Безупречные

      Всюду, куда хватало глаз, бушевала метель. Снег покрывал промёрзшую насквозь землю белым непроницаемым покрывалом. В мире больше не было сторон света, не было неба, не было солнца и звёзд, не было законов, богов, людей и всех остальных. В мире осталась только завывающая раненым зверем вьюга и её хлещущие мельчайшими ледяными осколками ветреные крылья. В мире остались только холод, одиночество и смерть.       Сквозь эту чудовищную бескрайнюю вьюгу шагал драконий бог Лиюэ, Моракс, Владыка Войны и Бог Контрактов.       От каждого удара тяжёлого боевого копья, которым он когда-то низвергал с небес вставших на его пути богов и которым он сейчас отбивал каждый второй свой шаг, на плотном синем льду образовывались глубокие трещины, из которых лез наружу янтарь кор лаписа, отвоёвывая у мерзлоты дюйм за дюймом исстрадавшейся от холода земли.       Моракс знал, куда идёт, пусть в окружающем его белом безмолвии не было ни домов, ни дворцов, ни даже зачарованных дорог, выложенных ледяным кирпичом. И, когда чутьё старше всего человечества подсказало ему остановиться, он остановился, в последний раз ударив древком об землю и обратив её под собой в прочнейший каменный янтарь. На его руках мерно пульсировали врезанные под кожу татуировки. То и дело он опускал полупрозрачные третьи веки, раздражённо смаргивая с чувствительных человеческих глазных яблок острые иглы снежинок.       Кругом не было никого и ничего, но Моракс научился выслеживать свою добычу с тех пор, как оставил родительское гнездо.       С тех пор прошло очень много лет.       Моракс очень хорошо умел ждать.       И, наконец, его ожидание принесло плоды. Сквозь бесцветную непроницаемую вьюгу к нему вышла обманчиво хрупкая и низкая женщина в просторном платье, исшитом ледяными узорами. Массивный кокошник венчал её седую голову, исшитая тончайшим кружевом вуаль закрывала белое от мороза лицо и покрытые ледяной коркой глаза.       — Моракс, — сказала Царица. — Я так понимаю, ты подумал над моим предложением?       — Я изучил условия контракта, который ты предлагаешь мне, дитя льда, — обронил старый бог. На тёмном дереве копья белели свежие засечки, оставленные впившимися в древко драконьими когтями. — Я желаю их дополнить.       — Я слушаю, друг мой.       Моракс поднял голову.       — Ты навсегда освободишь Марину Дегтярёву от своей службы.       Женщина молчала.       Но вьюга завыла пуще прежнего, заливаясь визгом своей ненависти. Суровый порыв ветра сорвал с головы Моракса капюшон, взметнул ворохом буро-седую гриву его волос.       — Ты просишь за человека, Моракс? — наконец произнесла Царица. Алые губы под вуалью изогнулись в ухмылке. — Поверить не могу, бог камня просит богиню любви о милосердии?       — Это, — Моракс не говорил, а ронял каждое слово, медленно и терпеливо, словно разговаривал с детёнышем, — не просьба. Это условие твоего контракта. Уйми ветер.       Царица сжала в кулаках расшитую инеем ткань юбки.       — Как требователен ты сегодня к своим союзникам, старый друг, — усилием воли она расцепила хватку и вместо этого сложила руки перед собой изящнейшей лодочкой. У неё были тонкие, белые пальцы, словно высеченные из чистейшего льда искуснейшим скульптором. — А с чего ты взял, что оно тебе нужно, это требование? Девчонка сбежала из Снежной, её никто не остановил. Разве это не лучшее доказательство моего милосердия?       — Нет. Побегом она обязана себе самой и ещё нескольким храбрым людям.       — Мои безупречные девы принадлежат мне, — прошипела Царица. — Навсегда, что бы они не делали. Они привязаны ко мне клятвой верности. И своей неугасимой верой.       — Клятву верности она не приносила. И вера её — лужа талой воды в подземной камере.       — Да, верно! — Царица щёлкнула пальцами — резкий сухой звук пролетел сквозь всё мироздание, и метель в один миг смолкла и рассеялась, будто её никогда не было. Лишь крохотные снежинки, смертельно острые, одна прекраснее и замысловатее другой, тихонько кружились в бесцветном воздухе, закручиваясь воронками, кругами да спиралями вокруг двух архонтов. — Девчонка нарушила все законы, оскорбила своим поведением традиции моей безупречной свиты и замарала их ряды своим предательством по собственной взбалмошной прихоти, а сам Зеркальный запачкала пеплом, и ты ждёшь, что я снесу подобное оскорбление?       — Если тебе нужен гнозис. То — да.       — А что ты к этому так привязался, можешь сказать? — поинтересовалась Царица, двигаясь по самой границе горящего ненавистным теплом круга из кор лаписа. — С каких пор ты так внимательно относишься к просьбам первых встречных, с чего вдруг такой принципиальный интерес? Что-то раньше за тобой такой трепетности не водилось.       — Две тысячи лет назад я уже встречал юношу, которого пытали его службой и верой. Он мучился тогда, и отголоски этих мучений сопровождают его и по сей день. Я не желаю, чтобы это повторялось, и имею возможность это остановить.       — Ах да, — Царица хлопнула в ладоши, — тот мальчик, тот якса, Сяо! Бессменный охотник на демонов Лиюэ! Я поражаюсь твоей предусмотрительности, Моракс: один защитничек, похоже, вконец выдохся, надо поскорее разжиться ещё одним, таким же благодарным?       Земля под их ногами вздрогнула.       — Мой гнозис пока что при мне, Царица, — спокойно, будто речь шла о погоде, сказал Моракс. — Мне стоит расценивать твои слова, как оскорбление?       Он крепче взялся за копьё, встряхнул головой, будто откидывая с лица густую золотистую гриву.       Они оба знали, что ничто не принесёт ему больше радости, чем её согласие.       — Нет, — наконец процедила Царица. Моракс оскалил зубы в том, что люди называли проявлением дружелюбия и веселья, а драконы — приказом убраться подальше и подставить горло, если не хочешь драки. — Значит, ты поступаешь от чистого сердца? Добро во имя добра? Выбор ради выбора? А с чего ты взял, что девочка не вернётся ко мне сама, когда узнает, во что боги Тейвата превратили этот мир и какую судьбу уготовили нам всем за непослушание?       — Марина, — вздохнул Моракс, — будет вольна делать всё, что хочет. Ты не понимаешь моё условие. Я не требую от тебя передать контроль мне. Я также не требую от тебя навсегда внушить ей непримиримое отвращение к тому, что ты нынче называешь своими идеалами. Я требую освободить её — хотя бы её, попросившую, пусть и по незнанию, меня о помощи на моей земле, ибо требовать такого для каждого из твоих рабов я действительно не имею права, — от служения, на которое ты обрекаешь всех жителей Снежной, и от избранного тобою правосудия.       — Ах, вот оно что, — прищурилась Царица. — Это условие куда невыгоднее, Моракс, не думай, что я этого не замечу. Вместе с одной ушлой предательницей ты просишь меня простить всех, кто причастен к её дерзкому побегу, — пособников изменника на моих землях тоже приговаривают к смерти.       — Я требую от тебя взглянуть на свой идеал, — произнёс Моракс. — Остановить я тебя уже не могу, но заставить задуматься ещё в моих силах. Я требую, чтобы ты признала, что Татьяна Кожевникова раскрыла своей подруге тайну, за распространение которой ей пригрозили расстрелом, потому что любит. Что Дмитрий Белозёрский промахнулся мимо вездехода, потому что любит. Что Любовь Савишна сказала врущей ей девушке, как добраться до Моржового, потому что любит. Что запертые тобою близ врат Бездны люди спасают других людей, рискуя тем, что осталось от их жизни, потому что они любят. Признай это, Царица. Признай, что их любовь оказалась сильнее войны, признай, что их-то как раз вёл твой идеал, как и должно быть, а не желание предать тебя и обречь на забвение. Признай это, оставь им их жизни, а Марине Дегтярёвой — её свободу, и тогда — только тогда ты получишь гнозис архонта Моракса.       — Из всех условий, на которые ты мог бы меня продавить, из всех поблажек и оговорок в свою пользу, из всех возможных лазеек, ты торгуешься за жизни кучки жалких изменников, большую часть которых даже ни разу не видел?! — Царица всплеснула руками. — Да пожалуйста, Моракс! Пожалуйста, пусть, что они мне — винтики в огромной машине, которая сама, без меня, их перемолет, — пускай они будут жить! — она наклонилась ближе, дыша шумно и часто, так, что морозные облачка плавали перед её закрытым тканью лицом: — Я — не вмешаюсь. Я освобожу девчонку от священных обязательств перед её родиной, пусть живёт, безродная и бездомная пустышка, но кто знает, чем закончится для неё эта твоя «свободная жизнь». Мы умеем убеждать, такую уж силу нам даёт правда. Уж не придётся ли мне снова крестить её в свои объятия?       — Не на моей земле, — уронил Моракс. — Если кто угодно из твоих цепных гончих возомнит себя в праве вершить справедливость от твоего имени и нести твою мудрость в моих владениях, Гнев Камня сотрёт их в пыль.       — Однажды моя война накроет весь Тейват. Тогда опасность будет нести каждая из бессчётных битв, в которых мы все окажемся участниками. — Царица снисходительно улыбнулась: — Там ты тоже будешь за всеми бегать?       — Я это знаю. Кто выйдет из этих битв победителем, я тоже знаю. Теперь это должны узнать люди. От тебя мне нужна лишь гарантия невмешательства бога. Ты готова мне её дать?       — Ты совершаешь ошибку, Моракс, — горестно покачала головой Царица. — Ты лишь пытаешься отсрочить наступление неизбежного, и думаешь, что спасённые тобою не проклянут тебя забвением, когда все тайны станут их первым откровением.       — Мне неинтересно слушать, что ты думаешь обо мне и принимаемых мною решениях. Невмешательство. Мы договорились или нет?       Под вуалью сверкнули льдом жестокие светлые глаза. Царица подняла изящную ладонь:       — Да, Моракс. Мы договорились. Свобода и мир кучке сердобольных бунтовщиков, — фыркнув, она покачала головой: — Как сильно меняет нас время.       Моракс с такой силой сдавил её ледяную ладонь своей лапой, что Царица вскрикнула и ледяной мир обрушился вокруг них.       Чжонли отнял ладонь от собственной статуи и, смурно вздохнув, принялся стягивать с когтей изодранную перчатку. Земля вокруг него мелко-мелко подрагивала, вокруг шуршали потревоженные лилии. Наконец освободив ладони, он хрустнул когтями, стряхнул с плеч остатки быстро таявшего под дневным солнцем инея, моргнул, очищая глаза, и прислушался.       Где-то посреди рынка два людских детёныша — одна Барбатоса, другая отныне своя собственная — сосредоточенно торговались за иназумские дыни. Торговалась главным образом юная Лилит, Марина же стояла у неё за плечом, явно впервые столкнувшись с идеей существования иназумских дынь на рынке Лиюэ, и переводила взгляд с подруги на торговца и на океан. Чжонли примерно представлял, что она сейчас испытывает, потому что сам ощущал что-то похожее: свободу, широкую, просторную, не знающую ни границ, ни якоря-привязки, ни ограничений, ни ожиданий, ничего. Иногда детёныш боязливо проводила пальцем по на редкость темпераментному сгустку пламени у себя на поясе, словно пытаясь убедить себя, что всё происходит на самом деле, но всё чаще она просто улыбалась, глядя на его бескрайний город и его неизведанные земли, и возвращала внимание к беззлобной азартной перепалке, запоминая, как её правильно вести.       Разберётся. Куда она денется.       Улыбнувшись, Чжонли подставил лицо ветру и солнцу.       Марина и Лилит, меж тем, успешно разжились дыней и отправились дальше исследовать, отрезая от спелого фрукта маленькие кусочки. Он оставил их болтать и заговорщицки переглядываться, как и свойственно человеческим детёнышам в этом возрасте.       В конце концов, ему всё ещё нужно было организовать собственные похороны.

