Книжка с картинками

      Горшок с бегонией с грохотом падает на пол, пугая мужчин на кухне. Сонхва тихо ойкает себе под нос и немного расстроенно рассматривает земляные узоры под ногами, откладывая пластмассовый совочек и упираясь руками в побаливающие от долгого стояния бока.              — Ты в порядке? — спрашивает Хонджун, поднимаясь с насиженного места и снимая очки. — Не ушибся?              Писатель не произносит ни слова, просто медленно качает головой и шумно вздыхает, прикидывая путь от кухни до кладовой, в которой стояли метла с пылесосом. Землю придется убирать не только со стола и кухонного пола, но и с пола коридора, ведь Хонджун уже умудрился наступить своими тапками в грязь, которую разнесет по всему дому.              — Я принесу метлу…              — Стоять! — Сонхва хватает зашевелившегося Хонджуна за ворот домашней рубашки, не позволяя покинуть кухню. — Тапки снимаем и перешагиваем сразу в коридор. Сядь спокойно в зале и не высовывайся, пока не разрешу. Ты за пятнадцать лет кисти на место убирать не научился, а тут помочь собрался. Да двадцать раз.              Хонджун не может сдержать улыбки и тихого смеха. Пятнадцать лет прозвучало как приговор, но в то же время мгновенно разожгло что-то в его груди. Подумать только, пятнадцать лет…              — Вот именно, Сонхва. Пятнадцать лет прошло, а ты все еще как сумасшедший разводишь эти бегонии. Их дома больше, чем пыли.              Писатель на секунду прикрывает глаза, пропуская замечание мимо ушей. Медленно меняет позу, скрещивая руки на груди, и с намеком смотрит на чужие тапочки. Хонджун не хочет уходить с кухни, пропахшей землей и травяным чаем, который они пили до того, как писателю приспичило пересадить молодые бегонии в горшки побольше. Ему здесь комфортно, как и в любом месте, где есть Сонхва или любой намек на него. Но какая-то его часть никак не может ослушаться и заставляет его выполнять все, что ему скажут, а потому Ким неаккуратно сбрасывает тапок с правой ноги и одним широким шагом оказывается частично в коридоре, застывая в такой позе. Сонхва на это мягко улыбается, протягивая руку, помогая сбросить второй тапок и перешагнуть землю.              Хонджун неизбежно засматривается на улыбающегося мужчину. Годы сказались на них по-разному, и пока художник сетовал на подпортившееся из-за его образа жизни в молодости здоровье, пытаясь не развалиться раньше времени, Сонхва, казалось, лишь хорошел.              — Отряхни их над ванной, если на улицу лень выходить, — Пак впихивает тапки в чужие руки и наклоняется за упавшим горшком. — И не забудь принести метлу.              Ким делает все, как ему велено, и уходит в гостиную, где устраивается на стареньком разноцветном диване с ноутбуком, загружая очередное видео-обучалку по рисованию на свой аккаунт. Тихое щелканье клавиатуры сливается с таким же тихим голосом Пака, напевающим себе под нос какой-то новый хит из мира корейского попа, идеально подходящий, по его мнению, под уборку и готовку.              

***

                    Три года назад, едва Сонхва исполнилось тридцать восемь, его мама кухонной тряпкой погнала их с Хонджуном из квартиры, завещав им свой частный домик недалеко от города. Ссылаясь на неспособность приглядывать одной за всеми клумбами, она переехала в провинцию к своей подруге, «такой же одинокой старушке, как и я», — добавляла она, собирая вещи.              Так они и оказались в загородном домике, медленно обустраивая его под себя, заменяя некоторую мебель и, конечно же, размножая бесконечные растения не только вокруг дома, но и внутри.              За пятнадцать лет изменилось многое. Воздух в городе стал грязнее, шум за окном — громче.              Ёсан и Чонхо уехали заграницу, сыграв небольшую свадьбу на Тайване, на которую пригласили только свои семьи и друзей. Помнится, Минги тогда не смог приехать в силу забитого расписания, ведь чем больше конфет и карамелек было произведено, тем больше плачущих от страха детей к нему приводили лечить зубы.              Сан и Уён, несмотря на двухлетний перерыв в отношениях, до сих пор оставались вместе, что сильно удивляет окружающих. За пятнадцать лет они поругались пятнадцать тысяч раз, один из которых, в свое время, и привел к разрыву. Впрочем, судьба никогда не планировала их разлучать, а потому парни быстро сошлись заново, признавая, что не могут жить друг без друга и бесконечных, порой пустяковых и глупых, ссор.              Минги и Юнхо расстались еще лет семь назад, но остались хорошими друзьями. Сонхва сперва, как и все, верил, что у них все хорошо после расставания, но это было не совсем так. Они с Юнхо тогда созванивались едва ли не каждый день, поэтому писатель знал лучше всех, что его друг до сих пор любит Минги, и именно поэтому согласился остаться друзьями. Минги не хотел терять его, но прежних чувств уже не испытывал, а позже и вовсе нашел себе нового парня, коллегу по работе. Высокий красавчик представился им как Гонхи и, на самом деле, оказался замечательным, из-за чего быстро был принят в компанию. Юнхо искренне радовался за друга, но раз в неделю все равно приезжал к старшим, чтобы безмолвно занять диван в гостиной и медленно опустить голову на плечо Сонхва. Семь лет он неизменно остается один, теперь, правда, уже смирившись со всем и искренне поддерживая дружеские отношения с Минги и Гонхи.              Ну, вернее, не совсем один. Хонджун посоветовал ему завести собаку, так что теперь он счастливый отец одного непоседливого золотистого ретривера, так что скучать ему не приходится.              Сонхва очень любит за чашкой травяного чая делиться с пустотой судьбами своих друзей, в конце добавляя, что только у них с Хонджуном все стабильно и, как ему кажется, словно бы застыло на месте. Художник никогда не говорит вслух, но где-то в своей голове произносит, что это к лучшему.              И ведь действительно, к лучшему.              

