Явившееся во сне

Я балансирую на грани, на изломе миров. Я сам их построил и к ним снизошёл. К тварям, созданным из хрусталя аналогий и слов. Я — их дьявол в обличии ангела. С нимбом и сложёнными друг к дружке руками. Нет мне прощения их. Тех, Кто в изломе день ото дня погибая, Существуют по законам моего сострадания. Я у грани, у излома миров. Но всё, что мне снится, существует давно. Так давно, что успело испортиться. Меня ведь сотрут исполинским ластиком, Оставляя лишь бледные рамочки. Меня сожгут на костре для злейших врагов предназначенном. Гильотина готова, сверкает — блестит; Горит в глазу деспотичном вердикт. Раз-два-три. И преследуя голову по мостовой убежавшую (веселую, праздную), Все воскликнут, у кого не ясно, глупо так спрашивая: «А кто это был?», «Кого мы казнили?» Герцога, Барона иль Маркиза? Меня не станет совсем, и вдруг окажется, Что истина глаголела моими же устами. В немом, болезненном, безрассудном почти состоянии. Пиная голову, возвращаясь идолом: вечным-бессмертным-живым, Но всегда изваянием. Сердце… оно, ты его слышишь? Ты ещё в состоянии слышать? Конечно, нет. Кому врешь? Не ври мне, пожалуйста. Ложь здесь страшнее любых наказаний. Рассудок теряя, отрываясь от клапанов, Сердце капитулировало. Кроша свои стены — рёбра надламывая. Ему незачем, его предали, его пнули в толпу. Сознательно в бессознательном. Не заметили. Раздавили; Раздавив, не заметили. Ты собрался? Если рукоять тебе подошла по вкусу, не думая, бей. Прям по мне бей. В оставленную сердцем двушку за блошиным рынком. В жалкий овод бей. Ведь этот мир, он лишь на нас двоих: Умри. Убей. А твой взгляд так чертовски похож на тот, Что вены мои лезвием тупым раскромсал; Что по гильотине опускал до одури острящий барашек, Душу тебе за пений продав. У толпы это вызвало разве что табун легких и нежных в восторге мурашек. Этот мир, что я создал для нас двоих, Давно и не единожды смазался. Он полон грехов: и твоих, и моих, встречающихся под множеством масок, С рукоятями разной длины и окрасок. Странно, несомненно. Ты не слышал треска? Оглушающего, может… слегка разбивающего в прах перепонки несчастные. Сломался. Как сердцем рёбра, как наша шкатулка, помнишь? Как… не помнишь? Ты ж клялся. Какой ты штуковиной убьешь меня в следующий раз; дальше? Может, милый мой, дорогой, Давай внесём страсти. Ебани меня тридцатитонной бабой для сноски зданий. Хочу до мурашек, хочу до откровения, хочу сразу и всё. Твоему открываясь директивному взору, я... Я готов отдаться в руки любому позору; В убаюкивающие, умерщвляющие. Из моря кровавой слюны я снова восстану и, Поднимая голову к небу — столь же кроваво красному, Спрошу: «Зачем?». Ты готов? Спрошу: «Зачем ты меня заставляешь?». У того, Кто стоит на изломе миров.