***

      — Я тебе говорю, не надо это… ну Марина!       — Ты так половину фрукта выкинешь, кто так делает.       — Я! Я так делаю! Там же косточки.       Отмахнувшись, Марина с наслаждением откусила ещё один кусок кисло-сладкого фрукта. Или ягоды. Лили с продавцом как-то разошлись в мелких деталях.       Ей казалось, что ещё секунда, и она оторвётся от земли и пойдёт по воздуху. Что-то очень странное творилось там, где обычно жили её страхи, тревога и воспоминания, полные темноты и боли. Нет, впечатляющий набор бывшей ученицы Зеркального никуда не делся, она по-прежнему с трудом засыпала, вздрагивала от каждого громкого звука и боялась возражать даже Герберту. Саднили разбитые костяшки, болело сорванное горло и оставшиеся после обучения шрамы.       Почти каждую ночь она просыпалась в слезах от страха из-за оставленных товарищей, каждые выходные местный лекарь качал головой и упрашивал её попробовать выпить хотя бы травяного чаю, чтобы лучше и спокойнее засыпать. Марина отказывалась: если она не приучит себя хотя бы на ночь отпускать терзавшие её проблемы, то спать без лекарств не научится уже никогда. Ей не хотелось так рано делать себя на всю жизнь зависимой от ближайшей аптеки.       Но всё-таки что-то изменилось. Будто там, где жил подсознательный подгнивающий страх, что вот-вот в её сны явится безликая фигура в белом и поманит её в кромешный холод и слепую тьму, а Марина последует за ней, потому что другого выбора, кроме как бездумно подчиниться, сложив перед собой ладони, у неё просто не будет, осталась теперь пустота, которая постепенно рубцевалась, как и всякая хорошо прочищенная кем-то рана. Но она больше не гноилась. Страха не было. Невидимая рука не просто отпустила поводок, она его перерезала, и ошейник распался сам собой, и Марина летела по незнакомому лесу, рискуя с размаху влететь в первую попавшуюся ложбинку и подвернуть ногу, подставив лицо ветру и новым, незнакомым деревьям, и, глубоко вздыхая в такт огненному дыханию за своим правым плечом, она звала, звала за собой всех: и тех, кто был рядом сейчас, и тех, кто был рядом раньше: пускай придут, она придумает, как им быть всем вместе.       Главное — пусть они просто придут.       С Митиным полушубком она всё равно упрямо не расставалась, даже накрывалась им, когда вечерами гуляла по городу. Пусть запах знакомого пахучего табака и крепкого кофе уже почти выветрился, она всё равно жадно утыкала нос в ворот, глубоко вздыхала и думала, думала, думала. Думала, что преодолеть все эти бескрайние мили Снежной очень даже возможно. Думала, что Боре бы очень понравился мёд из Лесовки. Думала, что Митя бы дал фору всем местным лучникам. Думала, что Тейват — одна большая деревня, кого в ней только не встретишь.       И надеялась.       Но, признаться честно, полушубок она носила с собой просто потому, что хотела иметь рядом призрак близкого человека.       Греться больше было не нужно. Ей наконец-то было тепло.

