Безупречные

      Торговая столица Тейвата, Лиюэ потряс Маринино не привыкшее к чему-то, кроме бесконечной зимы, воображение настолько, что она даже перестала реагировать на попутчиков и на несколько мгновений оставила попытки объяснить самой себе, кто такой был этот Венти. Оставив Каменные Врата позади, повозка поднялась в небольшую горку по скрипучим деревянным доскам, повернула влево, и…       Марине сначала подумалось, что она пропустила где-то внутри материка ещё одно море, так много впереди было воды. Потом, впрочем, вглядевшись в нежную розово-золотистую дымку, в которой утопала раскинувшаяся перед ней долина, она поняла, что это было не море, во всяком случае, не такое глубокое, по которому она приплыла в Мондстат из Снежной, а просто разлившаяся столетия назад вода, из которой то тут, то там вырастали небольшие островки, зачастую просто из песка. Наверное, их затапливало каждый паводок. А может, и нет. Лиюэ отличался от севера ещё сильнее, чем Мондстат, Марина даже не знала, куда смотреть: на причудливой формы скалы где-то далеко-далеко, где непонятно было, облака это или камень, на огромное дерево?.. Что посреди долины делало такое высокое дерево, как оно вообще выросло?.. Или на уходившую к северо-востоку тропу, огибавшую цеплявшую макушкой небо гору и скрывавшуюся в бамбуковой рощице.       — А хорошо, что к полудню успели, — довольно прищурился один из торговцев, который вёз на продажу сыр. — С Долиной Бишуй надо впервые знакомиться днём.       — Сколько цвета… — одними губами произнесла Марина.       Даже деревья, и те были совсем другие: с толстыми изогнутыми стволами, округлыми ветвями, которые чуть ли не узлами завязывались, с густой пламенеющей на солнце листвой, отбрасывавшие словно золотистую тень. Но это было совсем другое золото, чем златоградское, при всей его красоте на фасадах белокаменных зданий и куполах бесчисленных церквей, оно было светлее и насыщеннее одновременно, словно какой-то древний умелец-колдун — адепт, как их называли местные, — совместил солнечный свет с живительной прохладной тенью, да и прицепил эту комбинацию к шелестящим листьям, где она и осталась по сей день.       — Поехали, Марина! — позвали с повозки. — Ещё устать успеешь от этой пестроты.       Марина снова напомнила себе, что её временные товарищи понятия не имели, что это такое: не видеть цвета в принципе. Только урывками, словно подачки хватаешь с хозяйского стола. Мол, хорошо тренировалась убивать, вот тебе, деточка, Заполярная, полюбуйся пару часов.       Повозка катилась неторопливо. Мондстатцы в принципе спешить не любили. У всего своё время, не надо торопить момент, мы же не спешим, почему бы не встать на стоянку на пару часов раньше и не полюбоваться на закат… Марине иногда казалось, что Мондстат был регионом времени, а не свободы, так часто в нём поминали первое и так редко вспоминали про второе.       Хотя с чего бы им про это вспоминать? Последние две тысячи лет никто не пытается отнять у них свободу.       Это Марине были одинаково в новинку как идея свободы, так и идея неторопливых путешествий, когда никто не идёт за тобой по пятам, угрожая стереть в пыль и тебя, и всех, кто с тобой как-то связан.       Страшно не хотелось это признавать, но Капитано, похоже, сдержал данное Марине слово. Торговцы рассказывали, что в Гавани у фатуи целое банковское отделение, чему Марина, однажды обменявшаяся пятью репликами с Панталоне, не особенно удивилась, но местное госуправление, название которого было проще чихнуть, чем выговорить, спуску им не давало и за деятельностью каждого присылаемого в столицу агента следило очень внимательно.       Марина кивала, посмеивалась над незадачливыми банкирами, а сама гнала прочь холодный ужас осознания, как далеко простиралась власть Царицы, и готовилась к встрече с местной разведкой. Торговцам повезло, они были добрые люди с чистыми намерениями, но проверяли-то, скорее всего, не конкретно агентов из Снежной, а просто каждого въезжающего в Гавань. Значит, и их повозку проверят тоже.       