Безупречные

      Перескакивая через ступеньку, придерживая скомкавшуюся и лезущую под ноги ткань длинной, в пол, юбки, Марина бежала вниз по узкой лестнице. Бледные огни факелов дрожали в густой темноте, бросали на холодные стены россыпь уродливых теней, не поспевавших за её бегом. Ступеньки были высокие и крутые, и иногда Марина не угадывала расстояние между ними и спотыкалась — дыхание так и замирало в груди, когда под ногой оказывалась обманчивая пустота вместо старой кладки, вырывалось наружу тихим болезненным «ах!», когда в стопу больно врезался камень. Марина доверчиво выставляла руки навстречу тьме, будто ждала, что та подхватит, выпускала из судорожно сжатых пальцев юбку, юбка немедленно облепляла тяжестью ноги, и тогда Марина снова спотыкалась.       Лестница казалась бесконечной. Давно остались позади узкие высокие оконца, из которых пахло поздневесенней свежестью. Теперь в воздухе тянуло затхлой сыростью подземелий, всё покрылось противной влажной плёнкой. Остановившись перевести дух, Марина кончиками пальцев коснулась было стены, но тут же одёрнула ладонь, брезгливо вытерла её об юбку. Всё равно отстирывать придётся.       Собственный суматошный выдох сгустился вокруг лица белым паром. Марина вытянула шею, прослеживая взглядом слабые огоньки факелов — первый, второй, третий, видный уже только наполовину из-за крутого поворота винтовой лестницы…       Им не было конца. Никогда ещё дорога не казалась такой длинной.       Ей никак не удавалось перевести дух. Дыша мелко и часто, Марина снова подобрала юбку — скорее по привычке, нежели правда пытаясь не испачкаться, — и стала спускаться дальше. Больше она не бежала, боясь в конце концов сломать себе лодыжку, а шла, робко ставя одну ногу перед другой. Весенние туфельки не спасали от подземного холода: тот был настойчивее, опаснее, просачивался в кости, от чего начинали стучать зубы и бегать по коже мурашки. Стук невысоких каблучков отдавался в вязкой тишине гулким, неровным ритмом.       Лестница кончилась. Марина ждала ступеньку, поэтому в очередной раз споткнулась и чуть не полетела носом вперёд. Вместо вскрика она шумно выдохнула, до боли сильно сжав губы.       Впереди её ждал такой же бесконечный коридор, освещаемый такими же неживыми голубыми огнями. Марина давно запомнила, что они не греют. Да что там, они и не светили почти, разрезали совсем непроглядную тьму неровными бледными кругами, такими маленькими на фоне всепоглощающего мрака.       Марина побрела вперёд, боязливо оглядываясь. С потолка капало: крупные, холодные, жирные капли. Одна упала ей на рукав, другая — приземлилась куда-то в волосы, прямо на пробор. Гадость! Марина пригладила волосы, словно это могло ей чем-то помочь, и прижала холодные руки к не менее холодным щекам. Закрыла глаза. Глубоко вздохнула. Глубоко выдохнула. Открыла их снова.       И, словно в награду за свои страдания, она увидела, как вдали белой вспышкой блеснуло зеркало.       — Таня! Танечка! — Марина подхватила проклятую юбку и бросилась вперёд. Смех рвался из груди — и от счастья, и от облегчения, что она больше была не одна в этом сыром, уродливом подземелье.       — В разведку с тобой лучше не ходить, — Таня — высокая, стройная, со спокойной уверенностью в зелёных глазах — вышла из темноты ей навстречу, ступая легко и бесшумно. Чёрную кружевную фату она откинула назад, совсем спрятав чудесные золотистые локоны, которым Марина всегда по-белому завидовала. — Топаешь, как сонный дедушка по весне!       — Ну тебя! — Марина, может, и не порхала над землёй, точно балерина в столичном театре, но не настолько всё плохо! Гоша — поварёнок с кухни, за минувшее лето как-то раздавшийся в плечах и вымахавший на добрые полторы головы выше Марины, — вот настоящий медведь! За полкоридора его слышно!       