***

      — Говорить буду я.       — Да пожалуйста. Я по-ихнему всё равно только два слова знаю.       — Вино и сигареты?       — А, нет, три. Ещё — кабак.       — Иди уже отсюда.       Джилиан с интересом подслушивала чужую перепалку и радовалась, что тайком от родителей выучила в университете загадочный снежный. Посетителей из этой закрытой северной страны Мондстат видел очень редко. Она что-то слышала, что головная винодельня, поставлявшая товары для отправки баржами через море, была как-то связана с тамошними фатуи, которых, надо сказать, в последнее время стало гораздо больше, чем раньше, но ей никогда не было до этого толку: какая ей разница, с кем спорят и с кем милуются виноделы, ей главное, чтобы в Северном порту у желающих всегда была под рукой качественная выпивка.       — Простите, мисс, — на безупречном мондстатском обратился к ней один из незнакомцев, тот, что повыше, тяжело опираясь на высокую трость — одна нога у него была металлическая, рано постаревшее лицо покрывали странные шрамы, словно от обморожения, но слишком уж ровные. — Не встречалась ли вам случайно в порту девушка, тоже снежанка? Мы разминулись в Фонтани и вот теперь пытаемся найтись, пока что безуспешно, — снежанин улыбнулся, и Джилиан украдкой подумала, что шрамы ничуть не портили ни его открытое, доброе лицо, ни искреннюю улыбку.       Но тут, прежде чем она успела что-нибудь такое придумать, чтобы задержать гостей на подольше, вмешалась Кэтрин. Привычка такая была у этой Кэтрин, вмешиваться.       — Вы знаете, сейчас от вас приплывают сплошные фатуи! Все в форме, при ружьях, можно даже подумать, вы нас захватывать собрались! — она захихикала собственной шутке, вместе с ней засмеялась пара уже подвыпивших матросов. Сгорая со стыда, Джилиан заметила, как улыбка незнакомца сделалась чуть более напряжённой. Его приятель, не поднимая лица от своей выпивки, фыркнул в кружку что-то очень нелестное.       Конечно. Три слова он на мондстатском знает.       — Никак нет. Мы не фатуи, — объяснился мужчина. — Мы просто путешественники.       — Кэтти права, — подал голос капитан рыбацкой шхуны «Песня Барбатоса», хороший человек, то ли Бэрни, то ли Барнс. — Гражданских давно не было. Только та девчонка, которую Харрельсон в Мондстат отвозил, но это было-то месяц назад. Веришь-нет, с тех пор только инженеры да военные.       Джилиан сочувственно поджала губы:       — Может, она на следующем вечернем корабле плывёт? Посидите у нас, подождите, можем пока подлить вам пинты?       — Нет, — сказал незнакомец, явно погрузившись в свои мысли. Лицо его скривилось, натянув плохо зарубцевавшиеся шрамы, и он вдруг закашлялся, шумно и тяжело, как кашлял зимой её страдающий астмой дядюшка. — Нет, Джилиан, спасибо. Мне кажется, мы всё-таки разминулись. Мы, пожалуй, пойдём.

***

      — Чего, зн-чт, твой дракон-то делал? — спросил у Венти снежанин, так умело притворяясь разомлевшим от хорошего эля, что Венти даже восхитился и перестал притворяться сам, потому что у него получалось заметно хуже.       — Советы давал! — важно поднял палец Венти, наблюдая за каждым движением собутыльника. Тот даже голову повесил, как все уважающие себя пьяницы, чтобы не так сильно кружилась, но притворялся, зараза, притворялся, как есть! Пять кружек лагера вымахал, и хоть бы хны! — Всякие, разные… Про торговлю, конечно, они там все торгаши, про счастье, про любовь, про контракты, про людей и богов…       — Так он ж сам был Архонт! И что, стал бы против своих советовать? Ну, Венти, ты брешешь, а…       Знал бы ты, юноша!.. Венти покачал головой:       — Ты снежанин. Скажешь мне, твоя богиня справедливо вами управляет?       — Достаточно, — процедил снежанин, и то, даже взъярившись, не раскололся: проглотил последний слог: «достатщно», опрокинул в себя остатки пива, пролив часть мимо рта и утерев постриженную бороду кулаком.       Ух. Хорош. Венти положил подбородок на сцепленные ладони:       — Но ведь уехал же ты с родины. Значит, не хватает чего-то. Ищешь что-то.       — Не что-то. А кого-то. Думал у твоего дракона спросить, да толку от него, коли он помер.       Венти замер. Снежанин пил себе спокойно шестую по счёту кружку, сосредоточенно двигая челюстью и поддерживая хлипкое донышко кружки обезображенной рукой без ногтей. Взгляд у него был сдержанный, холодный и абсолютно трезвый.       Ищет, значит, кого-то. Венти прищурился, раздумывая, не разорвать ли его ветрами, не скинуть ли на прокорм рыбам в озеро, похоронившее многих врагов этого города и свободы.       Или наоборот, подсказать. Подтолкнуть. Тогда, стоя в тени дряхлеющей сосны и расчищая забытую всеми могилу, он считал в чужом суматошном, потерянном, плачущем сердцебиении имена, различил запахи, слова, всепоглощающее чувство безопасности и уверенности, но лиц не увидел: не его был Глаз, не его была земля. Его было только хорошо знакомое горе потери.       И сидевший перед ним чужак тоже горевал очень знакомо. Венти наклонился, якобы заглянуть ему в глаза, шмыгнул носом, будто собрался чихать, и вдруг нёбо обожгло запахом табака, таким знакомым, что у него чуть слёзы не брызнули из глаз, и не потому что снежной табак мог поднять из могилы мёртвого.       Он улыбнулся, хотя вообще-то ему хотелось вскочить, взвиться в небо взмахом зачесавшихся за спиной крыльев и залиться песней.       — Вечно вы, снежане, теряетесь друг с дружкой. Ну поезжай, что ли, тоже в Лиюэ. Рекс Лапис тебе уже не поможет, но, глядишь, встретишь ты там своего кого-то.       — Откуда ты-то знаешь? — повернул к нему голову снежанин: Венти сидел с его слепой стороны.       — Я бард, — повторил Венти, — Я знаю, когда песнь ещё не закончена.       — Звучит, надо сказать, блядски сомнительно.       Венти не выдержал и расхохотался.

