Книжка с картинками

      Ноябрь заставлял людей ежиться, глубже зарываться носами в теплые шарфы, а шапки натягивать по самые брови. Ледяной ветер, постоянно дующий с севера, приносил с собой темно-серые тучи, затягивающие небосвод, не пропуская солнечные лучи, чтобы те не дарили остатки тепла прохожим. Руки у всех были вечно ледяными, не спасали ни перчатки, ни теплое дыхание близкого человека. Спасала лишь горячая вода и батареи. Которые, кстати, не были горячими в это морозное утро.              — Да что вы будете делать! Дубак на улице убийственный, а они все отопление дать не могут! — Хонджун рассержен. Он в ярости. Ну как так можно к людям относиться?              — Успокойся, Джуни, — Сонхва подкрадывается сзади, обнимая со спины и протягивая руку к злосчастной батарее, чтобы обжечься холодом тоже. — Скоро дать обещали, не переживай. Да и, не так уж и холодно.              — Да как не холодно! Посмотри, у тебя же руки ледяные, нос такой же! Умоляю, надень еще кофту сверху, — Хонджун разворачивается, перехватывает ладошки и пытается согреть их своими, не такими холодными. Подносит к лицу, выдыхает горячий воздух, а затем тянется вперед, целуя в кончик носа, отдавая ему тепло своих губ. Писатель лишь хихикает и смущенно опускает глаза. Такие процедуры, конечно, ему очень нравились, но грели, разве что, только его душу.              — Куда еще, я и так в трех слоях одежды.              — Значит, нужен четвертый! Айщ, ну руки, как у мертвеца, честное слово! Давай сюда!              Хонджун чужие ладони себе под худи сует, заставляя холодными пальцами обхватить себя. Его кожа горячая, обжигающая, прямо как батарея (по крайне мере такая, какой она должна быть без двух недель зимой — горячей!). Тело покрывается мурашками, волосы встают дыбом, но лишь на первые пять секунд. После теплового обмена становится не так холодно.              — А теперь вперед, за кофтой, — говорит Ким, продвигаясь по квартире прямо так, удерживая чужие руки на своей талии под худи, буквально таща своего парня за собой. И что, что неудобно. Зато тепло.              Сонхва может лишь повиноваться, сжимая чужие бока холодными пальцами. Которые, кстати, уже не такие холодные. Действенный, получается, способ.              Когда они приходят в спальню художника, Хонджун тут же отходит к шкафу, уже без стеснения копаясь в нем. Он сложил все вещи стопочками, рассортировал по ящикам. А все потому, что его парень, однажды, по просьбе самого писателя, полез туда, чтобы достать из кармана рубашки какой-то сто лет назад купленный ластик. Знатно испугавшись беспорядка, царившего в этой несчастной деревянной коробке с полками, он заставил в тот же день все там перебрать и аккуратно сложить. Разумеется, не без своей помощи. Он вообще много где навел порядок, но мастерскую никогда не трогал, из уважения к Киму, разумеется. Разве что настаивал на мытье полов.              Черная кофта на молнии, кажется, самого большого размера, что вообще существует, нашлась на вешалке практически сразу. Красивой деталью, добавленной уже самим художником, стали две маленькие булавки с красным бисером, прицепленные на одну сторону завязки, вытащенную из капюшона явно больше, чем с другой стороны. Ким тут же накидывает кофту на плечи писателя, натягивая капюшон и за завязки затягивая его так, что только нос и торчащая оправа очков остаются не прикрытыми.              — Ну, вот теперь будет теплее, — и снова чмокает в так удачно торчащий кончик носа.              — Спасибо, — смущенно улыбается Пак, расслабив капюшон и натянув рукава. Пока что теплее не стало, но точно станет, немного позже.              Они направляются на кухню, чтобы согреться горячим чаем или кофе. Но в итоге было принято решение взять кружки с собой в комнату, ведь на кухне невозможно находиться — холодно, как в морозилке. Удобно садясь на кровати, укрывшись одеялом и досматривая, наконец, «Наш Флаг Означает Смерть», они внимательно следили за персонажами на экране, согревая руки о нагретые кружки, а тела — одеждой и одеялом. И, разумеется, объятиями друг друга.

***

             — До скольки у тебя пары? — Юнхо провожает Минги в университет, сонный и взъерошенный, с покрасневшими щеками и гнездом на голове. Сегодня у него выходной, но он все равно проснулся рано, чтобы успеть хотя бы немного времени провести со своим парнем.              — Не уверен… — Сон чешет затылок, задумчиво рассматривая потолок. — У меня, вроде как, две пары? Не знаю, до сих пор не запомнил расписание, — и улыбается, придурошно так, без капельки стыда. Да и зачем ему, если у него на все лекции две толстые тетради и одна ручка. Вот он, тот, за кем стоит будущая стоматология!              — Год только начался, а ты уже халтуришь, — хмурится Чон, в шутку ладошкой шлепая по бедру своего парня. Ему всего-ничего до окончания учебы осталось, а он все еще за мозги не взялся! И как только умудряется каждый раз заканчивать без троек?              — Как вернусь, пойдем гулять, хорошо? Сходим в парк? Сегодня прекрасная погода!              — Вернись, для начала… — Юнхо хватает с обувницы шапку, натягивая на взъерошенные волосы Минги, а после поправляет лезущую в глаза челку. — Если ты простынешь, так и знай, и пальцем не пошевелю.              — А вот и пошевелишь, еще как, ты же меня лю-              — Иди уже! — танцор выталкивает Минги в подъезд, закрывая входную дверь. Сон смеется, но не уходит, стоит прямо под дверью и ждет.              Юнхо открывает дверь через двадцать секунд, притягивая к себе своего парня, прижимает за плечи к себе, чувствуя чужие руки на своей пояснице. Резко прижимается своими губами к чужим, сталкиваясь зубами. У них всегда так, еще немного, и останутся без них.              — Я буду скучать, возвращайся скорее, — шепчет в поцелуй, а затем, смущенный, снова выталкивает за дверь и закрывается. Минги еще смотрит на дверь немного расплывчатым взглядом, улыбаясь в пустоту, а после убегает, понимая, что чертовски опаздывает на пары.              Чон стоит минуту в коридоре их общей квартиры, а затем разворачивается, направляясь в комнату, планируя еще поспать. И только его голова касается подушки, а глаза закрываются, как приходит сон.              