Слишком серьёзный бизнес

Тот, кто от тоски предается разгулу, не может разгулом прогнать тоску.

Рюноскэ Акутагава

***

      Такой знакомый звук мнущихся, старых туфлей — изношенных годами жизни в этом городе дорог, лести и стекла. Обычная рутина: после возвращения в Токио этот магазин, куда я направляюсь, стал мне родным. В пакете лежит две бутылочки сакэ и ещё одна бутылка «Столичной», которую начали завозить три недели назад из России. Наконец, хоть какая-то связь с родиной… я уже успел заскучать. Пускай связь с ней и проявляется в помощи в падении в забвение посреди руин моей жалкой жизни. Похоже, Токио всё же сломал меня.       Почему же так произошло? Сейчас расскажу.       Меня зовут Николай Анохин. Я родился в семье русских инженеров, переехавших в Японию и работавших над мостами… нет! — невероятно секретными ракетами. На мою жизнь это неприятное обстоятельство стало влиять только тогда, когда моих родителей убили по заказу владельца корпорации Кобаяши, Кобаяши Джуна — одного из влиятельнейших людей всей Японии. За моей малой и простой душой, так и не сумевшей оправиться от того чёрного дня, охотились и разведки сильнейших стран, и преступные группировки, и корпорация, желая от меня ответов, документов или просто самоликвидации. На мою голову ставили многотысячные бюджеты, вели постоянную слежку и собирались нанять киллеров. Они трогали и девушку, ставшую самой дорогой после потери близких и разрыва с другой девушкой… ту звали Кэтрин, насколько я помню.       В общем, пока я восстанавливался от утрат и пытался свыкнуть с житием таковым, я стал чаще общаться с Кагомэ Ивамурой — нелюдимой и замкнутой девчонкой, которая была старостой в моём классе. Я знал её уже не первый год, но тогда, пять лет назад, мы, два изгоя, стали очень близки друг к другу, а потом признались друг другу в любви, пока были в бегах.       Тогда я окончательно осознал одну зловещую, печальную истину — ничего не вечно. Под давлением корпоратов ей пришлось уйти. Но не просто уйти. Она исчезла, написав в записке, что так будет лучше для меня. Жестоко вычеркнула из своей жизни дурака, который спился, не выдержав разлуки, и отсидел, пытаясь хоть как-то остаться на плаву. Сейчас, разумеется, на это уже плевать; более того, моё бессознательное не перестаёт шептать мне, что она была права.       Теперь я живу в паршивой квартирке на северо-восточной окраине Итабаси, совсем неподалёку от Санъя (большое счастье, что мне удалось выбить для себя хотя бы это), питаюсь лапшой быстрого приготовления и даже простенький рамен для меня — чаще всего роскошь. Могло бы быть лучше, но немалая часть моей заработной платы уходит на какие-никакие увеселительные мероприятия, которые отвлекали бы меня от того, насколько же жалок я стал.       Моя нынешняя жизнь — одинокая, отрешённая и совершенно незавидная, — напоминает мне песню «Гуляй, мужик!» от группы Сектора Газа — вернее, эта песня служит жизни девизом. Совсем недавно её слышал, пытаясь словить сигнал с родины. Оказывается, там делают хороший рок, который служит мне мелодией в часы запоя.       Дверь магазина снова распахивается передо мной и я выхожу на улицу с пакетом. Вот она, стагнирующая стабильность: бар рядом с центром в 1987 году сменился пригородным магазином с гораздо менее разнообразным алкоголем в 1992 году. На бары просто денег уже не хватит — после стольких падений на дно…       Долго я не прошёл. Мои слипшиеся глаза, которые очень любили порой озираться по сторонам, заметили очень примечательную машину, вставшую у дороги. Примечательную, во всяком случае, для тихого района, где увидеть размалёванные спортивные Тойоты да Ниссаны было огромным везением. Чёрный кабриолет, «как с завода», — то ли европейский, то ли, что более вероятно, американский… В кабриолете с тёмно-бежевы салоном, сидела миловидная девушка моего возраста, с каре, карими глазами… так похожая на…       — Кагомэ?! Это… это ты?!       — Нико-сан…       Не может быть. Кагомэ, значит… ну вот так мы и встретились.       Всё равно события моей жизни всегда меняются очень спонтанно. Сначала — решение родителей уехать из снежной Сибири в страну восходящего солнца, потом — их преждевременная смерть, внезапный уход из моей жизни всех любимых и близких дам; и вот, наконец, Ивамура. Та, кого я столько лет пытался найти или хотя бы забыть, каким-то образом появилась в Итабаси субботним утром.       — Какая неожиданная встреча, Нико-сан.       — И правда неожиданная… Как же тебя сюда занесло?       — Не знаю… Но Токио большой.       — Да, а мир тесен.       Само собой, случайно получилось. Не искала, значит…       — И всё-таки. Зачем ты приехала сюда?       — Скажи мне, как твои дела, Нико-сан? — бросила Кагомэ то ли с волнением, то ли с желанием отойти от темы.       Её глаза выражали снисхождение, изучая меня и мою фигуру. За пять лет я, хотелось бы или нет, уж точно преобразился: тюрьма заставила меня сильно исхудать и потерять все остатки формы; под глазами появились видимые мешки; а одежда напоминала скорее обноски. Оно и немудрено — это то немного, что мне удалось сохранить из одежды с эпохи, когда в моей жизни присутствовала Кагомэ и смысл жизни.       В моём пропитом мозгу всё же заискрила мутная лампочка, подсказавшая мне, что стоит подумать чуть лучше. Машина стояла на ручном тормозе — она явно кого-то ждала. Но, раз она наследница многомиллиардного, если не триллионного бизнеса — неужели ей было бы некого подводить?       Так или иначе, сознанье отказывалось верить. Предательство же не прощается? Вернуться, когда тебя не ждали, к преданному? Это как если бы Брут в последний момент пытался спасти Цезаря, когда тридцать клинков пронзили его тогу, а он сам истекает реками крови.       — Живой, как видишь.       Да, лучше я о себе рассказать не мог. Вид мой явно показывал, что ещё пару лет, и я стану тем, про кого родители мне в детстве говорили «алкаш несчастный». Как тот дед Фёдор, с которым я виделся во дворе хрущёвки — потрёпанный жизнью ветеран войны, потерявший всё после исключения из партии. Почти как я. А какая уже разница — будущего у гайдзина, отсидевшего за мошенничество, в стране трудоголиков действительно нет…       Во мне взыгрывала зависть и огромное язвление, которое я испытывал по отношению к этому человеку за предательство — даже не сколько меня, сколько принципов, которые я в ней уважал и которые стремился защищать.       — А я погляжу, у тебя чуть лучше! Тачка ничего так. Дедушка купил?       — Он умер несколько лет назад…       — Мне жаль Мориюки-сана, но я не про него. Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду, Кагомэ.       — Поверь мне, Нико-сан… я старалась, правда старалась ради того, чтобы ты остался цел. Это были не твои дела.       — Да, только вот… почему ты тогда вернулась? Хотела посмотреть на того, кого «спасла»?! Ну, любуйся. И ответь: ты считаешь это спасением?       Мне было сложно не сорваться. Само появление Ивамуры в моём поле зрения было достаточным поводом разорваться струне внутри моей души, учитывая то, как долго я её не видел и на какой ноте мы с ней расстались. А она к тому же, пытается делать вид, будто ничего не случилось, и она всё ещё работает в Дарах моря!..       Хотя, для неё вряд ли произошло нечто слишком трагичное. Это я в итоге оказался в полной заднице, а вот её жизнь пошла только в гору.       И всё же, будь она мне безразлична, я бы не стал так сильно горчить и язвить… да, мало что во мне изменилось со времён старшей школы.       — Эх… Ты ничего не понимаешь, Нико-сан…       — И не хочу. Не хочу, Кагомэ, ибо ты предала меня, встав за своего деда, который искал наследницу своему бизнесу — хотя именно он первым начал представлять угрозу для твоей семьи. И вот — его план сработал! Наверное, он на это и рассчитывал. А я? Я никто. Я убил свою собственную жизнь, пытаясь починить разбитый дом, в котором не хватало одной из несущей стен — надо же, она просто убежала от меня. К слову, о доме. Ты не в курсе случайно, за какие долги у меня его отжали?       — Нико-сан…       Девушка не была раздражена или как-либо разозлена. Казалось больше, что она мне сопереживает. Но алкоголикам сложно отслеживать подобные чувства. А уж тем, кто опьянён не только спиртом, а и чувствами былого…       Как бы я не презирал свою бывшую любовь за то, как она поступила, я не мог забыть то, как мы жили. Не было в моей жизни доселе человека, с кем я мог быть счастлив и в горе, и в радости; пускай горе и вызывалось совершенно рукотворным поводом.       — Я не знала, что так выйдет. Это всё ещё лучше, чем если бы ты очнулся вдруг в могиле. Не думаешь?       — Ты издеваешься?! Нет, я бы предпочёл сдохнуть, чем так жить…       На глазах выбились лёгкие слёзы. Вероятно, прожжённый спиртом мозг осознал ту никчёмность, в которую я себя сам вогнал за столько лет. Человек-ничтожество. Акакий Акакиевич собственной, мать его, персоной. Да, она ушла… Но ведь и я мог стать достойным человеком — без особой оглядки на прошлое и его раны! Вспоминая те былые дни, безумные, но порой всё же такие счастливые, я начинаю понимать — а справедливо ли винить её в том, что она сделала выбор в свою пользу, а не стала жертвовать собой ради того, кто без чьей-либо помощи пал на дно?..       Впрочем, зло во мне ещё не ушло, и голос разума затыкался где-то в пучине гнева. Не сколько на неё — столько на себя…       — Знаешь, Кагомэ-сама. Я всё равно благодарен тебе. За те моменты, что были раньше. Раньше… до тех пор, пока ты ради своего благополучия не оставила меня барахтаться в трясине. Ты такая же, как и твой дед.       — Нико-сан…       — Да, Кагомэ, я не знаю, чего хочу от жизни. До сих пор. Но я всегда боялся стать таким, какой стала ты, оставив всех и всё ради мнимого успеха. Чего он стоит, если ты бросила человека, который тебе верил? Тебя не мучает совесть? Ещё и с таким то людоедом… Что с тобой стало?..       Она молчала. Но по ней было видно, что уже я скорее её мучаю, а не какая-то совесть. Нечто внутри щёлкает и желает отыграться за всё то, что я испытал. Но в глубине души я осознавал, что не только она виновата в том, что я оказался в таком дерьме. Вернее, не совсем она.       — Я пойду. Терпеть не могу предателей. Но прежде чем я уйду, скажи, пожалуйста: сколько миллионов это всё стоило? Может, миллиардов? Возможно, я бы даже согласился, будучи на твоём месте… теребил бы денюжки и ездил по миру… а?..       —…       — …да вот только не согласился бы. Нас, русских, учат, что далеко не в деньгах счастье. Особенно, если они делаются на костях и крови. Я надеюсь, ты когда-то это поймёшь. Прощай.       Она лишь посмотрела на меня взглядом, полным грусти и отрешения, готовая заплакать… Но меня это уже не волновало. Злость, таившаяся во мне столько лет, наконец вышла наружу — тогда, когда никакие классовые разрывы, дистанции и титулы не мешали мне сказать то, что накопилось в моём чреве за годы страданий. Пусть я уже и начал понимать, что меня сложно назвать правым в этой ситуации.       Я отошёл от её, кажется, Крайслера, и зашагал прочь. К себе домой. Я ощущал на себе присутствие чьего-то взгляда почти всю дорогу, но не оборачивался назад. Даже если это она пошла за мной — какая мне уже разница? Я не пущу её к себе.       Так или иначе, было видно, что разговора она не ожидала, иначе вставила бы мне самому щщей за то, что я так опустился в её отсутствии. Видимо, раз она тут «случайно» оказалась, то ей не плевать. Другое дело, что она не учла, что в отличии от неё, плевать может быть мне.       