Одно радовало: звание экономической гегемонии, которое Лиюэ играючи удерживал последние несколько сотен лет, служило стимулом для местных жителей уметь поддерживать разговор с иностранцами — как туристами, так и деловыми партнёрами, — поэтому общетейватский здесь знали на порядок лучше, чем в Мондстате. Марина выдохнула, услышав на первой стоянке знакомую беглую речь, пусть и с небольшим акцентом. Местный язык и его иероглифику она бы не освоила и за десять лет, случись ей осесть в Лиюэ.       — Завтра будем ночевать в Ваншу, — поделилась с ней Лили, дочка и наследница торговца сыром.       — Это то громадное дерево? — покосилась на неё Марина.       Девушка рассмеялась, но совершенно беззлобно. Марина обижалась на её смех первые пару дней, пока не поняла — или не вспомнила, — что такие люди редко пытаются обидеть своей реакцией. Обижают по-другому.       Возможно, Лили вообще думала, что Марина так крайне остроумно шутит.       — Ага! — Лили поставила рядом с Мариной вкуснейшую похлёбку, развернула между ними тряпицу с порезанным аккуратными, тончайшими дольками сыром. Герберт, наверное, прекрасно видел, как Лили стащила ажно три разных куска для дегустации, но ничего не сказал, однажды застав их за тихой вечерней болтовнёй: Лили объясняла Марине, как делается сыр и почему он получается разный на вкус и консистенцию, демонстрируя чудеса владения родным языком и подбора самых простых слов из ей известных, а Марина в ответ объясняла, как в Снежной засаливают на зиму всё, что можно съесть, и прячут под землю, чтобы не испортилось. — Про него такие легенды ходят. Мол, этот двор вообще построили для местного защитника, не то адепта, не то как-то он по-другому называется, чтобы он мог передохнуть тут, пока несёт дозор. Никто не знает, как его зовут и как он выглядит, папа всю свою жизнь так ездит и ни разу никого не видел. Но вдруг — в честь нашего с тобой первого приезда — мы на него наткнёмся? Как думаешь?       — Может, твой папа много раз его видел, — люди, чья работа заключалась в обеспечении безопасности других людей, могли раствориться в толпе с такой же лёгкостью, с какой могли найти в ней пытающегося сделать то же самое преступника. — Просто не понял. Это же адепт, может, он сидел себе на крыше журавлём. Или белкой. Или… — Марина почесала затылок и съела сыр. — Или даже рыбкой.       — Ну это неинтере-есно, — протянула Лили, но не выдержала, засмеялась, взволнованная и предвкушающая. Чем-то она была похожа на Динку, если бы в жизни Дины не было Зеркального. Они бы точно поладили, две самоуверенные, решительные и изобретательные девушки, но только Лили собиралась прожить долгую и, если не начнётся мировая война, счастливую жизнь, занимаясь близким сердцу семейным делом, а Дина через два года ослепнет — если доживёт, о другом Марина старалась просто не думать, — и останется либо работать с Дотторе, либо будет метаться по всему Тейвату, убивая неугодных.       Несправедливо, как же несправедливо! Дина тоже должна была сидеть сейчас с Мариной, растерянно и неуклюже подбирая слова хоть на каком-то иностранном языке, и слушать про сыры, про молоко и про добродушную рыжую бурёнку, которую Лили воспитала с телячества. И Маша тоже, только она, наверное, сидела бы чуть поодаль, у воды, расчёсывая волосы и внимательно изучая новый ландшафт. А Оля бы сидела за их с Диной спинами, и они бы по очереди повторяли её тихие вопросы чуть-чуть погромче, пока Оля не набралась бы храбрости задавать их сама.       — Марина?.. — Лили осторожно положила ладонь рядом с Марининой, не касаясь, но в её поле зрения. Это она сама придумала, Марина её даже об этом не просила. — Всё хорошо?       — Я вспомнила подругу, — сказала Марина. Моргнув, встряхнула плечами, обхватила руками колени и положила на них подбородок. — Вы бы подружились.       — …Оттуда? Из Снежной?       — Да.       