Минги же, пропустив свой автобус (читать как «последний шанс не опоздать»), развернулся и пошел домой. Две пары, подумаешь! Лучше он проведет время с Юнхо, у которого и так редкие выходные. Поэтому, постучав в дверь и не услышав ни одного шороха, ему пришлось откапывать ключи на дне рюкзака, внезапно обнаружив запечатанную шоколадку, если память его не подводит, купленную меньше недели назад, и два зеленых карандаша. Кажется, они принадлежали Хонджуну.              Юнхо находится спящим в кровати. И Сон Минги не был бы Сон Минги, если бы мысленно не молился всем морским дьяволам и божествам, чтобы не разбудить парня, в тот же момент роняя ключи. На шум Чон только дергается, но не просыпается, лишь меняя положение, переворачиваясь на другой бок и обнимая кусочек одеяла. Студент быстро переодевается, временами задерживая дыхание, чтобы точно не шуметь, а затем залазит в постель, натягивая одеяло.              — Юнхо, — зовет шепотом, касаясь успевшими замерзнуть на улице пальцами чужой ладони, что сжимала кончик одеяла. Отклика не последовало. — Юю, проснись.              — Минги? — Чон открывает глаза, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ты уже пришел? Который час? — тянется рукой назад, пытаясь нащупать телефон рядом с подушкой, но натыкается на шоколадку, ту самую, найденную в рюкзаке. Это немного вводит в ступор.              Сон хватает своими ладонями любимое лицо, придвигается ближе и целует. Сначала в нос, потом в лоб и в красные щечки, разумеется.               Юнхо лишь морщится, промаргивается, а затем все же находит телефон и проверяет время, удивленно выпучив глаза. Прошло всего пятнадцать минут с ухода младшего.              — Ты почему тут? — спрашивает, снова хмуря брови. Соображается туго.              — А к черту эти две несчастные пары, — Минги широко улыбается, снова приближаясь и чмокая в губы, — все равно опоздал. Поспим еще, а потом в парк, как и обещал. Ну, чего ты хмуришься, я же здесь! Не ты ли говорил, что будешь скучать? Вот и не придется. Спи, — и быстро отворачивается, показательно сложив ладони под голову и громко захрапев. Слишком комично, но в этом весь он. Главное, что по носу ему больше не прилетает. В другие места, безусловно, практически каждый день, но не по носу. Успех.              — Если закончишь этот год плохо, то я отправлю тебя жить к Хонджуну, а там уже Сонхва-хен твоим перевоспитанием займется, — деловито выдает Чон, а затем обнимает своего парня, прижимая к груди.              — Подло.              — Скорее честно. Не нужно жертвовать учебой ради меня, я такого не потерплю.              — Я не могу иначе, — шепчет Сон, закрывая глаза. Никаких слов любви им не нужно, главное, что рядом.       

***

             — Ты не мерзнешь? У тебя пальцы будто посинели, — спрашивает Сонхва, сидя на полу мастерской в окружении каких-то листков, исписанных вдоль и поперек рандомными фразами, держа на коленях открытый ноутбук и внимательно следя за художником, чьи руки прямо сейчас крепко сжимали кисть, накладывая мазок за мазком на холст. Он был сосредоточен и словно не видел и не слышал ничего вокруг.              Сонхва, вообще-то, временами боится быть рядом с Кимом в момент его работы.              — Мне кажется одно мое лишнее движение и громкий вздох прогонят музу, и ты растеряешь концентрацию, — с этими словами он, обычно, пытается покинуть мастерскую, пока художник готовит холст и краски.              — Ты и есть моя муза, Хва, — говорит в ответ художник, мягко улыбаясь и взглядом практически умоляя остаться. И Пак остается. Не может не остаться.              Вот и сейчас, сидя в уголочке, в нескольких слоях одежды, ведь в квартире все еще холодно, пишет новые рассказы. Пиратские. Но работа идет туго, несмотря на огромное количество идей, готовых планов и уже придуманных фрагментов. Он не может смотреть в экран ноутбука, когда прямо напротив него он. Хмурит брови, иногда высовывает кончик языка, прищуриваясь и отходя подальше, чтобы оценить размеры. Сжимает кисть в одной руке, а в другой держит палитру, то и дело задумчиво подходя к столу и выдавливая больше антрацитового акрила. Так же задумчиво смешивает краску, елозя по ней кистью, а затем возвращается к холсту, словно под гипнозом долго всматриваясь в какое-то одно место и покрывая его новым слоем краски. Часто шмыгает, покусывает кончик кисточки, бренчит стеклянной банкой, промывая ворс, шуршит ладонями о фартук, вытирая их от цветных пятен. Порой, в порыве откидывая палитру и кисть на стол, он разворачивается к своему парню, наблюдающим за ним, быстро подходит и плюхается на пол рядом. Опускает макушку на теплое плечо и долго смотрит на холст, полный серого и коричневого. Снова встает, хватает чистую кисть и набрав все ту же антрацитовую краску, наносит мазки и неровные линии. Да так сильно сжимает дерево в пальцах, что костяшки белеют, а стержень грозится расколоться пополам.              — Что, прости? — спрашивает, словно очнувшийся ото сна Хонджун, отвлекаясь и поворачивая голову к писателю. Тот немного дергается от неожиданности.              — Я задал тебе вопрос четыре минуты назад, — спокойно говорит Пак, с беспокойством осматривая возлюбленного. — Но ты только сейчас отреагировал.              — Мне показалось, я ответил. Но, кажется, в уме, — он смотрит на пальцы Сонхва, сжимающие лист бумаги. — Ты не замерз? У тебя кончики пальцев покраснели.              — Это был мой вопрос, — все еще спокойно. Смотрит на время в углу экрана, а затем опускает лист обратно на пол, откладывает ноутбук туда же и встает. Мясо должно было уже приготовиться. — Пойдем погреемся, поедим. У тебя в мастерской холоднее, чем в любой другой комнате, — и протягивает руку Хонджуну, в надежде, что тот согласится.       И все-таки Сонхва каждый раз боязно спугнуть что-то в мастерской, смутить своим присутствием. Но что, он все никак понять не может.              — Переезжай ко мне, — внезапно выдает художник, кинув кисть на пол и хватаясь освободившейся рукой за ладонь Пака.              — Что?              — Давай жить вместе, — поясняет, а затем в глаза смотрит, ближе подходит. Вторую ладонь тянет к любимому лицу, но быстро одергивает, чтобы не испачкать щеку краской, в которой измазаны все его руки по самые локти.              Сонхва не находится с ответом, поэтому просто стоит, сжимая холодными пальцами такие же холодные Хонджуновы, всматривается в глаза напротив. Там давно ставший родным корабль, знакомые волны, на которых он, обычно, просто раскачивается. Сейчас там шторм, как в день знакомства, волны бьются о борт корабля, наклоняя его то в одну сторону, то в другу, грозясь потопить. И значит это лишь одно: Хонджун волнуется. И видно, что давно его этот вопрос мучил, не давал покоя. Пак улыбается, тянет за ладонь к выходу из холодного помещения, а когда они оба переступают порог, захлопывая дверь, целует. За плечи к себе притягивает, стараясь все тепло отдать, губами своими к ледяным прижимается, согревая горячим дыханием.              — Конечно, — выдыхает писатель в самые губы, а затем отстраняется и улыбается. — Но мы все обсудим после того, как ты накинешь кофту, покушаешь и согреешься горячим чаем, идет?              Хонджун лишь быстро-быстро кивает и тут же срывается в ванную, отмывать руки от краски, одновременно с этим согревая их теплой водой, а из ванной мчится в комнату, набрасывая первую попавшуюся теплую кофту. Так же быстро забегает на кухню, где Сонхва уже во всю орудует у плиты, открывая духовку и проверяя вилкой готовность блюда.              Ким сначала потерянным котёнком смотрит, не зная, что ему делать, но потом идёт доставать тарелки и кружки, чтобы все произошло быстрее, и разговор они начали как можно раньше. В этот момент он ведет себя, словно ребенок, дожидающийся от родителей то ли подарка, то ли хороших вестей.              — Ну чего ты суетишься, никуда я не денусь, — посмеивается Пак, раскладывая мясо с овощами по тарелкам.              — Я спокоен, — почти пищит художник, садясь за стол и складывая руки на колени, ожидая, когда писатель сядет на место. А потом снова подрывается с места, чтобы налить им в кружки стоящий в холодильнике гранатовый сок. Любимый у писателя.              — Я вижу, как ты спокоен, — Сонхва садится на место, предварительно поставив тарелки и вынув столовые приборы из ящика.              Он давно был готов к этому разговору, еще с того момента, как вечно болтающий все без разбору Уён, задал им вопрос про совместное жительство. Пак смутился, конечно, но ожидал, что подобное произойдет. Но и сразу не был на такое согласен, ведь на тот момент они встречались всего-ничего. Время шло, с начала их отношений прошло больше полугода, они все чаще оставались друг у друга дома на продолжительное время, в целом легко деля быт и одну кровать на двоих. Время шло, но Хонджун никак не возвращался к этому вопросу, хотя по нему было видно, что он так же, как и Сонхва, задумался об этом еще тогда. Пак ошибочно считал, что художнику и так комфортно, просто околачиваться то тут, то там, и не ограничивать себя одной жилплощадью. Но, кажется, он просто не мог решиться. Или считал, что еще не время. Но теперь, когда он все-таки предложил съехаться, до этого готовый к этому предложению писатель резко растерялся, оттягивая момент разговора обедом.              — Джуни, я говорил «согреешься горячим чаем», а не «остудишь себя ледяным соком».              — Извини! Я сейчас налью чай, хорошо? Подожди немного…              Сонхва громко цокает, поднимаясь из-за стола, в то время как Ким впопыхах пытается достать другие кружки. Писатель, ничего не говоря, подходит к возлюбленному, разворачивает к себе лицом и обнимает, стискивая в руках. Холодным носом зарывается в ворот кофты, ледяными пальцами сжимает ткань на спине, при этом всем тихо посмеиваясь, сотрясаясь плечами.              — Я не против жить с тобой, — начинает совсем тихо, голос звучит приглушенно из-за кофты. — Мы и так практически живем вместе, если так подумать. Так что перестань трястись, будто завтрашнего дня может не наступить, и если мы не обсудим все в эту же секунду, уже не сможем обсудить никогда. Спокойно, Джуни.              Хонджун слушает, задержав дыхание и застыв в чужих руках. Стоило писателю закончить свою речь, как художник шумно выдыхает и заметно расслабляется, позволяя одеревеневшим конечностям смягчиться. Ослабевшими руками он обнимает Сонхва в ответ, прижимая к себе так, что между ними остается лишь тот самый один слой атомов.              — А теперь мы покушаем, чай позже нальешь, — произносит Пак, отстраняясь спустя минуту безмолвных объятий. Чмокает в макушку и отходит ко столу, утягивая художника за собой. Тот не сопротивляется, быстро съедает обед, запив немного согревшимся соком. И пока Сонхва спокойно доедал, Хонджун заварил листовой чай в стеклянном чайнике (потому что заварочный чай, безусловно, радует глаз).              — Должен ли я заказать еще один книжный стеллаж? — интересуется Ким, согревая ладошки о горячую кружку.              — Это еще зачем? — Сонхва отпивает горячий чай, шуршит оберткой от кофейной конфеты и специально дышит в кружку, чтобы потом поднимать голову и смешить Хонджуна запотевшими очками, иногда выводя смайлики на стекле.              — Ну, ты же дорожишь своей домашней библиотекой, — поясняет, а затем громко смеется, стоит ему увидеть поднимающего лицо парня, с запотевшими очками и глупой улыбкой. Да, так они и развлекаются. — Ну, чтобы ты мог хотя бы самые любимые книги сюда перевести.              — То есть мы вот так сразу решили, что все-таки у тебя жить будем?              — А ты против?              — Тебе придется время от времени убираться в мастерской, — делает замечание писатель, как бы намекая, что иначе никак. Хонджун часто-часто кивает, готовый согласиться вообще на любые условия, лишь бы Пак остался с ним. — Ладно, уговорил, — и не важно, что его никто и не уговаривал.              Хонджун тянется через весь стол, чмокает быстро в губы и, чуть ли не светясь огромным маяком от счастья, уносится в комнату, через три минуты крича: «Заказал! Такой же!». Пак улыбается в кружку, мысленно уже сортируя, какие вещи и книги он точно перевезет сюда.       