***

                    Когда Сонхва заканчивает уборку на кухне, он с минуту любуется пересаженной бегонией, легко ей улыбаясь. Листья в новом, более высоком горшке теперь аккуратно свисают вниз на своих толстых, будто бы пушистых стеблях, что делает растение визуально гуще и ярче. Сонхва кивает сам себе, хватает горшок и тихо направляется в гостиную, чтобы распушившаяся бегония заняла свое место на деревянном стеллаже, радуя глаз.       — Она стала куда прекраснее, верно? — поворачивая растение листьями к свету спрашивает Сонхва у сидящего на диване Хонджуна, тем самым прося его полюбоваться проделанной работой.       — Все, чего ты касаешься, становится прекраснее, — искренне отвечает Ким, любуясь, правда, совсем не бегонией. Он едва слышно хлопает ладонью по дивану рядом с собой и терпеливо ждёт, пока Сонхва сделает пару шагов спиной, все ещё рассматривая свои растения, а затем медленно развернется, чуть-чуть сгорбится и лениво прошаркает к дивану, опускаясь на него со скрипом в коленях.       — Ты это слышал? Нет, ну ты это слышал?       — Что именно?       — Господи, я такой старый!       Хонджун сжимает губы в тонкую полоску, чтобы не рассмеяться. Подумать только, Сонхва старый. Невероятно.       — Ты не старый…       — Нет, Ким Хонджун. Старый. Мы оба старые. Стареем вместе, дряхлеем вместе, становимся ниже… Проверь-ка, может у меня уже и волосы седые пошли!       Сонхва резво заваливается на бок и устраивается головой на чужих коленях, подставляя свои отросшие, вьющиеся волосы, давно вернувшиеся к родному темному цвету. И Хонджун честно перебирает мягкие локоны, медленно пропуская их сквозь пальцы. Массирует кожу головы, пробегается костяшками по вискам.       Ни намека на седину. На секунду в сознании появляется жаль, потому что седой Сонхва — все ещё самый прекрасный Сонхва.       — Ой, кажется… — решает пошутить он над писателем, специально подольше задерживаясь на одном месте, слегка натягивая одну прядку волос пальцами.       — Только не говори мне… — Сонхва хватает Хонджуна за руку, фиксируя ее, и пытается повернуть голову так, чтобы увидеть собственные волосы, но Хонджун разжимает пальцы, и прядь волос сливается с остальными. — Верни! Его надо вырвать!       — Я пошутил, — мягко улыбается Хонджун, перехватывая ладонь любимого. Он ждёт, пока Сонхва повернется с нему лицом, все ещё лёжа на его коленях, а затем целует его руку, всматриваясь в любимое лицо.       Сонхва немного хмурится после его шутки. Морщинки на лбу в такие моменты становятся чуть более отчётливыми, добавляя ему годы. Но Хонджун так сильно это любит, что невольно начинает широко улыбаться, вызывая на лице Пака сперва удивление, а затем мягкое спокойствие. Он начинает улыбаться в ответ, не так широко, но все так же ярко, как и пятнадцать лет назад.       Хонджун цепляется взглядом за появившиеся морщины вокруг глаз. С годами они становятся глубже, напоминая ему, что Сонхва все ещё дышит, все ещё жив, все ещё здесь, все ещё рядом. Поэтому с каждым годом, кажется, Хонджун любит его все больше и больше, словно нет этому чувству никакого предела. Ещё немного, и разорвет изнутри.       И художник совсем не против.       Медленно наклонившись вниз, Ким мягко касается губами сперва лба, затем едва заметной горбинки носа. Как слабый ветерок касается их тел вечерними посиделками на веранде, так и он нежно мажет лёгким поцелуем по каждой щеке, и дальше вниз, к уголку рта, там, где тоже появились морщины, более заметные из-за улыбки.       Губы соединяются в теплом поцелуе.       — Вечером обязательно побрейся, — шепчет Сонхва в поцелуй, горячим дыханием опаляя тонкую кожу. — Щекотно.       Хонджун может лишь согласно кивнуть.              