Марина не рассказывала, а торговцы не решались спросить, но Лили точно подозревала, что за Марининой историей переезда стоит что-то посерьёзнее, чем желание устроиться в жизни получше. Подозрение это, должно быть, только усилилось, когда Марина однажды, пока они прогуливались босиком по одному из таких белопесочных островков, услышала, как в кустах что-то хрустнуло, и зашвырнула на звук огненную глыбу, толкнув Лили себе за спину и пустив вокруг них вращаться плюющийся во все стороны искрами огненный цветок, как когда-то пускала водный.       В небо взмыли вспугнутые её истерикой журавли. Девочки проводили их глазами. Потом Марина повесила плечи и заставила себя опустить погасшие ладони, неловко извинилась, уставившись в землю. Лили схватила её за руку и попросила поджечь вынесенное прибоем на берег старое и распухшее от влаги бревно. Ей, мол, показалось, что там сундук — наверняка с сокровищами. Сундука, разумеется, и в помине не было, но они посидели у устроенного Мариной костерка, прижавшись друг к другу плечами, пока его не потушили ветер и вода, набрали этой самой бодряще холодной воды, от которой сводило зубы, и вернулись к остальным.       Иногда, пока вокруг все спали, а Марина, так и не приучившая пока организм к столь долгому периоду ничегонеделания, бездумно пялилась в усеянное странно крупными звёздами небо, она задумывалась, в чём был подвох. В Зеркальном дружить не учили, но у неё, кажется, получалось. Либо Лили была слишком терпеливым и вежливым человеком, чтобы в открытую сказать Марине, что она странная, дурная и дёрганная. Либо ей в принципе было неважно, с кем болтать, лишь бы не сидеть в тишине и не скучать.       С утра, впрочем, эта самая Лили будила её, выплёвывая воду из бурдюка прямо ей в лицо, после чего пускалась бежать по воде, хохоча, как лесная ведьма, и сомнения отступали до следующей наполовину бессонной ночёвки.       Если жизнь… Если жизнь — настоящая, обыкновенная человеческая — должна выглядеть так, то, наверное, Марина с ней справится.       Она уже точно знала, что ни за что, никогда с ней по своей воле не расстанется.       Да, она ещё много раз ошибётся или ляпнет что-то невпопад, но… Возможно, когда-нибудь в будущем, она перестанет в такие моменты втягивать голову в плечи, ожидая окрика, оплеухи или другого наказания.       — Почему она осталась, а ты ушла? — спросила Лили, возвращая Марину в настоящее.       Внутри всё зашлось от боли, Глаз вспыхнул, но вспыхнул он с другой стороны от Лили, поэтому та ничего не заметила. И хорошо.       — Не так-то просто оттуда уйти. У меня получилось. У Дины нет.       — Может, ещё получится. Если, говоришь, мы похожи, то я уверена, что она тоже справится. Просто не так, как ты.       В таком ключе Марина пока не думала. Она склонила к плечу голову и доверчиво моргнула:       — Да… Может быть.       Ещё Лили, как выяснилось, боялась высоты. Пока они поднимались на верхние этажи постоялого двора, она держала Марину за руку так крепко, что побелели костяшки. Марина не возражала и послушно останавливалась подышать и собраться с духом на каждом лестничном пролёте, болтала о какой-то чуши, забывая половину предлогов, когда они поднимались по особенно старым, одряхлевшим и скрипучим ступенькам.       Только у самого входа в причудливое здание, словно выросшее вокруг древесного ствола, Марина вдруг осеклась и выпустила руку Лили сама, оставив её среди остальных торговцев.       Глаз снова предупреждающе вспыхнул. На неё опять кто-то смотрел. Сверлил затылок, настырно и невежливо, будто исподлобья.       Марина завертелась волчком, вокруг своей оси, чувствуя, как с судорожно сжавшихся кулаков посыпались искры. Если что, надо прыгать и спускаться по дереву вручную, уж лазать-то она умела очень хорошо, вещи остались в повозке, забежать, схватить и дать дёру по воде, чтобы собаки-ищейки, если Морозный Комитет привёл их с собой, потеряли след, можно убежать в эти заоблачные горные шпили, туда даже местные ходить опасаются, чтобы адептов этих не злить, Марина их пламенем отгонит, если что — или завербует себе в союзники, они фатуи точно не переносят…       — Всё хорошо? — спросили из-за спины на прохладном мондстатском.       — Да, — так же прохладно ответила Марина, повернувшись к хозяйке — миссис Голдет — профилем.       — Мне кажется, вас что-то беспокоит. Постоялый двор существует для того, чтобы гости могли отдохнуть и телом, и духом. Я могу для вас что-то сделать?       Марина смерила её оценивающим взглядом. Что-то непонятное скрывалось за оболочкой вежливой хозяйки двора, умело разместившей на постоялом дворе целую ватагу голодных торговцев, ещё и не из местных краёв, что-то опасное, но… Вряд ли эта опасность угрожала Марине.       — У вас сейчас гостят фатуи? — спросила она напрямик, потому что в ответ на такие вопросы было очень тяжело убедительно соврать.       Верр Голдет понимающе улыбнулась. Глаза её остались холодными и чем-то напоминающими кошачьи.       — Нет. Поверьте, врагов сюда не пустят. Постоянные гости моего двора очень… ценят свой покой.       — Это хорошо. — Марина зябко обхватила себя руками. Нельзя ведь каждый раз так подпрыгивать и загонять себя тревогой, это никаких нервов не хватит. — Я тоже не собираюсь его нарушать. Я тоже… хочу покоя.       Сверливший затылок взгляд вдруг пропал. Или ослаб настолько, что она перестала его замечать. Потом вернулся, но теперь Марина подозревала, что, обернись она, и ей бы позволили что-то увидеть.       В знак уважения, она не сдвинулась с места.       — Идите спать, — посоветовала Верр Голдет неуловимо смягчившимся голосом. — В Лиюэ пока что царит мир. До Церемонии Сошествия осталась всего неделя. Я надеюсь, вы найдёте на ней то, что ищете.       Марина держалась за это пожелание и за эту надежду. Всю неделю держалась.       Ровно до тех пор, пока они не зашли в Гавань и первый попавшийся им стражник не сообщил, что Рекса Лаписа убили, в городе ведётся расследование, пожалуйста, покажите ваши торговые лицензии и пройдите на досмотр.       — Что? — тупо спросила Марина на чистом снежном, потому что знание языков покинуло её вместе с пониманием происходящего, а Гавань и пришвартованные в доках корабли подозрительно качнулись куда-то вбок, да так сильно, что она краем сознания испугалась, будто вода сейчас выплеснется из моря и накроет красивый алый город с головой, погасив все его причудливые бумажные фонарики, и это будет ещё хуже, чем смерть бога.       — Иностранка? — подозрительно прищурился в ответ стражник.       — Из Снежной? — спросила появившаяся у него из-за спины женщина в совсем другой форме — никаких латных доспехов и длинных чёрных копий, только тёмная ткань, пошитая так, чтобы не издавать ни единого лишнего звука. — Девушка, пройдёмте, пожалуйста.       — Марина? — насторожилась надевавшая по соседству серёжки Лили. — У вас нет оснований для задержания, у Марины поручительство, вы…       — Это не задержание, — ответила женщина, и одновременно с ней заговорила и Марина, тихо и испуганно, вытянув перед собой сжатые в кулаки руки:       — Лили, не надо. Оставь.       Женщина недоумевающе покосилась на её руки, не предпринимая никаких попыток защёлкнуть на них наручники:       — Марина, — повторила она, — это не задержание. Как вы можете быть под подозрением, если вы только что пришли в город, а убийство произошло утром?       — Кто вас знает? — прошипела в ответ Марина, одёрнув рукава куртки.       Ничего серьёзного у неё не спросили: кто, откуда, сколько при себе денег, с какой целью приехала в Гавань, имеет ли активные рабочие контакты с организацией фатуи, а с банком, а с Предвестниками, а с правительством, а с религиозными организациями, а из этих людей вам кто-нибудь знаком, а из этих, а не связывался с вами никто, спасибо, всего доброго, возьмите разрешение на пребывание, если планируете оставаться, обращайтесь в отдел по вопросам миграции, вам выдадут вид на жительство, простите за беспокойство, сами понимаете.       