Слишком серьёзный бизнес

      Мне не оставалось совершенно ничего, кроме как впустить её. Пускай я гневался, сам едва понимая, что именно выводит меня из себя: она, её поступок, моя глупость или просто несправедливый, как мне казалось, исход — я не мог сопротивляться желанию прознать все тайны и подробности, таившиеся за её побегом. Ведь она всё же вернулась: и сложившаяся ситуация сильно напоминала мне ту, в которой я уже однажды оказался, не прочитав письмо, оставленное мне в один пасмурный день.       Ивамура нерешительно стояла в проёме прежде, чем зайти.       За прошедшие пять лет она едва ли изменилась внешне. Чуть более уставший взгляд, едва заметные морщины у губ и краёв глаз, и явно куда более качественный гардероб — хотя привычке одеваться в тёмное она не изменила даже тогда, когда её вещи, стало быть, стал шить личный портной — настолько хорошо они на ней сидят. Да, она стала чуть выше — но всё равно оставалась невысокой, стала чуть фигуристей — стало быть, занималась собой ещё более пристально; наконец, я чувствовал запах приятных духов, в которых совсем ничего не смыслил — чувствуя лишь мягкую сладость, какую ожидаешь почувствовать, нюхая цветок. В остальном же Кагомэ Ивамура осталась почти такой же, а то и прилично похорошела — не узнал я её, стало быть, исключительно из-за своей похмельной рассеянности, ибо в субботу водка сама себя не купит.       А вот Николай Анохин, дитя русских инженеров, изменился; и, как бы ни было обидно, но в худшую сторону. Мешки под глазами, боли в печени, побледневшая кожа, сальные волосы… Если Кагомэ, которой я ныне уже едва ли свой человек, выглядит опечаленной, боюсь представить, что подумали бы родители, увидев, в какую развалину превратилось продолжение их рода.       — Добро пожаловать в мою… эм, очень скромную обитель.       — Да… Совсем непорядок у тебя тут, Нико-сан — сухо констатировала девушка, осмотрев помещения, в которых я жил. — Рассказывай.       — Что рассказывать?       — Как ты докатился до жизни такой.       — Садись. Сакэ будешь? Может, «Столичную»?       Этот вопрос я задавал каждому непостоянному гостю моей скромной обители. С момента моего недавнего выхода из тюрьмы меня немало раз навестил мой старый друг Кёске, который сейчас стал весьма успешен, в отличии от меня. Не знаю, как он находит сил со мной дружить; но мы любим напиваться и устраивать всякие безумные поступки — а это, как я успел заметить, роднит много мужчин — особенно в Японии, стране, где место помещиков занимают всемогущие корпоративные боссы и топ-менеджеры.       — Я же за рулём, Нико-сан. Сам как думаешь? — ответила она, явно иронизируя над самим решением предложить ей такое.       — Лады, гостья. Тогда я себе ещё налью разок, если ты возражаешь. Есть, к слову, не хочешь?       — Нико-сан, если это нечто дешёвое и может вызвать отравление, то я воздержусь. Мало удивляло то, что она воротит носом перед моими, мягко говоря, сомнительными предложениями. В таком клоповнике (в котором, кстати, клопы периодически заводились) даже дышать опасно, если ты хотя бы претендуешь на высокий уровень жизни. Да и я сам не говорил этого прямо-таки всерьёз; всё-таки я прекрасно понимаю, что раз уж она решила войти в мою жизнь снова, то перед этим она основательно подготовилась.       — Да нет, не ядом же питаюсь. У меня из съестного в основном овощи да мясо из магазина.       — Ага, не ядом! Я вижу, — саркастично отмечала Ивамура. — Я всё равно воздержусь. Тебе же закусывать надо, а я и так перед выездом поела.       — Ладно, как хочешь. Садись, в ногах правды нет.       Я пошёл к холодильнику, достал оттуда пару огурцов, удивился тому, что из крана наконец идёт вода (Мицуруги-сан предупреждал меня, что её не будет до вторника, а сегодня — суббота) и помыл их. Положив овощи на тарелку, я уселся. Кагомэ смотрела телевизор, передававший выступление премьер-министра Миядзавы, и спросила:       — И это весь твой досуг? Я удивлена, что ты ещё целиком головой не тронулся.       — Да нет. Мой основной досуг — распитие сакэ да водки, как видишь. Телевизор — это так, фоновый шум.       — Ммм… А я его знаю, кстати, — сказала Ивамура, показывая на говорившего престарелого премьера. Я была в делегации от корпорации, когда у нас была встреча с правительством. Прямо на следующий день после того, как его обблевал Джордж Буш.        — Весело… И что он думает по этому поводу?       — Понятия не имею — не было возможности спросить. Но он явно был всё ещё под большим влиянием от того вечера. Вот она — большая политика…       Взяв пульт, она снизила громкость телека, который еле еле осиливал показывать очередное заседание японского парламента.       — Но ты не думай, что можешь отвлечь меня беседами о политике. Я всё же хочу знать, как у тебя дела, и что произошло за эти годы, Нико-сан. И самое главное — как?       Мне всё ещё хотелось ответить заветное «Кагомушка, родимая, всё благодаря тебе», но моя желчь утихомиривалась, давая возможность признать неудобную правду — эти шишки наломал я сам. Никто не заставлял меня работать с сомнительной фирмой и отправляться за это в тюрьму. С другой стороны, это сейчас я понимаю, что возжелай Кобаяши найти меня и превратить в удобрение, он бы это сделал и тогда, когда мы прятались в деревне и реально могли представлять угрозу; тогда же я всё ещё был напуган и принял первое попавшееся предложение — даже не думая, что в моей же собственной параноидальной картине мира это было всё равно, что прыгать в костюме мишени под прицелом целого снайперского отряда.       — Итак… С чего бы начать? Как у меня дела? Как видишь — печально. Очень печально и тяжело. Я, можно сказать, потерял всё, что имел. Когда ты ушла, я покинул Токио. Пытался тебя найти, долго, но не смог — в итоге смирился и после окончания школы вернулся в ту деревеньку, где мы жили. Поработал там год шахтёром, устал и вернулся в столицу. Мне предложили подработку в одной мутной организации. Схемы с обналом, отмывом, мошенничество и финансовые махинации. Начальник спёкся и немалую часть вины повесили на меня — пока он сам куда-то свалил, кажется — в Гонконг… Меня вместе с парой таких же лохов начали конкретно прессовать и в итоге до нас дошла рука правосудия. Арест, суд с очевидным исходом, этап и в итоге тюрьма. Три года от звонка до звонка — хорошо хоть не дали вышку.       — Ну, про это я уже в большинстве слышала. Что конкретно тебя до этого довело?       — Одиночество, что же ещё. Страх за свою жизнь, отсутствие надежд… Я сам — труп, и здесь я всё ещё гайдзин — нерукопожатный чужак; и это-то в стране, где сами японцы должны соответствовать очень высоким требованиям. Знаешь, Кагомэ, когда мы с тобой ещё были совсем молоды я искал кого-то, кто стал бы мне роднее семьи — ибо знал, что в ином случае неизбежно рухну на дно. У меня же тогда никого, кроме Химицу, и не осталось. И что в итоге я сделал? Я спасал тебя от хулиганов и пытался решить твои проблемы, признался тебе в любви и попытался наладить всё то печальное, к чему сам приложил руку. И в итоге… ты сама знаешь, что в итоге, ни к чему это повторять.       — Знаю. Ну, ты ведь не собираешься умирать, Нико-сан? Ещё можно всё исправить.       — Что «всё»? Если ты… если ты вдруг намекаешь на нас с тобой, — осторожно начал я, — то ты сама этого хочешь? Мне двадцать два, а я уже умудрился себе всю жизнь испортить.       Мой вопрос в лоб смутил её, но она ответила:       — Может, и хочу. И может, мне совсем неважно, что ты, не имея возможности ни на что опереться, так рухнул. Не вини себя, Нико-сан.       — Ох, уж как-нибудь постараюсь… наверное?..       — Но и не додумывай за других, пожалуйста. Это — плохая привычка. Попроси бы ты хотя бы Кёске о помощи… — обмолвилась она, и тут я понял, кто мог быть источником информации о моём освобождении. Ох уж эти всемогущие корпораты.       — Да ладно уже, чего там — что было, то было, — прервал я её на полуслове, не желая знать, в какой плоскости и объёме Кёске поведал ей о моём статусе. — У тебя-то что новенького?       — Много чего. Закончила школу. Месяц назад закончила Тодай. Кобаяши Джун назначил меня своей наследницей, и потихоньку передаёт мне полномочия в корпорации — готовится уходить на пенсию.       — Машину тоже он тебе подарил?       — Да. Поздравил тем самым с дипломом. Пригоняли из самой Америки.       — Ого. Ну, высшее общество — я даже удивлён, что он не Роллс-Ройс тебе подарил. Или хотя бы Century.       — Да такие большие машины мне ни к чему. Расход топлива конский, размер огромный, а толку — ноль. Это уже директорам такие нужны, ибо времени на покатушки не остаётся.       — Резонно. Это же Крайслер?       — LeBaron. Должны были подарить ТС, но с Италии его было слишком дорого пригнать.       — Удивительно. А чего же не поддержали отечественного производителя? Да и у деда разве нет возможности привезти тебе свою с завода?       — Не знаю… Он сам выбрал мне машину. Но мне очень нравится, и я не хочу её менять.       Всё же со вкусом у Джуна проблем никаких не было — ей этот чёрный кабриолет был весьма кстати.       — А в компании в последнее время дела пошли немножко хуже. Совсем чуть-чуть. Кризис, сам знаешь. Рецессия, дефляция… конкуренты, Америка продолжает давить, хотя надежды имеются — после распада СССР в США начали благосклоннее относиться к нашему экспорту.       На её лице, конечно, было видно, что она неплохо так приуменьшает. Очень неплохо.       — Получается, богатые тоже плачут?       — Естественно плачут. Особенно сейчас, когда в нашей экономике, как говорят мои знакомые, «лопается пузырь». Не такими горькими слезами, конечно, как простой народ, но слезинку-другую порой могут пустить. За год Джун-сан пустил всего две.       — Мало потерял, значит.       — В сравнении с тобой, он потерял золотые горы. Ну, как горы… пару-тройку гор точно — из сотен, что у него имеются.       — Короче, Джун всё ещё на плаву?       — Естественно. Тем более, Эли не у дел, так что компания со временем достанется мне. Хотя не без проблем, ибо иных родственников и претендентов внутри Kobayashi Corporation хватает. Да и дедушка себя чувствует более, чем хорошо, и это лишь заделы на будущее.       — Ну, было бы странно, если бы триллионный бизнес сразу достался вчерашней выпускнице, пускай и Токийского университета. Но всё же рад за тебя. А что Эли?       — Эли решила создать свою группу и активно употребляет наркотики. Была в реабилитации, сбежала. Дедушке это не понравилось, поэтому в завещании он ей пожертвовал всего шесть миллионов долларов, которые и так достанутся ей не скоро. Но пока он оплачивает её туры и хотелки, её это мало волнует.       — Да, я слышал про её группу. У-у-у… Да, жёстко он её обделил. Ужас! Как же она будет теперь жить? — спросил я с явным сарказмом.       — Ну, как и любой богатый и относительно успешный музыкант: курить, нюхать, пить, петь, играть на гитаре и покупать себе дома, в которых из-за вечных гастролей постоянными гостями будут разве что пыль и горничные. Не мой способ жизни — да и к тому же мне светит куда больше.       — Ясно… тогда у меня к тебе такой вопрос, Кагомэ-сама, — сказал я, доев последний огурец и взглянув ей в глаза, — Зачем ты тогда пришла ко мне? Явно же не просто повидаться со старым другом. Я ведь прав?       — Знаешь, Нико-сан, мне иногда кажется, что ты думаешь, что я — робот, лишённый чувств. Но это неправда! Ты ведь помнишь!..       — А это здесь причём?       — Нико-сан. Ты думаешь, что всё мною сделанное было только ради себя любимой? Это было бы несколько тщеславно и алчно, не думаешь? Да и судя по валяющимся бутылкам и обшарпанным стенам… не кажется ли тебе, что кое-кто очень нуждается в помощи?       — Я, конечно, рад, но почему ты не говорила так, когда меня судили за мошенничество? Тогда все знали — и Кёске, и Химицу… чёрт, даже передачки мне посылали…       — Нико-сан. Я ещё не знала тогда, где ты и что с тобой. Работала. Да и в корпорации были времена тяжёлые. Я узнала, что ты ещё жив и сидишь в тюрьме только около года назад.       — Да. И что ты делала всё это время?       — Я… думала, что ты справишься сам. Но в последнее время ты сильно стал углубляться в свою зависимость. И я решила прийти к тебе, собственно… а то ты совсем загнёшься.       Было видно, что она слукавила. Что-то в её ответе казалось совершенно неискренним, да и причина сомнительная — по такой логике она могла бы не помогать мне и сейчас… Допускаю, что в деле мог быть как раз замешан её дедуля, и в нём кроется реальная причина. О да, Кагомэ, ты заставляешь мой мозг работать!       — И чем мне это поможет? Нет, даже не так. Я не верю в волшебников на голубых вертолётах, которые бесплатно покажут кино, — сказал я ей, смотря в окно за телевизором. — Ты, как никто другой, должна знать, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Мне кажется, что когда Джун узнает, моя жизнь очень быстро закончится; да и с другими проблемами мне может сулить и нечто похуже. Не хочу опять этой шпионской драмы, знаешь…       — Не бойся, Нико-сан. Тебя никто стрелять не заставляет, и Джун не узнает. Я сама косвенно знаю обо всех этих бедах. А что насчёт бесплатного сыра — а кто же тебе сказал, что этот господин передо мной не уплатит за всё, что я ему предоставлю? Ладно, шучу. Просто ты не будешь отказываться отплачивать, — загадочно протянула она последнее слово.       — Ты пытаешься меня купить. Не то чтобы я был протич, но ты ведь понимаешь, что это не так работает?..       — Нет, Нико-сан. Во-первых, ты себе цену не выставил, раз оказался на дне. А во-вторых, это обмен. И пока ты этого не поймёшь, обмениваться с тобой никто не захочет. Хотя… мне никто, в общем-то, и не нужен, — сказала она, переведя дыхание и как-то по странному проморгавшись, — А если ты откажешься — твои перспективы значительно хуже. Ибо, знаешь ли, люмпены, да что там, даже офисные работники в золоте не купаются.       — Ладно, я в деле.       — Я думаю, тебе будет очень выгодно, если я вернусь в твою жизнь снова. Крепко и надолго. И даже не отпирайся.       — Зачем?       — Исправить всё, что ты успел испортить. Пока не стало слишком поздно всё это исправлять. Никто, кроме меня, тебе такую выгодную вещь не предложит — все или мертвы, или уже давно о тебе забыли.       Как бы обидно это не звучало, это было правдой. И всё же я не понимал — отчего она вдруг решила меня спасать?       — Хорошо. Что от меня требуется?       — Сначала собрать вещи. Ты уезжаешь отсюда. Прямо сейчас.       — Стой, стой… погоди, я же здесь живу!       — И это ты называешь домом? Я уже достаточно натерпелась этого запаха и вида, хотя я тут только минут пятнадцать. Поехали.       — Как скажешь…       Благо у меня была туристическая сумка. Вроде бы, от родителей осталась. В тюрьме она была нужна… видимо, её звёздный час настал снова.       С родительского дома у меня осталось только одно воспоминание, которое мне вернул Кёске, пробравшись туда во время продажи — виниловые диски. Лучшие альбомы The Cure, Joy Division, Pink Floyd, Lynyrd Skynyrd и прочие представители поп и рок богемы — как западной, вроде той же Сандры, так и местной, вроде Дзюнко Ягами, Кикути Момоко и иже с ними. Завалялось среди этой богатой коллекции и несколько пластинок с родины — например, Высоцкий и Машина Времени, которую обожал слушать мой отец и получил в подарок от деда сразу несколько пластинок совсем незадолго до того трагичного дня.       