие, болезненные, а потом лаская их губами, нежными поцелуями стирая, присваивая себе. Толкает его на стоящую сзади кровать, нависая сверху. Вылизывает соски: измучив, изласкав каждый до хриплых вздохов, сорванного горла и хныканья; вылизывает живот со следами смазки от колом стоящего уже давно налитого, красного члена; отодвигает его в сторону, не касаясь как раз там, где нужно больше всего, и кусает бедра, царапает ногтями и зализывает покрасневшую кожу, не в силах оторваться. Выдыхает, целуя тазовую косточку и прикусывает её. Губами чувствует сладкий, чуть прелый запах тела, слизывает вкус его кожи, соленой, горячей. Голос Акумы ломается, и сам он смотрит так несчастно и требовательно, изогнувшийся в изломанной позе, в исступлении выгибающийся навстречу горячему рту. Курсед трогает его лобок, гладит большим пальцем основание члена. Начинает дрочить невыносимо медленно, убирая руку каждый раз, когда Акума дёргается вверх в жажде продлить прикосновение, получить желанную разрядку. Он тихо хнычет, дёргается вслед за рукой, но Курсед ловит его и прижимает к постели, пережимает член у основания и снова гладит невесомо и коротко, не давая кончить, не позволяя лишних движений. - Перестань, - Акума разлепляет сухие от частого и судорожного дыхания ртом губы, почти плачет и скулит. Слишком чувствительно, оголённые нервы терзаются с новой силой, не давая сделать даже короткого вздоха. Тяжело, очень тяжело. Но Курсед лишь слушает его мольбы, обхватывает налитый кровью член, не прекращая водит по нему рукой, и глушит губами чужие всхлипы: -Ты издаёшь такие прекрасные жалкие звуки, что я не могу не дразнить тебя. В несколько резких движений он додрачивает, буквально выдаивая в ладонь капли из содрогающегося члена. Не отнимая руку выцеловывает бедра, ловя губами оргазменные судороги и вкус влажной, соленой кожи. Снова гладит головку, трогает, ласкает её, не обращая внимания на вернувшуюся дрожь, сотрясающую все тело. Акума дёргается рвано, упирается пятками в одеяло, почти кричит на каждом движении руки вверх по члену. Курсед целует его за ухом и перемещает пальцы на горло. Гладит, аккуратно перебирая по кадыку, что двигается под ладонью, когда тот сглатывает. Акума все ещё мелко дрожит, издавая еле слышные поскуливания, и жмется ближе, откидывая голову, открывая взгляду свою шею с распустившимися тёмными бутонами. - Где смазка? - спрашивает, завороженный открывающимся перед ним видом распалённого тела. -Ты прямо полон энергии, - Акума дышит широко открытым ртом, ощущая чужие пальцы повсюду. - Хочешь трахнуть меня? -Кажется, кто-то говорил, - Курсед опаляет дыханием его ухо и втягивает в рот покрасневшую мочку. - Что хочет заменить пальцы на что-то поинтереснее. - Он прослеживает пальцами ключицы, не отнимая рта от шеи, и совсем чуть-чуть, немного потирается снова налившимся членом о ягодицы, прижимаясь к дрожащему телу тесно бедрами. Так и не утихшее до конца возбуждение туманит взор. Акума покрывается мурашками каждый раз, когда он так делает, и это нравится, так безумно нравится ему: -Там же, где ты её оставил. В верхнем ящике. Курсед прихватывает его губы, касается языком, раздвигая, всасывая чужой. Трогает пальцами уголки рта, а потом просовывает внутрь, вместе с языком, раскрывая рот парня шире, настолько широко, как только можно, а тот мычит, смотрит ему в глаза, оплетая пальцы языком. Гладит его щеки изнутри, проводит по зубам, цепляет скользкий язык и улыбается тому, с каким энтузиазмом подхватываются его движения - Акума такой отзывчивый, распалённый и готовый на всё, что крутится в чужой суматошной голове. Он снова лижет и трогает его язык, вылизывает небо, целует его в широко распахнутый рот. Курсед трёт пальцами его нижнюю губу, оттягивая немного, приоткрывая влажные зубы, и вспоминает, как охуенно было скользить по ней головкой члена. -Развернись, давай, - он оглаживает подбородок, пальцами прослеживая линию челюсти, а потом приближает свое лицо к чужому уху и выдыхает, горячим воздухом выбивая остатки разума. - Ты должен развести ноги, развести их так широко, чтобы я смог увидеть, насколько хорошо поимел тебя вчера, - оставляет невесомый щипок на коже, и встаёт с кровати, отходя немного в сторону, смотря на растерянного парня издалека. Тот медленно поднимается, опираясь на тонкие руки. Бледные бедра дрожат, от клокочущего в крови возбуждения, разъезжаются в стороны, опуская грудь на измятый пододеяльник, приминая его. Взору предстают две округлые ягодицы, гипнотизирующе манящие к себе, но это ещё не