Таня звонко хихикнула, прикрывая рот ладонью, но почти сразу же замолчала, смешно раскрыв глаза. Поздно — гулкое эхо её смешка бросилось бежать в далёкую темень, и тут неприветливое подземелье вдруг стало совсем нестрашным, потому что Марина была не одна, потому что с Мариной была Таня — самая талантливая, самая смелая, самая умная и самая… самая-самая!       Старшая послушница протянула ей ладони, и Марина с радостью взялась за них своими, совсем не такими изящными. Девушки обнялись. Таня легко прокружилась с ней вокруг своей оси. Марина ткнулась носом ей в плечо, прямо в расшитое настоящей серебряной ниткой платье.       — Жаль, темно, не показать тебе платье, — заговорщицки прошептала Таня, когда радость от встречи чуть утихла. — Оно такое красивое! Такое торжественное!       Марине, устроившей подбородок у неё на плече — для этого ей пришлось встать на цыпочки, но боль в ногах, в которые больно врезались узкие туфельки, ей совсем не мешала, — было, честно сказать, всё равно. Тане шло любое платье, от послушнического, до церемониального, в котором она вот-вот, совсем скоро, предстанет перед самой Царицей…       И станет настоящей Зеркальной Девой. Станет настоящей Фатуи.       — Ты боишься? — прошептала Марина, почему-то испугавшись говорить вслух.       — А как же! — Таня тоже перешла на шёпот, хотя вокруг не было ни души. — Вдруг Царице придётся не по нраву моё служение? Вдруг я, — она снова хихикнула, но уже не так звонко и беззаботно, как несколько минут назад, а смущённо, будто с чего-то застеснявшись собственного смеха, — слова забуду? Представляешь? Клянусь в верности, благодетельности и — забуду про скромность! Вот кошмар будет!       — Что ты такое говоришь, — Марина возмущённо хлопнула её ладонью по всегда прямой спине, — алхимию всю с первого раза сдала, а какую-то клятву на пять строчек — забудешь?       Таня засмеялась. Самая талантливая из своего поколения, она была настоящей гордостью пансиона: умница, красавица, и языки учила, и зеркала слушались её, как не слушались иных матрон, у которых они вечно получались тусклые да потрескавшиеся. Таня же сияла, словно звезда, а зеркала её сверкали ещё ярче — попадёшься и больше не вырвешься. Марина вспомнила про свои неуклюжие попытки обуздать непослушную гидро и зарделась, наверняка так сильно, что даже в темноте видно. Хорошо, что ей клятва и служба пока не грозили — Марине остался последний год перед переходом в старшую группу, и это при условии, что она выдержит экзамены и не останется, как Машка в своё время, ещё один год куковать с младшими, и потом — ещё три долгих, тяжёлых года, чтобы приручить капризную стихию.       Значит, они с Таней не увидятся ещё — как минимум!.. — четыре года. Марине неожиданно стало грустно. Такую талантливую Деву, как Таня, точно не оставят в пансионе или даже в родной Снежной — смысл тратить такой талант? Напротив, её отправят в какой-нибудь опасный регион: в Иназуму, с этими их ужасными иероглифами, которые Марина никак не могла зазубрить, или, да смилуется Царица, в Натлан — страну, где властвовали вулканы и мир до горизонта покрывал пепел.       Не то чтобы Марина переживала за Таню — нет, она нигде не пропадёт, раз уж даже Яна Васильевна признавала, что Девы сильнее Татьяны Кожевниковой пансион не выпускал уже очень давно. Её пугала разлука. Почта ведь такой ненадёжный способ связи! Старшие девочки часто жаловались, что их письма подругам, которые закончили учёбу два или три года назад, часто остаются без ответа, потому что разминулись с получателем или сгинули где-то на просторах Тейвата, зачастую вместе с почтальоном.       