***

                    Тело Сонхва похоже на печь, когда летним утром, едва роса успевает испариться под палящими солнечными лучами, Хонджун скидывает с себя тонкое одеяло, но тут же прижимается к возлюбленному, закидывая конечности прямо как в свои двадцать с лишним. Ему жарко, действительно жарко, но он не отодвигается ни на миллиметр, убеждая себя, что ему тепло. Однако Сонхва, нагретый своим, чуть более плотным одеялом, тепло чужого тела чувствует мгновенно, а потому тяжело вздыхает с еще закрытыми глазами, пытаясь отодвинуться. Простыни под ними шуршат, пижамные кофты перекручиваются, впиваясь в бока, а тонкий луч солнца, пробившийся сквозь неплотно задернутые — все еще безумно толстые и светонепроницаемые — шторы, мажет по лицам. Широкая кровать, стареющая вместе с тетушкой Пак, а сейчас и вместе с мужчинами, тихо поскрипывает и пошатывается, стукаясь изголовьем о стену.              — Прекрати прижиматься, жарко.              — Нам надо купить новую кровать.              Они произносят это одновременно, их голоса одинаково хриплые и низкие после сна. Хонджун на это тихо посмеивается, все-таки слегка отодвигаясь и переворачиваясь на спину, а Сонхва локтем тычет ему в бок, намеренно сильно.              — Нет, — немного обиженно шепчет Пак, разворачиваясь в другую сторону. — Нормальная кровать, они все скрипят.              Хонджун согласно кивает и хмыкает. Его всегда умиляла привязанность Сонхва к различному неодушевленному, будь то книга или старая, погрызанная собакой Юнхо ручка. Особенно резко эта привязанность проявлялась в отношении вещей, принадлежавших его матери, именно поэтому большая часть мебели в доме после их переезда не заменилась. Все так же диван, стеллажи, кровать, деревянные шкафы и комоды наполняют дом, поскрипывают и стареют, получая нежные поглаживания по своим неровным бокам каждый раз, когда Сонхва стирает с них пыль.              Привстав на локте, Хонджун дарит Сонхва легкий поцелуй в щеку, а затем падает обратно, заворачивается в свое одеяло и прячет голову под подушкой, не намереваясь вставать как минимум до обеда. Пак снова тяжело вздыхает, потягивается и с кряхтением поднимается. Несколько позвонков громко хрустят, колени издают скрип вместе с каркасом кровати. Каждое утро у них звучит одинаково.              Очки находятся, как и всегда, на табурете, стоящем рядом с кроватью и, очевидно, заменяющем тумбочку.              Сонхва подходит к старому CD-проигрывателю, стоящему на комоде. Вынимая диск с альбомом Сары Брайтман «La Luna», который они всегда ставят ночью на фон, он на секунду задумывается, сколько же ему лет, если еще его мама любила слушать Hijo De La Luna во время готовки. В памяти всплывает картинка на родном сиди боксе, плохо пропечатанная и нечеткая, светло-голубая, кажется. Память не позволяет вспомнить картинку в точности. К сожалению, тот сидибокс не сохранился, поэтому Сонхва аккуратно кладет диск в купленный, прозрачный.              Уже выходя из комнаты, он слышит намеренно преувеличенное сопение. Улыбнувшись с закатанными глазами, Пак подходит к кровати, чтобы приподнять подушку и чмокнуть жмурящегося Хонджуна в лоб.              — Спи, — говорит старший, возвращая подушку на место и в два шага оказываясь у двери. — Я буду в саду.              Он слышит утвердительное мычание и новый шорох простыни и одеяла. Хонджун мгновенно проваливается в крепкий сон, Сонхва знает точно.              Во дворе дома пахнет землей, бархатцами и сладостью распустившихся пионов у их соседки. Вдохнув поглубже, чтобы смесь ароматов наполнила легкие полностью, Сонхва натягивает на макушку мамину шляпу в цветочек, хватает ведро с инструментами и перчатками и резво шагает к лицевой стороне дома, где пышные кустики разных цветов тянутся к солнечным лучам. Как и пристроившиеся к ним сорняки, которые Пак намерен вырвать с корнем.              