Всю эту кипу я решил взять с собой и, если что, положить в багажник — проигрыватель у меня всё равно был не очень, да и колонки из дома вытащить не удалось; я хранил их скорее из ностальгии и в память о родителях — о том последнем, что от них осталось; и о тех днях, когда я по ночам слушал треки из альбома Pornography, рефлексируя о прошлом и тогда ещё настоящем.       Иных пожитков у меня было мало: бритва, щётка, пять футболок, пара брюк, рубашка, свитер и пальто, а с этим ещё и две пары кроссовок и ещё пара туфлей. Это без того, что на мне. Например, старых и изношенных туфлей, не видевших покоя со школы. Что-то забрали ещё на нарах, и я даже не знаю, куда пропали эти вещи. Не говоря уже о том, что часть вещей с дома, вроде той же бас-гитары, видимо, тоже испарилась в неизвестном направлении — либо их где-то хранит Кёске, ожидая, что я превращусь в нечто путное.       Собрав всё оставшееся, в том числе и купленные мною несколько бутылочек «горячей воды», я закрыл сумку и пошёл с кипой пластинок к машине.       — Нико-сан. Лучше позвони своему арендодателю и скажи, что ты выселяешься.       — Н-но… так быстро…       — Вы потом решите все вопросы. Звони.       — Хорошо… Запомнившиеся и протёртые кнопки на стационарном телефоне вновь протыкались в нужном порядке. За шумом гудков последовал немолодой мужской голос:       — Алло. Мицуруги слушает.       — Мицуруги-сан, здравствуйте! Это Анохин. Я выселяюсь. Можете расторгнуть договор по аренде?       Я не знал имени этого мужчины, но тот, кажется, был адвокатом и сдавал пару квартир по всему городу, самая паршивая из которых досталась мне. Мы виделись не так много, чтобы я мог о нём судить; но выглядел он вполне обыденно для представителя японского общества.       — Анохин-сан, вы нашли новое жильё? Я вас поздравляю! Я бы хотел раскрыть одну тайну перед вами, на самом деле…       — Какую?       — Никакого договора не было. Можете считать, что с этого момента он расторгнут.       — Эм… ладно? Спасибо, Мицуруги-сан.       — Не переживайте. Просто у меня мало времени для заполнения таких бумаг. Работа отнимает очень много сил…       — Понимаю. Ладно, спасибо вам за столь долгую помощь мне. Я был рад с вами сотрудничать.       — И вам спасибо, Анохин-сан! Удачи вам в дальнейшем.       — И вам. Ключ оставлю под ковриком.       — Угу.       Пошли гудки. Я бросил трубку.       — Я сделал, как ты и просила.       — Вот и отлично! Не будет соблазна сделать ноги. Уходим.       Я вышел из дома, закрыл дверь на ключ, положил ключ под синий ковёр, приобретший от пыли и грязи коричневатый отткнок. Свои вещи я засунул в багажник её машины и сел за пассажирское. Кагомэ завела двигатель, и мы поехали.       — И всё же. Ты правда хочешь всё вернуть и спасти меня?       — Ответ настолько прост, что мне даже не хочется отвечать.       — Нет, ну только не говори, что у тебя правда остались какие-то чувства к человеку вроде меня.       — Не поверишь! А как думаешь, зачем я тебя искала всё это время? Все эти пять лет? «Просто поговорить»? Было бы слишком мелочно, Нико-сан. Всё-таки даже так я помню всё, что было между нами.       — То есть… это всё ради меня?       — Анохин… — вдруг сказала Кагомэ, видимо теряя терпение от моей глупой язвительности — за эти годы, увы, ставшей частью моей личности. — Ты серьёзно? Разве же моих слов недостаточно? Я наконец-то свободна и могу тебе помочь. Искупить свою пропажу.       — Да уж. Спасибо тебе. Правда. Извини, немного туговат стал — в тюрьме перестаёшь доверять даже тем, кого считаешь другом.       — В любом случае, выбирать тебе больше не из чего. Узнавала, кстати, как там твои сердечные подруги поживают, и могу заверить тебя в том, что они не вернутся.       — Почему?       — Химицу вроде как устроили в посольство в России, Кетрин уехала с семьёй в Штаты, а Эли, как ты уже слышал, сейчас занимается ведением рок-группы. В лучших традициях распущенных наследничков, ясно дело.       — Слышал, что Кетрин выскочила замуж. А не Майкл ли случаем заделался её муженьком?       — Ага, в точку. Он даже ждать не стал; они начали встречаться через пару месяцев после того, как мне пришлось уйти.       — Надо же! Кетрин и правда не умеет отказывать настойчивым — иначе я не знаю, как она начала крутить с ним шашни. А как так вышло, что Эли прогорела по наследству?       — Дед её увидел под кайфом, пытался отправить в рехаб, а она взяла и откупилась гонораром с первого концерта. Когда он это узнал — чуть сердце не лопнуло. В итоге он решил, что будет лучше поменьше связывать её с компанией, дабы не краснеть перед инвесторами и не дать компании рухнуть с такой-то наследницей. Ну, и немного моя заслуга — сказала Кагомэ, ухмыльнувшись. Да, кажется её всё ещё задевает то, что Эли Кобаяши тоже на меня поглядывала.       Но я видел, что в вопросе о том, зачем вдруг я ей понадобился, она всё равно чего-то недоговаривает. Давить, конечно, не стал. Не просто же заскучала, а тут — такой легкодоступный кавалер. Ну, бросать, кажись, не собирается — на том спасибо…       — Твоя заслуга? О чём ты?       — Не имеет значения. Главное, что я сейчас тут, а не в могиле в лесу.       — Не говори так. Лучше скажи, каково оно — жить, зная, что скоро тебе придётся управлять огромным бизнесом?       — Неплохо. Опасностей здесь не меньше, чем было у нас тогда. Я приехала не просто так именно сейчас и, к слову, очень рискую.       — О чём ты?       — Нико-сан. Ты знал меня раньше, а ещё ты имел связи с Кобаяши Джуном. Ты знал Эли, а твоих родителей инженеров помнит до сих пор досье каждой крупной спецслужбы. С рынка ушло КГБ, но зато пришли новые игроки: русская мафия, сырьевики, мятежные банды и триады, которые не всегда хотят с корпоратами делиться долей по сырью.       Я понимал, о чём она говорит. В самой Японии торговля наркотиками была мало распространена, она выступала точкой в Азии. Обычно японцы торговали оружием или крышевали бизнес, а местные договаривались с ними о транзите через порты. Про такую схему я уже слышал пару раз в тюрьме, когда общался с одним давним сидельцем, который не относился ко мне, как к дерьму, и всё звал в мафию на «подработки» — белые им больно нужны.       — Ну это же не повод убивать тебя, или меня…       — Разумеется, не повод. Но повод похитить с требованием выкупа или задачей получить какую-то полезную информацию. Они все будут готовы горы свернуть за информацию о своём конкуренте и за доход работать на иностранные службы и компании. Понятно, что сейчас никого не трогают. Но если надо, они будут готовы и Эли при возможности найти, и тебя. С тобой они могут говорить пожёстче, зная, что ты русский, и что ты без связей. А за Эли легко может заступиться какой-нибудь лейбл со связями в крупнейших кэйрэцу, и тогда на неё даже пылинка не упадёт.       — Понимаю. Спасаешь от смерти?       — В том числе… за тебя-то кто ещё поручится? Они предпочитают решать дела мирно, но я всё же не просто так передвигаюсь с кучей охраны. Это сейчас я «выскочила», пока выходной.       Чему-то внутри меня не нравилось то, куда это пошло. Разбогатевшая девушка с потенциально миллиардным состоянием делает мне услугу за наше прошлое и пытается слепить из меня человека, которого я сам в себе уничтожал в отчаянии и разлуке; при этом она находится по положению выше не только меня, а и сотен миллионов японцев. Тяжело признать факт того, что я стал настолько ничтожен, что кому-то приходится помогать мне.       Она не руководствуется шкурным интересом: что такого Николай Анохин, судимый за мошенничество и работающий на дармовой работе, может рассказать о наследнице одного из четырёх крупнейших конгломератов Японии? Чего он стоит? Да пару йен. Будь у меня даже все чертежи по проекту, я бы не стоил намного больше, ибо со временем и те потеряли то былое значение, которым его наделили люди в высоких кабинетах.       