конец, поэтому Курсед шумно сглатывает, скрещивая руки на груди: -Ты знаешь что делать. Подрагивающие пальцы отводят одно полушарие в сторону, открывая колечко мышц, что сжимается и расслабляется, приковывая взгляд. Кто же знал, что вспыльчивость в жизни и безумная покорность в постели заставят Курседа забывать обо всём, включая собственное имя. Впрочем, окей, как минимум двое в этой комнате точно догадывались. Он тянется к смазке, что оказывается бесцеремонно отброшена на кровать, откупоривает бутылочку и льёт себе на пальцы. Кружит совсем рядом, дразнит сжимающийся анус, проводит влажными пальцами по расселине, а потом входит, шумно выдыхая через нос. Не сразу добавляет пальцы: проникает одним так долго и так далеко, как только достаёт, игнорируя трясущиеся бёдра. Двигается внутри медленно, неторопливо, раздвигая их на манер ножниц, растягивая максимально, до боли закусывая губу, чтобы не издавать лишних звуков - тёмным глазам сзади это не нравится, и от этого воздух становится ещё горячее, распаляя и без того тлеющие тела. Если честно, Акуму это возбуждает. Он ловит самый настоящий кайф от осознания того, насколько это грязно, насколько неправильно и порочно выглядит со стороны. Но это всё ещё сексуально, до дрожащих коленей и сыпучего наслаждения под кожей. Он начинает растягивать себя, играться со своей дырочкой, дразниться, медленно обводя её по кругу, слегка надавливая - от этой картины хочется выть. Хочется быть тем, на чьи пальцы он будет насаживаться, так же мучительно медленно, миллиметр за миллиметром, рвано выдыхая от резких движений. Парень выходит из себя, разводит сырыми пальцами ягодицы, оставляя красные и блестящие следы, показывает так открыто свою дырку. Курсед улыбается, не смея оторвать взгляда - да, он и есть тот самый человек, чьё имя изломанно оседает на искусанных губах, чьи руки оставляют отметины, не успевающие сходить с бледной кожи. Да, он и есть тот самый человек, а те терпилы с онлифанса платят за это свои чёртовы деньги. Три пальца ускользают внутрь - Акума растягивает себя до тех пор, пока член снова не встает, мучительно твердый и болезненно чувствительный, упирающийся в напряжённый живот. -Умоляй, - Курсед ведёт ладонями по спине, оглаживая с нажимом крепкие ягодицы, и гладит чуть припухший, не сомкнувшийся ещё до конца анус. - Умоляй вставить тебе, отыметь по самые яйца, - льёт из пузырька остатки смазки себе прямо на член, размазывает по головке, раздвигая в стороны ягодицы, сжимая их, словно мягкий пластилин, такой же податливый, сохраняющий на своей поверхности все следы. -Хочешь, хочешь, чтобы тебя ебали, - проникает головкой внутрь, раздвигая гладкие стенки, и слушает хриплый, задушенный скулеж. - Драли как самую последнюю сучку. -Хочу, чтобы это был ты, - голос содрогается, смешивая гласные в единый звук. Курсед входит сразу, так мягко и плавно проникая внутрь сквозь разработанные, растянутые мыщцы, что Акума хрипит, буквально отлепляя своё раскрасневшее лицо от постели. Успокаивающе поглаживает его рукой по влажной, покрытой испариной пояснице, и целует лопатки, проводя по ним языком. С каждым неторопливым движением туда-обратно член погружался всё дальше, входил чуть легче, а Акума распалялся, смелея толкаясь бёдрами навстречу. Он выгибает спину, но Курседу мало - давит ладонью сверху, прижимая грудью к простыням: -Шлюха, самая настоящая потаскушка, - рычит глухо, жадно ведя ладонями по красивому, чуть влажному от пота телу, по чувствительным участкам возле налитых сосков, от прикосновения к которым бежали мурашки. -Я шлюха, - сипит сквозь затуманенное сознание. - Шлюха, - Все его ощущения сосредоточились вокруг большого горячего члена, миллиметр за миллиметром проникающего в его тело: неспешно, тягуче, гладко. Очень туго и плотно. Непривычно, немного больно, но было в этой боли какое-то своё извращенное удовольствие, не позволяющее остановиться и бросить всё. - Твоя шлюха. Курсед опускается вниз, нависая над Акумой, закрывая его собой, не опускаясь до конца, но касаясь всем телом. Тот выгибается, утыкаясь носом в подушку, прижимаясь к нему ближе, сам насаживается почти до упора, выпуская приглушённый стон. Отрывается, пусть и с трудом, от натянутой шеи и стекает вниз, на напряжённые лопатки, выглядывающие рёбра и ямку на пояснице. Обхватывает пальцами набухшие соски, что трутся о простынь, разнося разряды мелкого тока по организму, выстреливая где-то в голове. Убирает руку на бедро, сжимая пальцы поверх ещё не сошедших синяков и останавливается, упиваясь несдержанным