***

             Волосы Сонхва медленно отрастали, все больше завиваясь на кончиках. Торча из-под шляпы, они напоминали Хонджуну щупальца медузы. Ему так нравилось представлять, как смешно бы они расплывались по водной глади, что он уже несколько минут стоял и пялился на сгорбившегося над клумбами Сонхва, активно дергающего траву.              — Ты во мне дырку прожжешь сейчас, — громко произносит Сонхва, поворачиваясь лицом к Хонджуну, попутно стирая пот со лба и поправляя сползшие очки. — Лучше сделай нам кофе и разогрей вчерашние блинчики.              Хонджун не сразу понимает, что ему говорят. Он все еще нечитаемым взглядом рассматривает возлюбленного, словно видит впервые.              Такой красивый.              Пак Сонхва безумно красивый.              Дернувшись от прилетевшего в него сорняка, Ким несколько раз моргает. На автомате кивает, ведь годы совместной жизни приучили сперва соглашаться, а уже потом осознавать, с чем и на что, разворачивается и возвращается в дом, только на пороге до конца понимая, что ему сказали и что нужно сделать.              Разогреть кофе, налить блины.              Спустя десять минут на столе стоят две кружки с дымящимся кофе, одна тарелка с едва теплыми блинами и ваза с подсолнухами. С ее толстого стекла стекают несколько капель воды, оставляя тонкие мокрые дорожки и впитываясь в белую тканевую скатерть.              Сонхва насухо вытирает отмытые от грязи руки о кухонное полотенце и любуется простеньким желтым букетом, который он только что сделал.              — Это садовые подсолнухи, не пытайся найти там семечки, — смеется он с Хонджуна, внимательно рассматривающего цветы перед ним.              — Да не семечки… — художник хмурится, приглядываясь внимательнее. Резко дергается вперед и прижимает палец к стеблю одного из цветков. — Муравей.              Он хватает маленького муравья и выбрасывает в открытое окно, приподняв тонкую шторку. Еще раз внимательно осматривает букет и только потом пододвигает вазу ближе к окну, чтобы она не занимала так много места на столе.              Сонхва занимает место напротив, подобно Хонджуну подгибая одну ногу к груди, устраивая пятку на краю стула. Прядь его длинных волос выбивается из-за ушей и едва не попадает в поднесенную ко рту кружку с кофе. Хонджун наклоняется вперед и заправляет выбившийся локон обратно, намеренно подольше задерживаясь пальцами у уха.              — Съездим сегодня в город? Мне надо забрать заказанные книги и краски.              Сонхва согласно кивает, делая большой глоток крепкого кофе. Он стал чертовски от него зависим (потому что энергетики пришлось чем-то заменить), испытывая головные боли каждый раз, когда не пил кофе хотя бы сутки. Его облегченный выдох заставляет горячий пар покрыть стекла очков.              — Еще в цветочный, нужно купить землю… — вслух размышляет он, параллельно оглядывая полки кухни, оценивая наличие продуктов.              — У нас за дверью квадратные метры земли…              — Это другое, дорогой.              — Я никогда вас не пойму, — Хонджун выставляет руку перед собой и прикрывает глаза в безмолвном поражении. — Садовники…              Сонхва улыбается в кружку, залпом допивает кофе и, оставив грязную посуду на Хонджуна (пусть только попробует не помыть), отправляется собираться.              Да, город с каждым разом становится все громче и ярче. Кажется, ещё месяц назад здесь не было этой огромной светящейся рекламы и вот, теперь она освещает половину улицы и режет глаза, мелькая яркими кадрами, наверняка вызывая приступы у проходящих мимо эпилептиков. Сонхва от нее быстро отворачивается, предпочитая спокойный профиль художника, аккуратно ведущего машину по оживлённой дороге. Их окна, несмотря на вечернюю духоту, плотно закрыты, чтобы меньше окружающего шума давило на их привыкшие к загородной тишине уши.       Сонхва слышит, как сливаются в единый звучный хаос рев мотора, скрип чьих-то шин, долгие и громкие гудки торопящихся водителей, пиликанье светофоров. Даже приглушённо, все это словно сжимает голову со всех сторон, из-за чего кажется, будто черепная коробка медленно плющит мозг. Хонджун видит хмурое и недовольное лицо возлюбленного и спешит сделать музыку в машине громче, надеясь, что это поможет.       На самом деле попсовые песни лишь сливаются с общим шумом, делая хуже, но Пак об этом не говорит. Зачем-то благодарно кивает и прислоняет начинающую болеть голову к стеклу, прикрывая глаза.       — Сначала в художественный, потом в книжный, — вслух перечисляет Хонджун, привлекая к себе внимание. — Нужно что-то купить из продуктов? Или вещей? Книжный как раз в торговом центре, можем заскочить куда-нибудь…       — Я хочу карамельный баббл кофе с сырной шапкой, — Сонхва оживляется и выпрямляется на сидении. — И картошку фри. Я так давно не ел картошку фри…       — Все будет, дорогой, — даже не стараясь спрятать широкую улыбку, Ким набирает скорость, как только загорается зелёный для водителей. Чем быстрее он заберёт краски, тем быстрее они окажутся в торговом центре, и он сможет порадовать любимого. Это единственная мысль, оставшаяся у него в голове.

***

      Торговый центр оказывается ещё более шумным. Отовсюду играет музыка, громкие голоса и смех переплетаются в воздухе, заполняя все пространство, не оставляя ни миллиметра тишины. Хонджун берет Сонхва за руку, сухую и теплую, в отличие от его вспотевшей и горячей. Тащит за собой в книжный, на ходу открывая приложение с qr-кодом. Работница встречает их с улыбкой, и как только двери отдела съезжаются обратно, плотно закрываясь и отделяя их от всего остального мира, становится по-настоящему тихо.              Эта удивительная магия книжных магазинов, в которых, словно в библиотеках, всегда тихо и комфортно, даже если вокруг царит полный хаос.       — Ваши книги, — негромко сообщает работница, вернувшаяся с двумя фирменными пакетами, полными книг. Ее руки заметно напряглись, а кончики пальцев, передавленные ручками, побелели. — Читайте с удовольствием и не забывайте…       Ким подходит к ней, не дожидаясь, пока она дойдет обратно до кассы, и забирает свои пакеты.       — Спасибо, — выдыхает девушка, встряхивая руками. — И не забывайте оставлять рецензии и отзывы к книгам на нашем официальном сайте. Хорошего вечера! — заканчивает она на автомате и возвращается за кассу, уже готовая встречать новых посетителей.       Хонджун тихо ее благодарит, уклоняется от тянущегося к одному пакету Сонхва и быстро выходит из книжного отдела, зная, что старший пожелает хорошего вечера девушке за них двоих.       — Давай так, — Ким резко начинает говорить, когда писатель подходит к нему с явным намерением отчитать. — Я отнесу книги в машину, а ты пока поднимешься на фуд-корт и сделаешь заказы. Здесь поедим или до дома доедем?       — Конечно дома, — Сонхва быстро переключается, уже забывая все, что хотел сказать ранее. — Тебе тоже картошку фри?       Дождавшись лёгкого кивка, Сонхва быстро разворачивается и едва ли не бежит к эскалатору, уже не успевая заметить, как Хонджун кое-как перекладывает пакеты в одну руку и с волнением отвечает на поступивший ему звонок.       