Марина вернулась к знакомым, разумеется, ничего не поняв и постоянно оглядываясь, но разведчики, если это вообще были они, уже потеряли к ней всяческий интерес и теперь такой же пулемётной очередью вопросов допрашивали закутанного в многослойные лёгкие одежды мужчину со светлым тюрбаном на голове.       — Я так понимаю, им не до нас, — заговорщицки прошептала ей на ухо Лили, схватив за руку и оттащив подальше от пропускного пункта, глубже в город. Марину охватили знакомые запахи развернувшегося у воды народного рынка: сильнее всего пахло рыбой, потом — новым, какими-то пряными специями, от которых тянуло чихнуть, — ещё цветами и самую малость каким-то сладким непонятным запахом. — На Церемонию приехала куча народу, им всех надо досмотреть. Фатуи под подозрением, потому что больше некому: только они нарастили своё присутствие в городе и продавили Совет под открытие отделения банка, так сразу и… — она покосилась на далёкую белоснежную террасу, на которой до сих пор толпились люди. — Кошмар какой. Представляю, как Лиюэ сейчас тяжело.       — Я даже не знала, что такое возможно, — на автомате ответила Марина, глядя в пустоту перед ними и иногда цепляясь за складки нарядного платья Лили. — Они разве не бессмертные? Не всесильные?       — Должны быть ровно такие, — угрюмо ответил Герберт, поравнявшись с ними. — Страшные времена творятся, девочки. Очень это нехорошо. Пойдёмте, Симус знает хорошую гостиницу. Марина, от нас далеко не отходи, миллелиты эти разницы между фатуи и гражданскими и в мирное-то время не делают, а сейчас и подавно.       Стражники действительно сомнительно косились на Марину: бледную, высокую, в слишком тёплой для лета одежде, с вещмешком армейского производства и сильным акцентом. Марина не обращала на них внимания.       Она вообще ни на что не обращала внимания. Просто переставляла ноги вслед за теми, кто точно не желал ей вреда, и пыталась судорожно, истерично понять, что ей делать дальше.       В доме не сиделось. Дождавшись, пока все уйдут сплетничать за обедом после долгой дороги, она натянула на голову капюшон и выскользнула на улицу. Вечерело. Проходившие мимо местные встревоженно шептались на своём непонятном текучем языке, боязливо поглядывая на соседей, атмосфера царила тягостная и неспокойная. Если в Мондстате Марина хотя бы могла подслушивать чужие разговоры, то сейчас она только вздрагивала от каждых подозрительно знакомых созвучий да уходила в сторону от наводнивших улицы стражников.       Те всё равно подозрительно на неё косились, словно ожидали второго теракта. Не то чтобы Марина собиралась его устраивать. Она сама не знала, чего собирается устраивать, но точно не теракт. Возможно, свою жизнь.       Или истерику.       Гавань была потрясающе красивая, даже перетянутая открытыми галереями да деревянными мостиками между домами, в которых было очень легко запутаться. Марина поднялась на одну из лестниц, посмотрела на воду. Под последними лучами заходящего солнца грели просоленные бока корабли: громадные, из самых разных регионов, даже знакомая ей механическая баржа, и та пряталась под специально для её металлических деталей сооружённым куполом из старой парусины. Наверное, это была фонтаньская. У Снежной в ближайшее время с торговлей будет очень плохо. А если причастными действительно окажутся фатуи…       Марина не хотела об этом думать. По слухам, в которые она старалась не верить, чтобы не удрать из города, как трусливая крыса, прямиком в дикую жизнь с расхитителями сокровищниц и прочими отбросами общества, банком командовал ещё один Предвестник, которого она, по счастью, не встречала в Заполярной. Его упоминал Пульчинелла, но Марина даже примерно себе не представляла, как Чайлд Тарталья должен выглядеть.       Молодо, наверное.       Хотя Пульчинелла и Пьерро мог обозвать мальчиком.       