Сегодня старшая группа попрощается с пансионом, что был их домом последние шесть лет, после чего чёрные кареты, запряжённые вороными лошадьми, повезут их в столицу, где Её Величество лично встретит своих новых служанок, и дальше… Что будет дальше, Марина не знала. И Таня не знала. Знали матроны, но молчали, потому что о таких таинствах не болтают на каждом углу, потому что это великая честь, потому что это и так ждёт каждую девочку, которая ступает под величественные своды пансиона, а значит, все всё узнают, когда придёт время.       Зато Марина знала, что после этой церемонии Таня навечно скроет свои красивые глаза за вуалью и обретёт полную власть над зеркальными иллюзиями, чтобы всей своей душой, пока хватит сил и жизни, служить Царице далеко за пределами Снежной.       Разве могла её, девушку из простой семьи ремесленников, ждать судьба прекраснее?       — Я буду тебе махать, — прошептала Марина. Гордость и что-то ещё, горячее-горячее, гулко бухали в груди вместе с сердцем — быстро-быстро, как после пробежки на утреннем морозе. — И ругать — всю-всю ночь, пока не рассветёт!       А потом, когда за полуночной церемонией посвящения придёт утро, когда Таня вступит в свою новую жизнь, — молиться. Каждый день просить Царицу, чтобы та отвела от подруги беду.       — Спасибо, лисёнок, — Таня ласково пригладила её утянутые в две тоненькие косички рыжие волосы. — А я буду писать. Устанешь ещё от меня.       Вот что за человек Таня! Вроде такая умная — а иногда такие глупости говорит. Марина смолчала и уютнее устроилась в тёплых Таниных руках, пытаясь запечатлеть в памяти каждую секунду этой последней встречи, поймать и запереть у себя в голове, как в зеркальном отражении.       Времени у них было совсем немного: совсем скоро всех созовут на прощание, и если Таню — и ещё двух девочек из её группы — будут ждать у главного входа, то Марине придётся подняться обратно по противной лестнице, прокрасться по закрытой кухне с ещё не остывшими печами, перебежать в свой корпус и там, встретившись со своей группой, выйти к парадной лестнице, на которой их построят по возрасту и разрешат помахать старшим подругам на прощание. Это будет уже третий выпуск, который Марина будет провожать из пансиона, но если в прошлые два года она махала просто так, потому что надо было, не особенно осознавая важность происходящего, то в этот раз всё будет иначе.       А ведь когда-нибудь, подумалось вдруг Марине, и ей будут точно так же махать какие-то другие младшие, когда-нибудь и её будет ждать чёрная карета с гербом её Величества на изящных дверцах.       Но до этого ещё четыре года — целая жизнь!       — Ты на меня будешь ворчать, но я не отстану, — вдруг сказала сверху Таня и, отстранившись, сняла с плеча добротный кожаный портфель, плотно набитый бумагами: — Тут вся алхимия и работы по реакциям. И альбомы. Мне рисование никогда не давалось, а тебе нравится.       — Таня… — Марина взяла портфель, потому что отказываться было бессмысленно. Горячее в груди сделалось раскалённым, как хорошо протопленная печка, скользнуло по горлу к глазам и наполнило их жаром. — Не нужно было, правда…       — Я тебе и красок захватила на последнем базаре, поприличнее, — сказала Таня, страшно собой довольная. — Кисточки сама сделаешь.       — А я ведь тебя так и не нарисовала, — вдруг вспомнила давнюю мечту Марина, тупо уставившись на портфель с конспектами и подарками. Глаза жгло страшно, будто она на солнце зимнее взглянула.       Всё как-то времени не находилось: они ходили вместе гулять, подклеивали Танины учебники, у которых от старости отошли корешки или порвалась обложка, воровали печёные яблоки с кухни, называли друг другу по памяти портреты известных матрон и благодетелей пансиона, вышагивая по коридорам с закрытыми глазами, считали, сколько свечек в центральной люстре в столовой. Вроде, такие мелочи, а теперь вдруг раз, и церемония на носу. И времени теперь точно не найдётся.       — Успеешь ещё! Приеду в гости как-нибудь, специально тебе позировать сяду, — Таня сложила ладони в молитвенном жесте и смиренно возвела очи горе. — Дева Татьяна, двенадцатый выпуск.       Марина засмеялась, хотя хотела, на самом деле, заплакать. Переубедить себя не получалось: какие там служба и слава и честь, если Тани больше не будет рядом. Нужно было что-то такое сказать, поняла она неожиданно, потому что больше такой возможности не будет, потому что после сегодняшней ночи всё поменяется, Таня станет другим человеком, а потом другим человеком станет и сама Марина, и это что-то — не по-Снежному горячее, лихорадочное, важное!.. — так и останется невысказанным, забытым, молча похороненным под воспоминаниями и клятвами, и Марина принялась судорожно соображать, что именно она сейчас скажет, и, вроде, нужные слова и сами запросились на язык, и она, глубоко вздохнув для уверенности, уже разомкнула было вдруг оцепеневшие от предвкушения губы, чтобы заговорить, как вдруг Таня заговорщицки прижала к губам палец, а другой рукой указала куда-то на нависавший над ними потолок. Покорная каждому её жесту, Марина замолчала и прислушалась…       Ударил колокол. Ему ответил ещё один, гулко и важно, потом зов подхватило несколько маленьких, и их песнь разнеслась по всему пансиону. Марине показалось, что она услышала, как зазвенели совсем крохотные хрустальные колокольчики, вплетённые в антрацитовые гривы дворцовых коней.       — Пора, — шёпотом сказала Таня. — Надо бежать.       Волна холодного ужаса вдруг накрыла Марину с головой:       — Танечка, а платье? Тут такая сырость, ты подол не заляпаешь?       — Всё будет хорошо, — пообещала Таня и ещё раз порывисто обняла её, обдав слабым запахом цветочной воды. — Всё будет хорошо, лисёнок. Береги себя, пожалуйста.       — И ты, — выдавила Марина, чувствуя, как первые слёзы прочертили по щекам солёные дорожки.       Подгоняемые требовательной песней колоколов, они взглянули друг на друга в последний раз — у Тани тоже влажно блестели глаза, и только это знание помогло Марине не разрыдаться на месте. Тане нельзя плакать. Напротив, ей нужно быть сильной. Её ждёт Царица.       Отвернувшись первой, чувствуя, как рвётся внутри что-то важное, Марина бросилась обратно к этой чёртовой крутой лестнице, чувствуя, как бьёт по бедру перекинутый через плечо портфель. Про юбки она совсем забыла, Евгения Борисовна ей и так устроит за внешний вид, чего тут теперь лишний раз переживать.       Ступив на первую ступеньку, Марина почти вслепую побежала наверх. Из-за слёз свет факелов размывался пуще прежнего, превращался в какое-то голубоватое марево, то и дело мелькавшее где-то слева.       — Ну ты клуша! — громким осуждающим шёпотом обрушилась на неё Машка, когда Марина, запыхавшаяся и растрёпанная, догнала самый хвост младших групп, который степенно брёл по третьему этажу жилого корпуса, сохраняя какое-то подобие ровного строя, и почти с боем пробилась к своим. Пока их не успела заметить Евгения Борисовна, Маша — каким-то образом умудрившаяся встать в строй без пары — схватила её за руку и притянула к себе, заодно спрятав Танин портфель между их юбками. — Где тебя носило?       — По делам, — огрызнулась было Марина, потом вспомнила, что Маша специально придержала ей место, и сжала её крепкую ладонь своей, мокрой и тощей: — Спасибо.       Маша явно хотела расспрашивать и дальше, но тут Марину заметила Евгения Борисовна. Матрона окинула её суровым взглядом с ног до головы, явно заметив и торчащие во все стороны волосы, и помятое платье, и перепачканную подземной слизью юбку, поджала губы, что явно означало два часа прописей после ужина, но ничего не сказала.       