***

             — Почему так долго?              Сонхва сходит с эскалатора с двумя стаканчиками в подставке и фирменным пакетом, полным картошки фри и различных соусов. Он смотрит на подбежавшего к нему Хонджуна, что-то быстро и немного нервно спрятавшего в карман.              — Куда-то еще ходил?              Художник отводит взгляд и забирает стаканчики с баббл кофе из его рук, видимо сочиняя оправдание.              Очевидно, Пак Сонхва слишком долго живет с этим человеком, любит этого человека, чтобы не выучить все его привычки и особенности. Даже будь слепым и глухим, он бы заметил малейшее изменение в его поведении.              — Пытался посмотреть по карте здания, есть ли здесь цветочный, — быстро выпаливает Ким, оглядываясь вокруг. — Ты же хотел купить землю…              — Ну и как? Нашел? — Сонхва видит потерянное лицо мужчины и тихо выдыхает. — Расслабься. Садовый отдел на втором этаже. Держи-ка, — он впихивает пакет с едой в свободную руку Кима и разворачивается. — Быстро сбегаю туда, а ты пока машину заводи. Дома поговорим.              Хонджун за его спиной обреченно хмурится и поджимает губы в очередном за сегодня поражении. Нет ничего страшнее в этом мире, чем «дома поговорим», слетевшее с уст его возлюбленного.              Даже Кракен от такого наверняка забился бы в какую-нибудь расщелину, трясясь от страха.              Неплохая идея для картины, кстати…              Уже в машине, поставив напитки и картошку на пока пустующее пассажирское кресло, Хонджун что-то вытаскивает из кармана и прячет в бардачок. Оглядывается, всматривается в выходящих из торгового центра людей и только когда видит, как перед Сонхва медленно открываются автоматические двери и он, перекладывая пакет с упаковкой земли в другую руку, безмятежно плетется к машине, Ким может расслабленно выдохнуть и опустить напряженные плечи.              — Я больше никогда не смогу так долго находиться в городе, — жалуется старший, закидывая землю на заднее сидение. — Моя голова взорвется, если я как можно скорее не окажусь дома, попивая мой баббл кофе с картошкой фри и сырным соусом под трукрайм подкаст.              — Что угодно, только не резня, маньяки и кровь, пожалуйста… — Хонджун искренне стонет от отчаяния, выруливая с парковки. — Давай лучше посмотрим…              — Пиратов, — продолжает за него Сонхва, закатывая глаза с улыбкой. — Конечно, давай их. Только чтобы без пародирований, я и так знаю, что ты выучил все диалоги наизусть.              — По рукам!              — И все же, поговорим в машине, — вдруг начинает писатель через двадцать минут. — Что ты нервный такой? Что прячешь?              — У Уёна день рождения через три дня, — уже спокойно и явно подготовленно объясняет художник, заставляя Сонхва ухмыльнуться. — Так что я забирал его подарок.              Выкрутился, молодец.              На светофоре он лезет едва дрожащей рукой в карман и вытаскивает картонную черную коробочку, аккуратно тряся ей в воздухе. Светофор сменяется на зеленый и он легко ее кидает на колени старшего, трогаясь с места.              — Это серьги, сделанные на заказ, — поясняет, размахивая одной рукой перед собой, пока Сонхва пытается незанятой стаканчиками рукой открыть крышку. — Я разругался с тремя мастерами в разных салонах, и только четвертый сделал все идеально с первого раза. Настоящий мастер.              Сонхва аккуратно открывает коробочку, чтобы не повредить ее. В бархатистое наполнение воткнуты две небольшие серебряные сережки в форме кактусов. Вместо острых шипов они были украшены маленькими черными камушками, выпирающими острой частью наружу. Они поблескивали на свету, давая зеленый и фиолетовый отливы.              — Красивые…              — Слава Ктулху! — внезапно выпаливает художник, на радостях ударяя ладонью руль. — Если тебе понравилось, то и Уёну понравится. С тебя кактус, ладно? Ты же знаешь, я не разбираюсь…              Сонхва медленно закрывает коробочку и нежно улыбается.              — Угу, найду самый красивый.              Уён хоть и повзрослел, сильно изменившись внешне, но улыбка его совсем не поменялась. Все та же радостная, юношеская, с оттенком ребячества.              Даже если пройдет еще десять, двадцать, тридцать лет, Сонхва уверен, его улыбка не померкнет. И все так же сильно будет радовать его старое сердце.       