***

             — Уённи, прошу тебя, больше скотча, я не переживу, если коробка раскроется в пути.              Сан и Уён, как самые не занятые (читать как Сан-прогульщик и Уён в свой заслуженный выходной), пришли помогать паковать вещи писателя, с самого утра усердно склеивая коробки. Уён с интересом рассматривает каждую вещь, каждую книгу, стараясь упаковывать все самое хрупкое как можно тщательнее. Очень не хотелось расстроить потом любимого хена какой-нибудь порванной книгой, напечатанной еще до его рождения.              — Мы аккуратно, Сонхва-хен, правда! Обещаю, ни одна книга не пострадает, — Уён шуточно отдает честь, а затем выхватывает какую-то книгу в мягком переплете, показывая писателю. — А можно я вот это возьму почитать? — и улыбается, хлопая ресничками.              — Воннегут? — Сонхва удивленно переводит взгляд с официанта на книгу и обратно. — Не думал, что тебе нравится научная фантастика…              — Зря ты это начал… — стонет Сан, закрывая уши. — Сейчас он будет цитировать тебе Лема на протяжении часа, крепись, — Чхве убегает в коридор, чтобы выносить коробки на улицу, в машину приехавшего Хонджуна, лишь бы не слушать пересказ одного из его произведений в десятый, если не в сотый раз.              Уён виновато улыбается, но молчит, поглаживая пальцами обложку «Бойни №5» Курта Воннегута, что все еще держал в руках. Он не фанат антивоенных романов, но читал, что этот писатель очень популярен в жанре научной фантастики.              — Можешь взять, а если понравится, могу еще дать, у меня несколько его книг, — Сонхва мягко улыбается и треплет младшего по волосам. — И про Лема я бы послушал. Не читал его, вдруг понравится.              — Пап, ты знал, что ты самый лучший? — Чон набрасывается с объятьями, притираясь щекой к чужой груди, зажимая книгу между ними.              — Теперь знаю, — Пак закатывает глаза на обращение, но в ответ обнимает, в порыве какой-то необъяснимой нежности чмокнув Уёна в макушку. — Возвращайся к коробкам, сына.              — Не помешал? — Хонджун заходит в квартиру, заставая обнимающихся парней. — Привет, сыночка, привет, любовь всей моей жизни. Кого первым обнять?              — Папа! — Уён подлетает к художнику, повисая на нем коалой.              — Я начинаю привыкать к этому, — Сонхва подходит следом, обнимаясь со своим парнем, чувствуя мимолетное касание его губ на своей шее, на что возмущенно бьет ладонью по Хонджуновым лопаткам, слыша смех.              — Все коробки не влезут сразу, поэтому в два захода, — сообщает Ким, поднимая с пола две коробки, полные книг. — Кажется, придется заказать еще стеллаж, — и задумчиво покидает квартиру, спускаясь к машине, где его ждет Сан.              — Наш мир — давно уже труп, прекрасно сохранившийся, поскольку его все искуснее мумифицируют. В маскировке мы добились немалых успехов. — внезапно произносит Уён, возвращаясь к сбору и заклеиванию коробок. — Это из «Футурологического конгресса».              Сонхва заинтересованно смотрит, как бы намекая продолжать рассказ, и возвращается к упаковыванию других своих вещей под очень эмоциональный пересказ сюжета, постоянно задавая уточняющие вопросы. На удивление, его тревогу и нервозность предстоящим (а вернее сказать, уже происходящим) переездом, веселый рассказ Чона и его очень громкие рассуждения смогли унять, отодвинув на второй план. Чудо ребенок.              Спустя несколько часов, стоя в коридоре с двумя чемоданами вещей и одной коробкой, писатель как-то даже слишком радостно улыбается, предвкушая новый опыт. И главное, он уже совсем не страшится будущего, не страшится совместной жизни с самым замечательным человеком в его жизни (после мамы, конечно). Да и, в целом, они и так практически жили вместе, так о чем ему переживать?              — Ты уже готов? — Хонджун появляется неожиданно, пугая своей внезапностью Пака.              — Да, готов, — мягко улыбается Сонхва, подхватывая ручку одного из чемоданов, но тут же отпускает, стремительно проходя в квартиру. — Извини, еще раз проверю, отключил ли воду, газ и электричество.              На кухне, проверяя, повернута ли ручка до упора, он осматривается еще раз, замечая одиноко стоящий кактус на подоконнике. Он у него еще со студенчества. Пак лишь в детстве к кактусам неровно дышал, раня пальцы о разнообразные колючки. С возрастом он все меньше засматривался на них, предпочитая лиственные растения, а сейчас собирая бегонии всевозможных сортов и раскрасок. Однако во время учебы особо за растениями не поухаживаешь, что уж говорить о том времени, когда он бросил учебу и закрывался дома, либо сутками сидя за написанием текстов, либо просто в постели. Кактус был отличным вариантом, возвращающим на секунду в детство, не требующим особой заботы. Вот он и стоит все время здесь, на кухне, иногда получая порцию необходимой ему воды и редких солнечных лучей.              Сонхва берет небольшой горшочек, крутит в разные стороны, осматривая иголочки, и просто кивает сам себе, принимая какое-то решение в своей голове.              — Джуни, а Уён и Сан ушли?              — Я обещал подвезти их, они в машине, — отвечает художник, дожидавшийся его с коробкой, прижатой к груди в одной руке, и большим чемоданом в другой. Пак на его ответ кивает и улыбается, берет второй чемодан, и они покидают квартиру, теперь уже надолго закрывая дверь.              Загрузив оставшиеся вещи в багажник (на перевозку всего все же потребовалось три, а не два захода), парни садятся в машину. Писатель оборачивается на задние сидения, смотря на прижавшихся друг к другу Сана и Уёна, чьи руки были крепко скреплены в замок. Чон посапывал на плече своего парня, приоткрыв рот, а бариста просто смотрел на него и улыбался, держа в свободной руке Воннегута.              — Сани, — шепчет Сонхва, протягивая ему кактус, — отдашь его Уёну, хорошо?              Чхве принимает растение и кивает, аккуратно зажав горшочек между ног, чтобы в дороге он не опрокинулся. Парни спокойно едут до дома младших, иногда шепотом переговариваясь и смеясь с забавного выражения лица Чона, все еще спящего на плече Сана и пускающего слюни. В такой умиротворенной и немножко семейной обстановке проходит весь их путь. Сан тихонько будит своего парня и они, попрощавшись, покидают машину. Кактус был вручен несколькими минутами позже, когда писатель и художник уже ехали в сторону дома, о чем сообщили пришедшие сообщения радости и благодарности писателю от Чона.              — Ну, вот и все. Добро пожаловать домой? — неуверенно произносит Хонджун, пропуская возлюбленного внутрь теперь уже их общей квартиры, пока что заставленной коробками. Среди всего этого хаоса лежал уже полученный, но еще не собранный стеллаж.              — Ты что, помыл полы? — блестящие от чистоты полы и витающий в воздухе легкий запах лимона первыми привлекли внимание Пака.              — Да, сегодня утром, до того, как приехал к вам, — признается художник.              — Джуни, дай я тебя расцелую.              Сонхва притягивает Хонджуна к себе и чмокает в лоб, широко улыбаясь. Хонджун в этот момент думает, что мыть полы каждый день — отличная идея, если поощрение будет таким, а затем уже сам ближе притягивает своего парня и целует в губы, зарываясь пальцами в черные волосы. Пак на поцелуй отвечает, прикрыв глаза от смущения.              Внезапно, в квартиру стучатся, и парням приходится быстро отстраниться друг от друга, поспешно открывая дверь. За ней оказывается соседка — молодая студентка, которая не раз выручала художника солью, сообщившая, что они оставили коробку за дверью. Если это вообще их коробка. Хонджун ее благодарит и извиняется за доставленные неудобства, а затем заносит забытую коробку и закрывает дверь опять, тихо посмеиваясь со своей невнимательности.              К вечеру все коробки были разобраны и перевезенные вещи заняли свои места. В гостиной теперь стояло два книжных стеллажа, доверху забитые книгами, порой повторяющимися. Подоконники Пак заполнил бегониями, а большой горшок с огромной монстерой теперь стоял рядом с книгами, добавляя уюта гостиной комнате. Полочки на кухне заполнились приправами, различными маслами и сиропами, а полочки в ванной — уходовыми средствами. Каждая вещь, каждая мелочь нашла себе местечко в Хонджуновой квартире, а в мастерскую было принято решение позже поставить второй стол, который займет писатель. Если, конечно, не предпочтет ему диван в гостиной или стол в спальне.              — Жесть, как я устал, — Ким плюхается на диван, занимая место прямо рядом с Сонхва, который, прикрыв глаза, обнимал подушку, практически засыпая. — Ну, теперь только собаку завести осталось.              — Что? — сонно переспрашивает писатель, крепче сжимая подушку в руках и кладя голову на плечо любимого.              — Собаку, говорю, завести осталось.              — У меня может оказаться аллергия и на их шерсть.              — Может, птичку какую, или рептилию? — спустя продолжительное молчание предлагает Хонджун, рассматривая корешки книг на полках и широкие листья монстеры напротив дивана.              — Тебе со мной скучно? — спрашивает Пак, поднимая голову и пытаясь разлепить уставшие глаза. Нельзя засыпать в линзах.              — Нет! — художник поворачивается к парню, хватая его за руки, из-за чего подушка валится на пол. — Просто будто не хватает кого-то. Ну знаешь, родители есть, остались дети… — к концу Хонджун затихает, представляя, как, наверно, глупо это звучало.              — Я попрошу Уёна пожить с нами, — шутит Сонхва. — Он же наш сын. Так пойдет?              — Знаешь, в целом, вдвоем тоже классно! — быстро произносит Ким, не готовый к шумному младшему и его постоянно болтающему рту.              — Так ему и передам, — кивает писатель, видя ужас на лице напротив, из-за чего начинает громко смеяться, утыкаясь лбом в их скрепленные вместе руки. — Шучу я. Пойдем спать, пожалуйста. Еще немного, и я усну прямо здесь.              — Пойдем, — шепчет Ким, вставая с дивана и утягивая возлюбленного за собой в сторону спальни.              Этой ночью они впервые спят вместе уже как семья, хотя в самых смелых мечтах Сонхва уже давно так считал.       