Пока я шёл, волны гнева покидали меня… На лестничной клетке я ненадолго остановился, а затем вошёл внутрь дешёвого комплекса апартаментов, где я снимал дешёвую затхлую однушку.       В голову приходил резонный вопрос — а ведь действительно ли мне всё равно? Почему же, почему я тогда так резко отреагировал на её появление, раз мне уже пофигу, и я агонизирую на руинах своего разума, попивая самый дешевый алкоголь? Рефлексия? Тоска? Пропитые возможности? Воспоминания, любовь, чувства? Возможно, всё из этого, а может, и ничего. Под влиянием бури разных ощущений, связанных с повторным её появлением, я уже не могу разобраться в том, что чувствую — хотя, я вряд ли мог до этого. Наверное, спустя двадцать-тридцать лет появится профессия, способная помогать мне подобным, но сейчас… меня спасёт только водка. Желательно больше пяти рюмок. И долгий-долгий сон.       Отперев дверь в свой клоповник ключом, я её закрыл за собой. Разделся, включил новости, налил себе в рюмку мною купленное, и расселся на старом диване в ожидании новостей.       Фонящий звук иногда прерывался новостями. Глубокий кризис в Японии (что же, это уже год, как не новость), очередные пугающие события на руинах Союза, пресс-конференция президента США, и ещё одна сторона в войне где-то в Ираке, Югославии и Афганистане.       Жалуюсь ли я на жизнь? Очевидно. Понимаю ли я, как всё исправить? Нет, пойти на попятную уже нельзя — после всего, что сделано и сказано. Даже мой забитый ядами мозг понимает, что какие-нибудь афганцы или сербы сейчас живут хуже, да даже мои соотечественники чего стоят… но они где-то там, далеко, а я тут. И только я могу решить свои проблемы. Самое эффективное придуманное решение — побег от реальности, начавшей задавать слишком много задач — я наливаю сейчас в стопку. Где-то лежит мой любимый гранёный стаканчик прямиком из Союза шестидесятых, но сегодня не праздник, и убухиваться, как скотина, я не буду. Хотя страшно хочется… особенно, после всего, что случилось у моего родного магазина с алкоголем.       Опрокинув третью и уже начав терять связь с реальностью, я услышал дверной звонок. И кого там занесло? Почта? Доставка? Сраные агенты очередной спецслужбы или корпорации? Якудза? Полиция? Она? Я никого из них не звал.       В голову ударяли первые признаки опьянения — пил я без закуси, да и в целом был голоден, а вчерашнее похмелье ещё не до конца прошло. Всосалось за секунды… Но мне уже плевать: пусть там хоть принц нигерийский стоит, лишь бы не убили прямо тут и дали допить мою дозу.       Звонок сменился настойчивым, но слабым стуком. Словно кто-то слабый пытался до меня достучаться сквозь пелену моего вечного забвения. Я подошёл к двери: быть может, это соседская девочка.       Подошёл в дверь, и посмотрел в дверной глазок. Тот, кого я там увидел, мог удивить меня лишь частично.       — Нико-сан! Открой, открой, пожалуйста…       — Кагомэ… тебе не хватило? Я уже сказал, что не хочу тебя видеть!       — Нико-сан… прошу… я искала тебя…       — Тоже мне, ищейка. Почему тогда не помогла мне избежать тюрьмы?       — Так вышло… я узнала только недавно! Прости меня, мне очень жаль, что так получилось…       —…       Мои опасения подтвердились. Она приехала именно за мной. Но почему сейчас, а не раньше? Неужели все эти разговоры про великий и ужасный Кобаяши Корпорейшн, их огромные бюджеты и супертехнологии — лишь сладкая ложь, и те на деле не так всемогущи даже в вопросах нахождения сидельцев-алкашей?       А может, её дедуля просто не знает о её желании меня разыскать? Было бы неудивительно: если бы он хотел меня видеть или просто дал добро на поиски, то меня, стало быть, нашли бы в течении дня.       Раз так — возможно, ей не было плевать? И она действительно хотела меня найти? Но зачем? Кто знает… в любом случае, своего она добилась. Немного подумав, я всё же открыл и впустил её внутрь.