***

             — Ты включаешь фильм, я перекладываю еду в нормальные тарелки, — командует писатель по приезде, подбирая откуда-то выпавший красный карандаш, ярким пятном валяющийся на полу гостиной. — Только попробуй не сложить одежду.              Хонджун, уже успевший скомкать свою рубашку, тут же ее расправляет, складывая шов к шву.              Сырный соус кончается раньше картошки фри. К середине второго фильма кончается и кофе. Сонхва отбирает полупустой стакан у Хонджуна, доедая за него шарики тапиока. Хонджун всегда жаловался, что от них болит живот, в то время как Сонхва их обожал. К концу второго фильма художник все же начинает полушепотом произносить реплики героев, получая за это по плечу, на котором удобно успел устроиться старший.              На самом деле этот вечер практически не отличался от любого другого. Они всегда ужинали вместе, сидели на диване, прижавшись друг к другу, и смотрели что-нибудь до позднего вечера. Но даже спустя пятнадцать лет им это совсем не надоело. Они успевали отдыхать друг от друга во время работы, когда каждый знал, что это их личное время.              — Я подарю Уёну эхиноцереус, который стоит на третьей полке, — внезапно говорит Сонхва щурясь в полумрак.              — Рейвена? Ты же так долго его искал, — Хонджун находит взглядом кактус с распустившимися недавно фиолетовыми цветами. На торчащей из земли пластмассовой бирке виднеется имя, данное писателем, и название самого вида растения.              — Ну и что? Он идеально подходит. К тому же, однажды я уже отдал ему свой единственный кактус.              — Для Уёна тебе вообще ничего не жалко! А я уже неделю жду обещанный тобой карри…              — Будет тебе карри, — прикрыв от усталости глаза, Сонхва кладет голову на плечо художника. — Завтра сделаю. Поострее?              Хонджун тут же успокоился и расслабился. Тихо угукнув, он нашел пульт, останавливая третий фильм где-то на середине.              — Пора спать.              Оставив легкий поцелуй на макушке писателя, Хонджун поднимается, убирая со столика посуду и пластиковые стаканы.              Телевизор и приставка через пять минут выключаются от бездействия. Гостиная погружается в темноту. В спальной комнате Сонхва щелкает выключателем старенького торшера и падает в родные объятия.       

***

             День рождения Уёна наступает безумно быстро. Создается ощущение, что Чон умеет управлять временем, ускоряя его, чтобы приблизить праздник. И дело совсем не в том, что ему нравится само событие.              Сан встречает гостей один. Растрепанный, в домашней одежде, он здоровается и сразу извиняется, своей огромной спиной прикрывая бегающего из одного угла в другой Уёна.              — Из-за работы мы немного не уложились к вашему приходу, — поясняет он, помогая друзьям найти место для обуви на их небольшой подставке.              — Уйди с дороги, — Сонхва проскальзывает мимо загораживающего проход Сана, закатывает рукава легкой кофты и находит Уёна на кухне, пытающегося успеть протереть от пыли стаканы. — Вот он, именинник. Кыш отсюда, займись гостями, дай папе Сонхва помочь.              — Хён! — Уён кидает тряпку и несется в объятия писателя, будто ему не тридцать с лишним, а тринадцать с небольшим. — Я так скучал!              — И я по тебе, — улыбается Сонхва, поглаживая друга по спине. — Все-все, давай, иди к остальным. Я тут закончу. Это твой праздник.              Уён едва не плачет, отлипая от старшего. Он долго смотрит в его добрые глаза, а затем убегает в гостиную, здороваясь с друзьями, сто лет его не навещавшими.              В честь такого возвращаются и Ёсан с Чонхо, прямо из аэропорта приехав к Уёну. Кинув два рюкзака и дорожную сумку прямо на пороге, они принимаются со всеми обниматься, жалуясь на безумный голод после долгого перелета.              Все просто закидывают Уёна подарками, забивая на словесные поздравления. Хором желают счастья и здоровья и только потом садятся за стол, чтобы быстро набить животы безумно вкусной домашней стряпней. Параллельно они начинают жаловаться на свою нелегкую занятую жизнь, делиться историями, смешными и не очень, показывать фотографии, которые уже сто раз кидали в общий чат. К концу вечера все внезапно начинают разбираться в политике, моде и последних новостях из мира звезд, обсуждая все подряд. То ли возраст превратил их в типичных аджосси, то ли алкоголь. Но никто не жаловался. Пока они могли болтать друг с другом, просто сидеть рядом и вспоминать былое, они были счастливы.              Даже когда Минги делился историями из их с Гонхи совместной жизни, никто не напрягался. Все давно привыкли. Даже Юнхо больше не смотрел потерянно на Сонхва, он просто улыбался и слушал, в душе радуясь, что Минги счастлив.              К концу вечера, когда алкоголь немного выветрился, а еда закончилась, каждый принял участие в уборке, не бросая друзей. Танцевать и играть сил уже не осталось, поэтому все начали расходиться, перед уходом обещая не забывать посещать кафе Уёна, чтобы, конечно же, оставить там как можно больше денег.              — Это вложение в развитие, — говорит Чон им вслед, представляя, как завтра снова откроет дверь кафе и перевернет табличку, демонстрируя прохожим крупное «Открыто».              Иметь свое кафе тяжело, но приятно.              Сонхва и Хонджун уходят последними. Они не пили, предпочитая вливать в себя сладкий сок, кажется, с вишней и мятой. Хонджун был за рулем, а Сонхва просто боялся за свою старую голову.              Долго прообнимавшись, они все же расстались, напоследок слезно умоляя Сана и Уёна ссориться поменьше.              — Так и быть, — хором говорят мужчины, мысленно додумав «постараемся».              Хонджун ведет слишком быстро. Пустые пригородные дороги поздним вечером так и кричат «Привысь скорость, путник!». И кто такой этот Ким Хонджун, чтобы им отказать.              — У тебя есть какие-то планы на завтра? — внезапно спрашивает писатель.              — Нет, вроде. А что?              — Значит поможешь мне сейчас пересадить монстеру в горшок побольше, — Сонхва кивает сам себе, игнорируя светящееся на приборной панели «23:08».       Ну вот приспичило ему. Вдохновение снизошло. Руки чешутся, хочется в земле покопаться.              — Хорошо, — быстро соглашается Хонджун, удивив этим Пака. Ну, а что, завтра действительно нет никаких дел, а значит можно лечь попозже. — Только монстеру?              — Только монстеру, — кивает старший. — И одну бегонию, да. Все.              И спустя минуту добавляет:              — И алоказию.              — Сонхва…              — Все-все, только их, обещаю. Это быстро.              Хонджун так не думает. Но и сказать ничего против не может. Сделав последний поворот, он отсчитывает секунды до парковки возле их дома. Секунды до чего-то важного.              Конечно, монстера, бегония и алоказия очень важны.       