Ладно. Подумаешь. Это стоило того. Если бы Марине дали выбор, она опять сию же секунду удрала бы в подземелье.       Как там Таня? Успела ли? Не испачкала ли платье?       По мраморной лестнице спускался багровый ковёр, по которому было идти всё равно что по густому лесному мху, такой он был плотный. Парадная была залита тёплым золотистым светом от ста сорока восьми свечей — настоящих, не мёртвых бледно-синих. Самых младших девочек, только в этом году попавших в пансион, выпускали первыми, чтобы им было лучше видно, за ними, в порядке старшинства, выстраивались на широких ступенях все остальные. Марина в очередной раз обрадовалась своему возрасту: ей будет видно гораздо лучше, чем, например, самым взрослым, которые могут и вовсе не уместиться на лестнице и остаться смотреть с галереи.       Они несколько раз репетировали построение на последней неделе, но первая группа всё равно умудрилась перепутать ступеньку. Возникла давка. Снизу донеслись первые возмущённые возгласы — кому-то наступили на ногу. Марина остановилась на отведённой под их группу ступеньке и привстала на цыпочках, чтобы за развязавшейся потасовкой разглядеть распахнутые парадные двери.       И правда, снаружи стояла чёрная карета. Один из высоких статных коней раздражённо ударил по каменной кладке копытом, будто услышал их визги.       После строгого окрика кого-то из старших воспитателей ссора наконец-то утихла. Воцарилась наполненная ожиданием тишина.       А потом вышли выпускницы. Они медленно, в торжественной тишине, поклонились директрисе, отвесили изящнейший книксен матронам и, наконец, поравнялись с лестницей.       Их лица были скрыты вуалями, спускавшимися с украшенных бледным жемчугом кокошников, но Марина с лёгкостью узнала Таню. Она не наврала, платье и правда было красивое: тёмно-синее, с широкими рукавами, плотно обхватывавшими запястья, с узкой талией, наверняка стянутой корсетом и отороченной серебряным поясом, с широким подолом. В таком и Царице не стыдно показаться. Свои церемониальные платья будущие Девы шили сами, и Марина не сомневалась, что из всей группы именно у Тани были самые ровные швы и самая аккуратная вышивка.       Выпускницы подняли белые кружевные платочки — взметнулись в воздух белые всполохи, точно птичьи крылья, — и взмахнули ими один раз, второй, третий.       Тогда собравшаяся в пансионе толпа словно ожила: все одновременно загалдели, замахали руками, принялись желать удачи и какой-то прочей ерунды, принялись скакать по своим ступеням, чтобы лучше рассмотреть уезжающих или — Марина никогда не понимала этого интереса — увидеть директрису, совсем редко присутствовавшую на подобных мероприятиях.       Не обращая внимания на толпу, Марина яростно махала рукой одной Тане, не отрывая от неё взгляда и боясь даже моргнуть, словно за то мгновение, в которое она опустит и снова поднимет веки, они сядут в карету и уедут прочь, за много-много миль от пансиона.       В конце концов, присланные из дворца стрельцы нетерпеливо стукнули пиками об пол. Нас бы за такое отправили этот пол по всему этажу швабрами полировать, нахмурилась Марина. Выпускницы, легко приподняв юбки, неторопливо двинулись к выходу. Самая последняя из них обернулась и бросила быстрый взгляд на остающийся за спиной пансион.       Марина знала, что скрытые вуалью зелёные глаза смотрят только на неё.       Она помахала ещё, уже не пытаясь второй рукой вытереть слёзы.       И махала, и махала, и махала, пока не закрылись чёрные дверцы, пока лакеи не вскочили на запятки, пока кучера не пришпорили лошадей и пока карета не скрылась из виду.