В конце концов, ноги привели её к северному выходу на террасу, на которой должна была состояться церемония. Проход ожидаемо перегородили, но… труп убрать пока не успели. Марина поднялась повыше, оцарапав в полумраке ладони о камни, и уселась на небольшой полянке, усеянной красивыми светло-голубыми цветами с полупрозрачными лепестками, такими тонкими и нежными, что сквозь них даже траву было видно. Неплохо бы пригласить Лили сюда на пикник, подумалось ей, пока она аккуратно водила кончиками пальцев над лепестками, не решаясь коснуться и загубить своими неуклюжими запачканными пеплом и кровью замёрзшими руками всю эту трепетную красоту. Когда всё уляжется. Если всё уляжется.       Как же много «если» и «возможно» было теперь в Марининой жизни.       Издалека бог казался совсем не таким величественным, каким должен. Он был похож на огромную коричневую змею, только с золотистой гривой и четырьмя когтистыми лапами. Длинный хвост с роскошной пушистой кисточкой безвольно свисал с возвышения, голова была запрокинута, открывая беззащитное светлое горло и светлое же брюхо. Грива была по цвету похожа на ту же самую причудливую светотень, которую отбрасывали деревья, а в самых её краях словно запуталась та же самая нежная дымка, покрывавшая Лиюэ, будто дракон, пролетая, задел её самыми кончиками тяжёлых прядей, и понёс за собой, показать свой любимый город.       Бог Лиюэ не требовал от своей паствы поклонений. Не ждал от них жертв. Он требовал от них только соблюдений условий заключаемых ими контрактов, а в ответ оберегал, чеканил мору и давал советы. Марина бы душу продала, чтобы божество Снежной оказывало своим жителям хоть половину такого же уважения. Как, как могла подняться рука уничтожить столь необычное, древнее и мудрое существо, которое было настолько добрым, насколько мог позволить себе бог?       И почему, вспыхнула горячими углями обессиленная, измученная ярость, которую несло в себе темпераментное пламя, драконий бог, победивший в войне архонтов, не мог предотвратить это чёртово покушение — или хотя бы, разорви Бездна матерей всех причастных, перенести его на грёбаный следующий год?!       Марина стукнула кулаком по земле. Потом ещё раз, и ещё, и ещё, пока на камни не брызнула кровь, а с дрожащих пальцев не посыпались искры. Она колотила руками по равнодушному булыжнику, сама не понимая, кому хочет сделать больно, просто от отчаяния: куда ей теперь?! Ей некуда больше деваться, Рекс Лапис был её последней подсказкой, ей больше не к чему привязаться, у неё теперь только она сама и осталась, и нет хуже ситуации, чем когда у тебя остался только ты сам, потому что с собой надо что-то делать, о себе надо думать, себя надо беречь — и как ей теперь избавиться от Царицы?!       Капля крови сорвалась с её ладони и упала на голубой лепесток. Цветок скорбно склонил голову вниз под этим неподъёмным для себя весом, сразу потеряв всю свою эфемерную безупречность, и Марина уставилась на него, дрожа всем телом, до боли кусая губы и неловко вытирая липкие горячие пальцы об куртку, чтобы не испортить больше ничего, почему она только и делает, что постоянно что-то рушит да портит, что же это всё!..       — Да подери тебя Бездна! — крикнула она на снежном в сторону помершей древней ящерицы, чтобы вытолкнуть из груди хоть часть этой огненной ярости. И, видимо, сходя с ума от поднявшегося во всём теле жара, добавила зачем-то: — Нормальные люди хотя бы за неудобство извиняются! Да чтоб вас всех!..       — Я сердечно прошу прощения, — очень осторожно сказали сзади.       На общетейватском, но на каком-то… Мудрёном. Марина обернулась через плечо.       Стоявший на одну ступеньку ниже её мужчина — такой высокий, что всё равно смотрел на неё, тоже не коротышку, сверху вниз, — вежливо склонил голову. Марина кровавой рукой вытерла лицо от слёз и склонила голову в ответ, потому что если в Мондстате носились со своими историями и вином, то в Лиюэ были повёрнуты на вежливости, это ей ещё Кадышева в голову вбила. Выглядел незнакомец величественно: весь в тёмном, в длинном, расшитом золотом камзоле, с жутковатого вида копьём за спиной, по сравнению с которым копья миллелитов казались просто заострёнными крестьянскими палками, с тронутыми сединой длинными тёмными волосами и такой осанкой, которой позавидовали бы даже самые вышколенные из местных солдат.       