***

             — Вот так подержи, пожалуйста. Только сильно не дави! — земля, кажется, была повсюду. И земля, и вермикулит, и керамзит. Хонджун думает, что убираться они будут до самого утра.              Придерживая стебли монстеры в вертикальном положении, пока Сонхва засыпает корни, Хонджун пытался скрыть дрожь. Он так сильно волновался, что едва не краснел, пытаясь сдержать трясущиеся конечности. Хорошо, что писатель занят растениями и не обращает внимание.              — Отпусти-ка, — командует Сонхва, вставая с места и отходя подальше. — Ну красота! Ты только глянь, как она смотрится! Красотка.              Хонджун активно кивает, соглашаясь с каждым словом, и плюхается на стул. На полу красуются пересаженные алоказия, бегония, бугенвиллия, парочка еще каких-то растений, название которых он просто не сможет произнести, и, наконец, монстера. Время близилось к утру.              — Пожалуйста, скажи, что это все, — заныл самым детским образом художник, откидываясь спиной к подоконнику. — Я уже спать хочу.              — Да, все, — Сонхва быстро поливает монстеру, еще немного любуется и начинает прибираться. — Монстеру поставь рядом со стеллажом, а остальных расставь на подоконнике. Поищу им места позже, — вновь командует Пак, канцелярскими зажимами скрепляя открытые края упаковок с землей и иной «садоводческой бурдой», как кое-кто любит говорить.              Хонджун быстро выполняет порученное ему задание и возвращается обратно на ватных ногах. Наблюдая за подметающим Сонхва он медленно тянется к карману, грязной рукой нащупав коробочку.              О, романтичнее момента не придумаешь.              — Сонхва.              Названный убирает последние кусочки керамзита и поворачивается к Хонджуну, намереваясь дать ему еще одно задание.              — Сходи-ка на улицу, вытряхни…              Но он не заканчивает предложение, удивленно уставившись на присевшего на одно колено (спасибо, что на чистый пол) Хонджуна. Тот неловко прокашливается, трясущимися руками открывает бархатную коробочку и просто глупо смотрит на Сонхва, забыв все слова, которые учил и репетировал.              — Это предложение, — констатирует он, с опаской поглядывая на застывшего с метлой в руке писателя. — Сегодня день, когда я… вернее, вчера был день, когда я… В общем, пятнадцать лет назад я попросил разрешения поухаживать за тобой. Сегодня я прошу… твоих руки и сердца.              Метла, к сожалению, не выпадает из чужих рук в слоумо. Сонхва аккуратно кладет ее на пол, отряхивает руки и подходит к Хонджуну. Игнорируя коробочку с кольцами, он просит его подняться с пола.              Повисает секундное молчание.              А затем Сонхва мягко улыбается трясущемуся художнику, вытягивая вперед перепачканную в земле руку.              — Ты же знаешь, — тихо произносит он, стараясь сдержать смех, наблюдая за дерганными движениями Хонджуна, — мои руки, сердце, весь я. Это все давно принадлежит тебе, к чему такие просьбы.              Хонджун медленно надевает серебряное колечко с едва различимым узором на тонкий палец, и от волнения быстро натягивает второе кольцо на свой. Вспотевшими ладонями хватается за руку Сонхва и молчит, не зная, что сказать.              С годами он, кажется, растерял всю свою пиратскую отвагу.              — Но, если спросишь, выйду ли я за тебя, то мой ответ — «да».              Художник резко поднимает голову и удивленно смотрит в глаза Сонхва. Тот широко улыбается, накрывая их сцепленные руки второй ладонью.              — Хорошо, — единственное, что может выдавить из себя Хонджун.              Не так он себе это представлял.              Высвободив руки, он быстро притягивает Сонхва к себе, крепко обнимая.              На секунду кухня погружается в тишину, пока один плейлист переключается на другой. В это самое мгновение мужчины отчетливо слышат, как их сердца бьются в едином ритме.              — Хочу свадьбу как у Чонхо и Ёсана. Тоже на Тайване.              — Хорошо, — снова соглашается Хонджун. — Тайвань так Тайвань.       