стоном ускользнувшего желания. -Пожалуйста, - тянет Акума, на что парень замирает, снова заставляя того самостоятельно двигать бёдрами, насаживаясь. Выходит всё совсем не так, как хотелось бы, амплитуда такая маленькая, что этого недостаточно, недостаточно обоим, но Курсед от этого только веселее становится, вслушиваясь в тихий скулёж. - Мне нужно тебя умолять? – Я хочу, чтобы ты просил ещё, - шепчет он, проводя руками по спине, надавливая на многострадальную поясницу. - Хочу, чтобы ты умолял меня, - оглаживает пальцами бёдра, сжимая ягодицы, разводя их в стороны, видя, как круглые мышцы растягиваются вокруг его члена, засасывая его внутрь. - Умолял вставить тебе, умолял войти, - слитным и резким движением вбивается до упора под неожиданный вскрик, оставляя красный шлепок на одной из половинок. - Умолял выебать тебя, - шепчет прямо в ухо, вновь замирая. Играется. – Пожалуйста, - выдыхает Акума, сжимая выбившуюся простынь в кулаке. - Пожалуйста, я хочу тебя внутри, хочу сжать собой твой член, хочу, чтобы ты поимел меня всего, - он всхлипывает, сглатывает слюну судорожно, сильнее прогибаясь в пояснице, отклоняясь назад, чувствуя бегающие по груди пальцы. – Хочу, чтобы ты шептал мне что-нибудь на ухо, пока жёстко ебешь меня, пожалуйста, - он снова сбивается, когда чужие бёдра наконец толкаются снова, совсем немного, но достаточно для того, чтобы глаза закатились под верхнее веко. -Нетерпеливая грязная сука, - Курсед медленно выходит и вгоняет член одним слитным движением по основание. И сразу же начинает трахать так, что Акума чуть ли не проезжается по кровати животом и стонет, срывая гласные в заглушенном крике. Прижатый к животу член трётся набухшей головкой о постельное бельё, заставляя биться дрожью от нахлынувших в миг различных чувств, кружащих голову. Курсед припадает к шее,ненадолго разжимает зубы, нежно проводя языком по красной, почти кровоточащей коже, и снова вбивается резко. Он вообще не соблюдает ритма, двигаясь рвано и почти до упора, от чего дыхание парня сбивается, он стонет в перемешку со всхлипами, выкрикивая что-то нечленораздельное, когда член входит глубоко, одновременно со смыкающимися зубами. С очередным толчком головка проехалась по простате - и Акума весь потонул в сладкой судороге, расходящейся от чувствительной точки внутри по всему его телу. Живот вздрогнул, напрягаясь, рельеф члена ощутимо выступил вперёд, растягивая не только плотные стенки, но и бледную кожу. Невероятно, крышесносно. Парень удерживает его за бедра, с громкими шлепками входя каждый раз до конца, заполняя и растягивая дырку, Акума начинает тянуть гласные на одной ноте, стонет от колющей боли в шее и распаляющего удовольствия, что выгибает, подставляет, заставляет скулить. Выгибается дугой, мучительно кончая, пачкая постельное бельё, вцепившийся зубами в собственную руку. Курсед удерживает его на месте весом своего тела, не прекращая двигаться внутри, пока тот мелко вздрагивает, дрожит и остаточно всхлипывает. Вылизывает его шею, чуть сбиваясь с ритма и стонет, чувствуя, что скоро кончит от тесноты, от жадности, от собственного словно бы плавящего кости желания. Содрогается в выворачивающем словно наизнанку всё тело оргазме, на автомате продолжает двигаться, вслушиваясь в сбитое дыхание, в стук сердца, сплетённый с его. Парень сминает дрожащие бедра и прижимает к постели. Выходит, с сожалением вынимая член из красной, растраханной дырки. Акума сжимается, и сперма протекает совсем чуть чуть: каплей скатывается вниз, на мошонку, и Курсед завороженно прослеживает эту каплю указательным пальцем, собирает и трет набухшие края, дразняще вставляет два пальца на одну фалангу. - Ты такой разъебанный. Мне так это нравится, - двигает ладонью и два пальца входят слишком легко. Он не может отказать себе в желании добавить третий. - Хочется снова насадить тебя на член и вбиваться еще. Или выебать пальцами, как сейчас. Акума устало хмурится, опускаясь на мокрую постель, поглядывая на стеснительный огонёк камеры на столе: -Нет, на сегодня явно хватит. -Тебе куда больше идёт послушность, - Курсед оставляет шлепок на налитой краской ягодице, замечая, как белая жидкость вновь проникает наружу от такого. Акума заворачивает руку за спину, призывая парня идти нахуй с такими предложениями, а тот лишь смеётся, так же устало опускаясь рядом. Судьба была груба, ебя в жопу их обоих - фиолетовый ангел закрыл свои ворота, наклеивая неровную наклейку «содержимое недоступно», а на онлике вот-вот стукнет миллион. И, скорее всего, не последний.