***

             «Ну и?» — пишет Минги в общий чат, спустя три дня после переезда.              «Когда на новоселье пригласите?» — сразу же приходит сообщение уже от Юнхо. Они явно это спланировали.              «Хва, я еле продержался эти три дня, готовый уже сам приехать к вам, так что не тяните» — отправляет Ёсан, сопровождая сообщение стикером с какой-то принцессой, выражающей свое негодование.              «Ой, вот бы поглазеть на мастерскую капитана!» — Уён не заставляет себя долго ждать.              «НЕТ!» — Хонджун, на секундочку представив, во что превратится их квартира, тут же схватился за сердце. Он не вынесет этого.              «Приходите в выходные! Как насчёт субботы?»              «ХВА, МОЛЮ ТЕБЯ, НЕТ!»              «Я абсолютно свободен (: » — пишет Сан, а затем записывает голосовое, где Уён кричит, что отпросится с работы пораньше.              «Если я хотя бы одной кисти не досчитаюсь…» — начинает то ли угрожать, то ли предупреждать художник, тут же прерываемый сообщениями других участников чата.              «Ты хоть знаешь, сколько их у тебя? Посчитай сначала, лол :D»              «А можно я сосчитаю их тогда, пап?»              «Половина вообще по квартире разбросана, так что тебе тяжко будет»              «Минги, я слежу тут за порядком, так что все кисти точно в баночках»              «Сонхва-хен… Ты, случайно, не с неба свалился?»              «Я все Юнхо расскажу!»              «Я здесь! И это я ему сказал это написать ((: »              — Хва! Они же все тут разнесут… — стонет Хонджун, зарываясь пальцами в волосы и драматично опустив голову. Они сидели на кухне, начиная свой день с завтрака, каждый со своей книжкой, иногда прерываясь на какие-то разговоры или просто зачитывая понравившиеся цитаты в слух. Идиллия, в некотором смысле. То самое умиротворение и уют от простого нахождения рядом. Все именно так, как представлял писатель, именно то, что ожидал от своего будущего художник.              — Не переживай, — Сонхва тянет руку через стол, приглаживая растрепавшиеся волосы своего парня. — Мы уже собирались вместе, даже несколько раз. И все в порядке! Никто не пострадал.              — И все равно мне кажется, что в этот раз что-нибудь случится.              — Ты себя накручиваешь, Джуни. Я прослежу за всем, — писатель успокаивает Хонджуна, поглаживая по руке и мягко улыбаясь, именно так, как умеет только он, даря спокойствие одним лишь своим видом.              — Ты знал, что ты самый лучший?              — Да, доводилось слышать.              — Это кто тебе, интересно, говорил такое?              — Это приступ внезапной ревности?              — Да я просто интересуюсь… — бурчит Ким, явно недовольный. Ну да, может быть он немного ревнует. А может и не немного.              — Не дуйся, это был Уён, — просто отвечает Сонхва, с какой-то довольной улыбкой возвращаясь к книге и отпивая кофе из белой кружки, взятой из дома.              После услышанного Хонджун заметно расслабляется, чешет затылок и, прочитав новые сообщения в чате, все еще с каким-то отчаянием сообщая, что все в субботу свободны и точно придут, тоже возвращается к чтению, прислушиваясь к песням, работающим в гостиной. Это стало привычкой, даже находясь рядом, они все равно включали на фон музыку или какие-нибудь подкасты, потому что оба так привыкли, обоим так комфортнее. Тихая музыка, шелест страниц, редко проезжающие машины под окном, стук кружек о поверхность стола. Это их маленький шумный мир. Их утопия? Быть может.       