И с гео-Глазом. Последнее столкновение Марины с носителем этой стихии прошло, мягко говоря, так себе, поэтому она боязливо попятилась.       Мужчина успокаивающе улыбнулся. У него были очень странного цвета глаза, Марина сначала сравнила их с гривой бога, потом подумала, что это, наверное, богохульство, да и ни к чему тревожить мёртвых, перебрала в голове всё, что тоже было янтарное, глубокое и тёплое, ни к чему не пришла и чуть всё не прослушала.       — Я не хотел вас напугать, — он примирительно поднял ладони, огромные, в перчатках. Наверное, он был даже выше Бори. Голос у него был низкий и грудной, с лёгкой хрипотцой, которая обычно выдавала курильщиков, но не тех, которые курят дешёвый табак и вечно дохают по-волчьи каждую зиму, а тех, от которых вечно пахнет пряным табаком и которых без лишних вопросов пропустят в любой богатый дом в Заполярной. — У вас что-то случилось?       — Да много чего. Вот, красивый цветок загубила, — опасаясь снова размахивать кровоточащей ладонью, Марина опустила взгляд на местную разновидность лилии, поникшую аж до земли. — Я его не хотела губить, правда. Просто… — она неловко показала незнакомцу ладонь, чувствуя, что вот-вот опять заплачет. — Не увидела, что у меня… кровь тут. Руку разбила. Руки.       В причудливых глазах отразилось почти зеркальное её собственному горе. Мужчина молча достал из кармана шёлковый и, скорее всего, жутко дорогой платок и протянул ей.       — Ничего страшного. Эти цветы ко многому приспособились. Вот увидите, и этот тоже справится. Возьмите, — настойчиво сказал он, когда Марина не решилась тронуться с места, глядя на неё мягко и понимающе. Тогда Марина сдалась, взяла мягкую, гладкую ткань и, как могла, вытерла ею разбитые костяшки, стёрла с запястий кровь. — Хотя бы так. Моя стихия лечить не умеет, только защищать. Может, я могу вам чем-то помочь?       — Мне вот он должен был помочь, — Марина небрежно указала подбородком в сторону мёртвого дракона. — Не сложилось.       — С проблемой?       — С контрактом, — ответила Марина. — Или, наверное, с расторжением оного.       — Моя работа глубоко и неразрывно связана с контрактами, как с заключением, так и с расторжением, — заметил мужчина, не отводя от неё внимательного, тёплого взгляда. — Расскажите.       Как мёд. Как мёд у него были глаза.       Только из-за этой ассоциации Марина вздохнула, надув щёки и задержав воздух, а потом медленно выдохнула. И сдалась.       — Вы знаете, это будет приблизительно восьмой по счёту странный, тяжёлый и неприятный разговор за последний месяц. Не держите зла, когда я опять расплачусь.       — Ни в коем случае, — мужчина галантно предложил ей руку, помогая спуститься с камня, осторожно расположив пальцы так, чтобы не задеть глубокие царапины. Руки у него были горячие, как у неё самой после пламени. — Могу я узнать ваше имя?       Скажи ей такое кто угодно ещё, Марина бы фыркнула с обидной насмешкой: мы не на балу и не на приёме, что за церемонности. Но у незнакомца получилось очень органично. Он и в правду как будто из романа графа Длинного появился.       — Марина. — Мужчина кивнул, будто ждал этого ответа. — …Вы точно не из фатуи?       — Ни в коем случае, нет! — он засмеялся бархатным, тёплым смехом, который отчего-то тоже тянуло назвать медовым. — Меня зовут Чжонли. Со Снежной я заключаю сделки, а не работаю. Сейчас разберёмся и с вашей. Скажите, вы ужинали? Здесь неподалёку есть очень неплохой ресторан.       — Ресторан?..       — На голодный желудок такие дела не решаются, — пояснил Чжонли и предложил ей локоть. Сработали вбитые в голову уроки этикета, Марина послушно положила руку на сгиб его руки — и тут же застыла: у неё же кровь, вдруг испачкает?.. — Всё хорошо. Ну что, вы готовы? Я угощаю.