***

      — И что вы мне делать-то будете, попутчики? — поинтересовалась Хелен Трейсер. Ей надо было выехать час назад, провизия была не готова, волов нагрузили, но где-то потеряли погонщика, а теперь ещё и пассажиры попались прилипчивые. — За красивые глаза не возьму. За деньги тоже.       Против снежан она ничего не имела: они были, как правило, молчаливые и неприхотливые, порой полезнее волов за счёт рабочих больших пальцев. Но не когда у неё горели сроки, а в Лиюэ ждали срочную партию плодородной мондстатской земли после какого-то местного катаклизма с огромными морскими змеями.       — У меня, красавица, ни того, ни другого, — усмехнулся один из снежан: высокий, поджарый, с полуседыми волосами, дико смотревшимися с совсем молодым лицом. — Я слышал, у вас с провиантом проблемы. Настреляю. Голодать точно не будете, ещё журавлиным пухом подушки себе понабьёте. А ты, Борь? — обратился он к своему спутнику, ещё более высокому сильному мужчине, тоже рано постаревшему и несколько неловко опиравшемуся на трость, — он явно привыкал к железному протезу вместо правой ноги.       — Я имел дело с тамошним законодательством. Выбьем из страховой выплаты за неподобающий подбор персонала. Это ведь их ответственность, если вы, конечно, трудовой договор по статье сто тридцать пятой заключали.       Хелен присвистнула:       — Точно! Да вы полны сюрпризов, господа! — она присмотрелась к поджарому. — Только как ты, мил-человек, с одним глазом стрелять собрался?       Снежанин — Дмитрий, перекатила Хелен непривычное сочетание звуков на языке, — усмехнулся. Улыбка получилась кривая, страшная, потому что всю левую сторону его лица покрывал чудовищный глубокий ожог, оставленный, видимо, вытекшим из ныне пустой глазницы глазом, и залезавший даже на край бледных, искусанных губ. Глазницу Дмитрий скрывал под повязкой, чем напоминал какого-то полубезумного пирата неопределённого возраста, но солидное, мощное ружьё за плечом держал уверенно, а чистил его так, будто последние лет двадцать занимался этим ежедневно.       — На наше общее счастье, дорогая Хелен, — сказал он, — я целюсь правым глазом. А выжгли мне левый.       Он вдруг вскинул ружьё на плечо и выстрелил куда-то ей за спину — Хелен вздрогнула, не успев даже закрыть лицо руками, когда пуля обожгла плечо и шею, и тут же обернулась, чудом сдержав крик. Она не сразу поняла, куда нужно смотреть, пока не увидела — в ста пятидесяти футах от них, на дальнем берегу озера, раскинула крылья мёртвая жирная утка.       Дмитрий поставил ружьё на предохранитель, упёр приклад в землю и облокотился на него.       — Ну что, красавица? — спросил он, и впервые за их разговор в его ледяном взгляде мелькнуло что-то, напоминающее предвкушающее тепло. — Доедем мы до Гавани?