***

             Суббота наступила как-то слишком быстро, словно художник успел лишь раз моргнуть и пару раз зевнуть за это время. Сонхва разбудил его раньше обычного, нависая сверху и с улыбкой сообщая, что пора вставать, ведь у них много дел. Хонджун сперва не понял, почему пора и какие дела, но когда сонный мозг все же соизволил начать работать, он резко сел в кровати, практически сталкиваясь лбом с возлюбленным, и, уткнувшись в ладони, громко застонал, вызывая у Пака лишь добрый и немного сочувствующий смех.              — Завтрак готов, у тебя несколько минут, чтобы проснуться и привести себя в порядок, а то остынет, — сообщает писатель, оставляя легкий поцелуй на макушке и покидая их спальню.              В этот момент Хонджун думает о том, что его парень — святой, не иначе. Посланный ему с небес ангел-хранитель, или кто у них там, у этих крылатых, бывает. И с этой мыслью он медленно поднялся с постели, заправил ее (раньше он бы ни за что этого не сделал) и поплелся в ванную, на ходу почесывая след от подушки на щеке.              — И все же, если эти балбесы разнесут нам дом… — начинает ворчать художник, пережевывая, пожалуй, самые вкусные оладьи в его жизни и запивая их самым вкусным в его жизни кофе.              — Не волнуйся, Джуни, — Пак треплет его взъерошенные после сна волосы, мысленно сравнивая своего парня с попугайчиком или сонным воробушком, — я внимательно прослежу за тем, чтобы ничто и никто не пострадал. К тому же, у нас будет простое чаепитие, все прилично.              — Хва, у нас же пиратская команда! — впервые жалеет об этом Хонджун, что слышно по его голосу. — Любая цивильная встреча может превратиться в типичные такие, клишированные посиделки матросов на палубе поздним вечером, пляски и танцы, только рома не хватает!              — Не переживай, милый, я обещаю, что все будет хорошо, — сердце Кима на секунду замирает от обращения, ласково вырвавшегося из уст писателя. Уши невольно краснеют, а оладьи становятся еще вкуснее (хотя куда еще!). — Доедай и за работу! Настоятельно рекомендую тебе убрать в ящики все, что нельзя терять или ломать, особенно это касается вещей из мастерской. И полы помоешь, — Хонджун хотел было что-то возразить, разинув рот, но Пак его быстро перебил, поднимаясь из-за стола. — Вот и порешали, славно! Чуть позже сходим в магазин, а сейчас кушай, не торопись. Я начну уборку.              Удивленно и как-то потерянно Ким провожает взглядом покидающего кухню парня, медленно дожевывая последний оладушек. Запоздало приходит мысль, что ему, вообще-то, еще и посуду мыть. Эх, эти посиделки, оказывается, такие сложные! Уж лучше ходить к другим, притаскивая с собой подарки или еду и напитки, чем… вот это все.              — Больше никогда у нас не соберемся, — бурчит себе под нос, поднимаясь из-за стола. Нужно вдохнуть побольше воздуха и вспомнить, что ему лучше спрятать от чужих любопытных глаз и вездесущих рук в первую очередь. Планшет? Чистые холсты? Кисти? Краски? Себя? Или, быть может, закрыть просто мастерскую? А может еще лучше, закрыться самому в мастерской? Над последним он хорошенько задумался.              Спустя полдня уборки абсолютно все полы в квартире были вымыты и пахли лимоном, все самые хрупкие художественные принадлежности распиханы по всевозможным ящикам, а продукты куплены и даже приготовлены (за исключением запекающегося мяса в духовке). Хонджун садится на диван, заваливаясь на бок, и бездумно рассматривает книжные полки, пока обзор не закрывают колени его парня, закрытые черными узкими джинсами.              — Хва, тебе так идут эти джинсы, — Ким приподнимается с дивана, освобождая место. — Я тебе говорил, что у тебя чертовски красивое тело?              — Теперь сказал, — писатель смущенно бьет ладошкой Хонджуна по плечу, садясь рядом. — До их прихода около часа осталось, чем займемся?              — Вздремнем, — художник показательно зевает и устраивается головой на коленях возлюбленного, закрывая глаза. — Надеюсь, этот день закончится так же хорошо, как хорошо лежать на тебе, — мысли расплываются и не формулируются так, как нужно, голова тяжелеет.              Для Хонджуна Сонхва был лучиком солнечного света, полупрозрачно прорывающимся сквозь облака. Этот лучик прогуливается по улочкам ранним летним утром, когда уже светло и приятно тепло, но улицы еще пустуют; дарит свое тепло листочкам и травинкам, радуя проснувшихся животных и насекомых; любопытно заглядывает в окна домов, оглаживая макушки еще спящих детей. Подобно этому лучику Пак просыпается каждое утро, бесшумно ступая по полу, чтобы не разбудить художника. Оставляет невесомый поцелуй где-то на лице спящего парня, а затем направляется на кухню, чтобы приготовить им завтрак. Каждое его прикосновение ощущалось, как касание облачка: мягко, едва ощутимо, воздушно и тепло. И вот сейчас, лежа на его коленях, Хонджун не может не думать о том, что лежит на мягком облаке, плавно раскачивающемся в воздухе, словно детская колыбель, усыпляя его. Рядом с писателем он чувствовал себя невероятно уютно, даже защищенно, сразу же проваливаясь в сон, прислушиваясь к мирному дыханию.              Кажется, он и правда заснул вот так, прижимаясь щекой к ляжке Сонхва и похрапывая. Что, впрочем, не смутило Пака, а лишь умилило, и он не упустил возможности запечатлеть эту очаровательную картину на камеру, конечно же скидывая фото в чат, прося ребят, по возможности, задержаться.              Где-то в другом конце города облегченно выдохнул Ёсан, крича Чонхо, что тот может не торопиться, ведь им официально разрешили опоздать. А Чхве и так не особо торопился, натягивая кофту. Теперь они и заправить мотоцикл успеют.              Уён и Сан, прочитав сообщение, посмотрели друг на друга с немым вопросом. А что, собственно, теперь делать? Они уже практически подошли к дому старших, заведомо решившие прийти пораньше и помочь с уборкой и готовкой, если потребуется. А теперь им говорят, что нужно задержаться. Вот дела… Но Чон, знатно посмеявшийся с очаровательного лица их капитана, во сне похожего на младенца, не унывал. Прижимая к груди книгу, одолженную несколько дней назад, он потащил Сана за руку в неизвестном направлении, в прочем, не вызывая сопротивления. Чхве за ним и в огонь, и в воду, и на работу в свой выходной.              — Куда мы идем? — все же интересуется бариста у своего парня, переплетая их пальцы, чтобы за руки было удобнее держаться.              — Гуляем! — улыбается младший и ускоряет шаг, заворачивая во двор соседнего дома. — Надеюсь у них есть детская площадка… Смотри! Качели! — Уён расцепляет их руки и бежит вперед, садясь на правую и сразу же начиная раскачиваться.              Сан не спешит, медленно идет к качелям, широко улыбаясь и рассматривая веселящегося парня. От одного лишь вида его улыбки на душе словно рассвет наступает, воображаемое солнце поднимается из-за гор и дарит тепло своими лучами, разливая его по всему телу.              — Тебя раскачать?              — Неа, садись лучше, давай-давай, — Чон ждет, когда Сан займет вторые качели, и снова раскачивается. Бариста следует его примеру и они качаются в комфортном молчании.              — Смотри! Мы законнектились! — спустя некоторое время обращает на себя внимание младший, намекая на то, что теперь они качались синхронно, в одно время поднимаясь и параллельно опускаясь. Это вызвало в официанте какой-то непонятный восторг, которым он спешил поделиться своим смехом и странными вскриками. Сан лишь радостно кивал, стараясь раскачиваться сильнее, чтобы ускорить начавшие замедляться качели.              «Хен, ты уж извини, но мы и так час качаемся в соседнем дворе. Очень замерзли! Буди капитана, мы за дверью» — печатает Уён онемевшими от холода пальцами. Они с Чхве уже зашли в подъезд, сильно замерзшие от долгого нахождения на улице. Сан вынимает руки из карманов, хватает ладони своего парня и пихает обратно в карманы, согревая своими пальцами.              — Так теплее, — спокойно отвечает на удивленный взгляд и смотрит на дверь, ожидая, когда же ее, наконец, откроют.              — Джуни, — Сонхва треплет художника по волосам, тычет пальцем в мягкую щеку. — Джуни, просыпайся, нужно открыть ребятам дверь.              Хонджун резко подрывается, принимая сидячее положение и хватаясь за голову. В глазах темнеет, а в ушах звенит, но все проходит спустя пару секунд, сразу после обеспокоенного взгляда писателя и его нежных губ на лбу.              — Я уснул? А сколько времени?              — Все потом, — отвечает Пак и направляется в коридор, чтобы поскорее впустить замерзших младших. — Привет, ребята. Извините, что так вышло.              — Да все в порядке, пап! — Уён уже давно вошел во вкус, не забывая вставлять это обращение как можно чаще в речь. Он обнимает писателя, грея нос в воротнике его кофты, а руки на спине, сжимая теплую от кожи ткань. — Мы замерзли просто ужас как!              — Я чувствую, — улыбается Сонхва, покрываясь мурашками от внезапного холода. Обнимает официанта, пытаясь согреть своими руками, и улыбается шмыгающему раскрасневшимся носом Сану. Тот все еще мялся у входа, стягивая с себя шарф и потерянно осматривался, куда его можно было бы положить. — Можешь повесить на крючок. Ну все, бегом раздевайтесь, я вам чай налью, согреетесь, пока остальных ждем, — и писатель скрывается на кухне, гремя кружками.              — Всем привет, — в коридор выходит сонный художник, демонстрируя всем след от джинсов на щеке. Его внешний помятый вид вызывает добрый хохот у младших, на что он закатывает глаза, начиная ворчать себе под нос. — И тебе привет, Хонджун-хен. Обещаем ничего не ломать и без разрешения не трогать. О, ребята, вы такие хорошие!              — Опять ворчишь, — качает головой Уён, а после обнимает капитана, заставляя вскрикнуть от касания холодных рук. — Классно выглядишь, кстати! Я твою спящую фотку на заставку поставил, глянь! — Чон достает телефон и показывает экран блокировки, на котором крупным планом было его спящее на коленях Сонхва лицо. Он долго всматривается в фотку, обрабатывая информацию, а Уён смеется рядом с ним, сгибаясь пополам.              — Хва, это подло… — Хонджун заходит на кухню, где его парень уже разливал по кружкам горячий чай.              — А мне показалось, что ты выглядел чертовски мило, — Пак приглашает всех сесть ко столу. — Такой спокойный. Эх, нужно было тебе на лице что-нибудь нарисовать.              — Уён, не подходи больше к моему парню, ты на него дурно влияешь, — снова ворчит художник, тем не менее занимая привычное место и сверля взглядом уж очень веселого официанта.              — Пьем чай и греемся, — вмешивается писатель. — Ёсан и Чонхо будут через десять минут, а Юнхо и Минги сказали, что не могут точно сказать, когда приедут, так что начинаем без них. С их позволения, — уточняет Сонхва, проверяя мясо в духовке, что закончило печься еще минут двадцать назад.              — Хен, я книжку принес, — говорит Уён, практически залпом выпив весь чай, теперь уже грея руки о все еще горячую кружку. — Мне очень понравилось, можно у тебя еще взять почитать? И за кактус спасибо, его теперь Карл зовут. Он уже подружился с Джеком и Чаком!              — Конечно можно, не спрашивай, просто бери. Очень рад за Карла, надеюсь, ему весело в новой компании, — писатель не может сдержаться, поэтому легко треплет Чона по голове. В этом мальчишке столько ребячества, наивного такого и доброго, что к нему иначе как к младшему невозможно относиться. Оберегать и баловать, только так.              В дверь стучат ровно через десять минут. Ёсан сходу налетает на писателя, заключая в объятья, а затем пихает в руки очередную бегонию. Половину из всех, что были у Пака, подарили как раз Ёсан и Чонхо, постепенно втягиваясь в эту тему, из-за чего уже без подсказок и запинок могли назвать практически все сорта, имеющиеся у их друга дома.              — «Розовая пантера», ее у тебя точно еще не было, — говорит Чонхо, главный накопитель информации. Пожимает руку Хонджуну и Сану, а затем передает маленький кактус Уёну, который они купили в том же отделе, что и бегонию. Ёсан настоял на том, чтобы сделать приятное официанту, ведь тот «Такой хороший, Чонхо, я не могу! Ну ради его улыбки!».              — У нас их уже ставить негде, — негодует художник, принимая растение из рук возлюбленного и относя в гостиную на подоконник, рассматривая разноцветную мини плантацию. На самом деле ему безумно нравится то, как преображается его серая и грустная квартира. Как она наполняется красками, растениями, книгами, различными новыми ароматами. И он обязательно скажет об этом Сонхва, но немного позже.              Он оборачивается, замечая, что все уже переместили в гостиную, переговариваясь друг с другом. Уён все время осматривался, щупал все подряд, с открытым ртом изучал книжные стеллажи, вытаскивая оттуда две книги Воннегута, а на их место ставя ту, что уже прочел. Ёсан зовет его к себе, и они покидают ребят, скрываясь в дверях, как-то подозрительно осматриваясь и шушукаясь.              — Обалдеть, — все, на что хватает редактора, когда он и Чон попадают в мастерскую.              Картины были повсюду, яркие разводы и пятна от красок — тоже. Невообразимое количество кистей, тюбиков и баночек, палитры, маркеры, карандаши, бумага… Да тут и потеряться не долго, хотя само помещение было небольшое по площади.              — Я обещал сосчитать кисти, — Уён бьет кулаком одной руки по раскрытой ладони другой и решительно подходит к банкам на столе, принимаясь добросовестно отсчитывать кисти. Но сколько бы он не начинал, все равно сбивался где-то на середине второй банки, забывая, какие он уже сосчитал, а какие нет.              — Не старайся, даже я не знаю, сколько их, — художник проходит в комнату и начинает искать что-то среди приставленных к стене холстов. — Нашел!              Он эпично разворачивается, а затем демонстрирует две картины, ярко улыбаясь. Уён начинает визжать, а Ёсан просто застывает с разинутым ртом. На картинах были их пиратские портреты, еще не законченные, но уже позволяющие рассмотреть общую картину и подвиснуть на некоторых проработанных деталях, вроде серег в ушах и бусин в волосах.              — Капитан, это просто…              — Стоп! — громко шепчет Хонджун, возвращая картины на место, спрятав среди других холстов. Подзывает к себе, но прикладывает к губам палец, призывая молчать. — Я решил нарисовать всем такие, но об этом только Хва знает. И вы, так что молчите, это секрет, сначала я должен закончить. Вот, тут есть остальные начатые, — и он демонстрирует все картины, на каждой из которых были изображены друзья. На одном прямоугольном холсте он нарисовал Минги и Юнхо вместе, поясняя решение тем, что эти два гиганта никогда друг от друга не отлипают.              Взяв с парней клятвы никому не говорить, они покидают мастерскую, тут же натыкаясь на влетевших в квартиру Юнхо и Минги.              — Опоздали.              — Задержались.              — Припозднились! — выдают они по очереди, а затем хором, словно учили это всю дорогу.              — Проходите уже, опоздуны, — цокает Хонджун, сообщая остальным в гостиной, что теперь они, наконец-то, в полном сборе, так что можно начинать основное веселье. А именно «Безумное чаепитие», как пошутил Чонхо совсем недавно, заприметив (ох уж этот внимательный взгляд) тортик на кухне и заваренный в двух чайничках фруктовый улун.              — За новоселье! — первым кричит Минги, вытягивая кружку с теплым чаем вверх. Кусок торта на тарелочке еле балансировал на его согнутом колене, но чудом не валился на пол, за что Хонджун благодарил всех, кого вообще можно было поблагодарить.              — За молодых! — шутит Юнхо, драматично утирая невидимую слезу радости и сжимая свою футболку в районе сердца.              — За папу и папу! — присоединяется Уён, уже измазанный Саном и Ёсаном в креме с тортика, но все равно безумно счастливый, освещая комнату своей улыбкой.              — За сто сорок четыре кисти в мастерской Хонджуна! — внезапно выдает Сан, заставляя всех присутствующих удивленно на него посмотреть — Да, я сосчитал…              — Ну ты даешь… — Минги похлопывает его по плечу, признав победителем этого вечера.              — Да-да, отлично пошутили, — Хонджун тянется своей кружкой к кружкам остальных, легко чокаясь с каждым (как бы странно не было чокаться кружками с чаем), а затем отпивает. Все следуют его примеру, и вот тут-то начинается настоящее «Безумное чаепитие»: звучит стук керамики друг о друга, громкие возгласы и смех, на кого-то проливается горячая жидкость, вызывая визг, а испугавшийся Сонхва мчится за аптечкой. На пол падает первый кусок торта. Хонджун устало прикрывает глаза, стараясь успокоиться.       

***

             Когда гости покинули квартиру, при этом собрав весь мусор, отнеся всю посуду на кухню и даже помыв пол за собой (хватило одной лишь мягкой улыбки Сонхва, чтобы Уён тут же выкрикнул, что они просто обязаны все убрать), довольные вечером хозяева, уже принявшие душ, упали на кровать. Вернее, на кровать упал Пак, Хонджун же занял место на нем, прижимаясь головой к его груди и сжимая одной рукой талию под пижамой.              — Ты боялся, что они все разнесут, — начинает писатель, отложив очки на тумбочку, — а они даже убрались.              — Это потому, что они тебя любят. Особенно Уён, он всех так подгонял, что Минги был готов плакать, — посмеивается Ким, вспоминая испуганное лицо лучшего друга, когда официант его отчитывал за плохо протертый стол. — Только посуду осталось вымыть.              Они лежат в тишине, нарушаемой лишь шумом улицы из приоткрытого окна. Сонхва перебирает Хонджуновы волосы, иногда массируя кожу головы, и разглядывает размытый потолок, вспоминая день их встречи. В памяти всплывает картина с Кракеном, мальчиком и флагом.              — Джуни, — тихо зовет, дожидаясь такого же тихого «Да?», — если мальчик на картине с Кракеном — ты, то что для тебя флаг?              — Ты, — ни секунды не размышляя выдает художник, а затем спешит пояснить. — Раньше у меня не было особого смысла жизни. Я просто жил, рисовал, снова жил и снова рисовал. Эта картина должна была стать моей мотивацией поскорее найти смысл, чтобы каждый мой день не напоминал прошлый, пролетая один за другим стремительными кадрами какого-то немого кино. И я нашел его. Вернее, мой смысл нашел меня, прямо напротив той картины.              Сонхва потерял дар речи на некоторое время. Лишь смотрел на нечеткий стык стены и потолка напротив, изредка моргал, пытаясь сдержать подступившие слезы, не позволяя им сорваться с ресниц, и внимательно слушал. Дыхание немного сбилось, заставив сделать рваный шумный вдох, из-за чего Ким приподнялся на руках, с беспокойством осматривая чужое лицо.              — Ты что, плачешь? — ласково спрашивает художник, аккуратно вытирая все же скатившуюся по виску слезу большим пальцем. — Не плачь…              — Я не плачу, — сквозь всхлип произносит писатель, успокаиваясь под заботливыми прикосновениями. — Просто… это очень трогательно.              Удостоверившись, что с его парнем все в порядке и он больше не собирается зазря проливать слезы, Хонджун быстро целует его в щеку и возвращается на место, подумывая найти эту картину в мастерской и повесить где-нибудь на стену. Этакий символ их любви.              — Раз уж я такие невероятно трогательные вещи говорю, — начинает спустя некоторое время Ким, — можно я на следующей неделе не буду мыть пол в мастерской? Пожалуйста…              Сонхва на такую просьбу закатывает глаза и цокает, но потом тихо соглашается. От одной недели ничего особо криминального с полом не случится. Да и, к тому же, он и так приучил художника мыть его почаще (а учитывая, что до их встречи Хонджун мыл полы в квартире, дай боже, хотя бы два раза в полгода, это было невероятно). Но тут же Пак решил немного спустить уж очень обрадовавшегося разрешением парня с небес на землю.              — Но учти, посуду завтра тебе мыть, Джуни, — в шутливо серьезной манере говорит писатель, обнимая Хонджуна всеми конечностями, сжимая в ладонях ткань его домашней футболки.              — Пощади! — смеется художник, а затем начинает щекотать худое тело под ним, водя пальцами по ребрам и прижимая Сонхва к кровати, не позволяя выбраться. Пак извивался и громко смеялся, руками пытаясь скинуть Хонджуна с себя, правда, тщетно.              Вдоволь насмеявшись, Ким перестает щекотать возлюбленного, вновь наваливаясь на него сверху, слушая учащенное сердцебиение и шумное после смеха дыхание. Писатель гладит его по голове и спине, пару раз шлепает по лопаткам за щекотку. Так и быть, он сам помоет посуду.              Хонджун приподнимается на локтях, долго смотрит Сонхва в глаза, изучая в них необъятные морские просторы и сильное их волнение, намекающее на приближающийся шторм.              — Закажу посудомойку на днях.              — Лучшее признание в любви, что я слышал.              Сонхва ловит улыбку Кима своими губами, руками зарывается в двухцветные волосы, притягивая ближе. На такую напористость художник сперва замирает, а затем углубляет поцелуй, ладонью поглаживая мягкую щеку напротив.       Где-то в груди у обоих поднимался ветер, небо затягивали черные тучи, волны разбушевались, разбиваясь о скалы и превращаясь в пену. Начинался шторм.       

Конец.