***

                    Хонджун роется в бесконечных холстах, чтобы найти какой-нибудь ненужный и перекрыть старую работу новой. Ему нравилось время от времени перебирать их, сортировать по цветам, тематикам или героям, расставляя в разные углы, перекладывая с одной полки на другую. Это заставляло его с теплой улыбкой вспомнить былое, поностальгировать и немного вдохновиться.              Взгляд цепляется за что-то безумно знакомое и родное. Черные тучи, развивающийся флаг, маленькая детская рука. Художник вытаскивает холст из-под груды других, смахивает рукой скопившуюся на краях пыль.              Все тот же мальчик, все тот же тонущий корабль, все те же щупальца Кракена. Краска немного выцвела, цвета стали тускнее, словно над поверхностью бушующего моря клубился туман. Один лишь пиратский флаг, к которому так тянулся мальчишка, остался таким же ярким, перенимая все внимание на себя.              — Пока он с флагом, он счастлив, — невольно произносит Хонджун фразу, сказанную однажды Сонхва. Кажется, это была его выставка, они тогда только познакомились.              Он ставит картину поверх других, чтобы она всегда была на виду. Быстро находит квадратный холст с каким-то незаконченным кораблем и ставит его на мольберт. Невольно прокручивая кольцо на пальце во время подготовки рабочего места, он останавливается.              Юный пират дотянулся до флага. Пока он с ним, он счастлив.              Хонджун дотянулся до самого важного человека в его жизни.              И теперь он по-настоящему счастлив.              Быстро выбежав из мастерской, он находит Сонхва на кухне. Тот медленно заливает заварку кипятком, из-за чего его очки по нижнему краю немного запотевают. Дождавшись, когда писатель поставит чайник на место, Хонджун подходит к нему, обхватывая руками за талию, прижимаясь грудью к теплой спине.              — Что такое? — Пак разворачивается в его руках, кладя ладони на широкие плечи. — Ты же работать ушел. Хочешь чай со мной попить?              Хонджун просто крутит головой и прижимается крепче. Оставляет легкий поцелуй на чужой мягкой щеке. Берет руку Сонхва в свою и прижимает к собственной щеке, целует в горячее запястье.              — Ну что за приступ нежности, — улыбается Сонхва, расслабляясь в чужих руках. Он просто позволяет Хонджуну делать все, что ему вздумается.              Художник стоит так некоторое время, прикрыв глаза. Ему показалось, что он просто обязан побыть с Сонхва немного, именно так, близко-близко. Глубоко вздохнув, он снова оставляет поцелуй на щеке, и так же быстро, как пришел, уходит, не закрывая дверь мастерской.              — Я выпью с тобой чаю немного позже! — кричит он, гремя кистями в стакане. — Только позови!              — Хорошо! — писатель закатывает глаза, мысленно давая мужчине полчаса на создание подмалевка.              В голову резко приходит небольшой сюжет, который приходится прокрутить в мыслях три раза. Быстро отыскав записную книжку и механический карандаш, Сонхва коротко записывает все, что так внезапно выдало его сознание. Додумывая какие-то детали, короткие сцены и диалоги, он не спеша заполняет страницы записной книжки, ровно полчаса спустя откладывая карандаш.              Вновь вскипятив чайник, он наливает в две кружки чай, достает стеклянную вазу со сладостями и ставит все на небольшой столик перед диваном. Делает непрекращающуюся на телевизоре музыку на пару делений тише и идет звать художника. Заглянув в мастерскую, он немного наблюдает за работающим Хонджуном.              — Чай готов.              Хонджун пугается, резко разворачиваясь и демонстрируя испачканные руки, щеки и торчащие рукава футболки. Благо большую часть краски принял на себя старый разноцветный фартук. Краска с кончика кисти неизбежно капает на постеленный на пол силиконовый коврик.              — Ох, хорошо. Дай мне минутку, — быстро произносит художник, кидая кисть в стакан с грязной водой. Тут же он вытирает руки о фартук, затем стягивая его с себя и кидая прям на пол под мольбертом. Сонхва на это ничего не говорит, ведь мастерская — личное место Кима, так что пусть делает, что хочет. — Минутку, ладно? Смою краску с лица и приду.              Сонхва кивает и покидает мастерскую, возвращаясь в гостиную. Плюхается на их старенький диван, кладет полуживой и вечно ломающийся ноутбук на маленькую подушку, а подушку — на свои колени. Бросает нежный взгляд на серебряное кольцо на своем пальце и с мягкой улыбкой включает несчастное, еле работающее устройство. Спустя пару минут Хонджун пристраивается рядом, прижимаясь к боку, согревая своим теплом. Он за считанные минуты выпивает весь чай, параллельно съедая половину конфет и печенья из вазы. За столько лет жизни рядом с потрясающим поваром и кондитером он пристрастился к сладкому. Или это проделки приближающейся старости. Закончив, он вздыхает и откидывает голову назад, невольно приоткрывая рот. Сонхва хлопает по своему плечу, приглашая лечь на него, и открывает пустой вордовский файл. Он знает, что через восемь-десять минут его почти муж начнет похрапывать, убаюканный тихой музыкой и щелканьем клавиатуры.              Пальцы немного дрожат, печатая первые слова его будущей книги.              На экране привычным шрифтом отображаются предложения.              «Дитя тянет согревшуюся руку к блестящим ножницам и касается холодного металла, вызывая у Богини Смерти, такой холодной и неприступной, пожалуй, самую теплую улыбку из всех, что когда-либо появлялись на ее лице…»