Глядя на солнце, я не могу не вспоминать те славные дни, которые мы провели, любя друг друга – пусть в лишениях и гонениях. Это не имело большого значения для нас: мы смогли друг друга полюбить и те испытания нас только закалили. И если спустя пять лет она задумала вернуться, рискуя собой – значит, она тоже помнит то славное время и всё ещё что-то чувствует. Как и я, глядя на её славное лицо, не могу не думать о том, как она прекрасна – пусть всё кончилось так сумбурно и спонтанно тогда.       Конечно, я ещё не знаю, куда меня заведёт эта дорожка: будущее покрыто туманом, и она может оказаться кривой дорогой с поворотом в бездну. Но это всяко лучше, чем загнуться в одиночестве от депрессии, цирроза и других болячек, пытаясь не рефлексировать по чувствам к этой девчонке, за которую я в своё время прошёлся по многим хулиганам, которую я пытался защищать перед кем бы то ни было и с которой мы целовались на фестивале под фейерверк. Да, это было давно — почти что в прошлой жизни, но во мне живут эти чувства, как ни крути. В ней, вероятно, тоже. И это несмотря на то, что спустя пять лет мы стали, возможно, совершенно другими людьми…       К слову, она так и не сказала, что случилось с её отцом. Видимо, его отпуск на волю был связан с тем, что я остался брошен. Эгоистично, конечно, но она пришла, пообещав исправить ошибки прошлого. Если сейчас она со мной не поступает также… лишь ради себя.       На глазах горизонты солнечного, полного жизни Токио менялись один за другим. Из района нищих и угнетённых вроде меня, который, несмотря на рецессию, тоже потихоньку застраивается, мы въехали в один из самых престижных — тот самый, в котором находился центральный офис Кобаяши Корпорейшн. Ехали мы, насколько я понимаю, в апартаменты к Кагомэ, ибо сомневаюсь, что дед был бы рад меня видеть — да и я его. Но знать не могу — не спросил и спросить почему-то никак не мог.       Меня всегда поражала красота и вычурность центра столицы: стеклянные столбы, уходящие в небеса, сочетаются с европейской архитектурой, японскими зданиями и не менее футуристичными постройками поменьше. Улицы обходят зеваки, тоннами застилающие пешходные переходы перед дорогими и не очень машинами, почти всех из которых сущая мечта для советского, да и для российского человека. Не зря именно этот город стал основой для немалого числа картин, в которых описывается будущее во власти мегакорпораций или прочих вроде как жадных капиталистов. Сложно представить, как в подобном месте развивались бы кварталы по подобию советской архитектуры. Может быть, в России тоже когда-то будут такие вычурные районы, как в центре Токио…       Мы остановились у одного из «столбов» по соседству с тем самым, который принадлежал «Кобаяши Корпорейшн». Он был поменьше, но всё равно выглядел внушающе.       Я вышел из машины, и девушка вышла вслед за мной.       — Что это за место? — спросил я, почёсывая голову.       — Здесь с 41-го этажа — элитные апартаменты. Я сама тут живу, потому что в соседнем они куда меньше, да и у деда на виду постоянно быть не хочу.       — Я буду жить у тебя?       — Я собиралась снять для тебя отдельную квартиру, но если ты хочешь… — сказала она с небольшим прищуром, намекающим, что у меня нет выбора.       — Допустим, хочу.       — Ты извращенец, Нико-сан, — довольно сказала она. — Поживёшь у меня. Я всё равно то на работе, то в разъездах… так что, располагайся. Только без беспорядка.       — Окей… обещаю не быть свиньёй. Может, пойдём внутрь?       — Да, пошли. Нам всё равно уже давно стоило поговорить… в уединённой обстановке, где нам никто не будет мешать, — ответила Кагомэ, несколько покраснев.       — Как скажешь.       И мы вошли в здание. Оно встретило нас, как и любой бизнес-центр. Стеклянные двери, турникеты, важные люди за стойками, кучи этажей, остеклённые лифты, а ещё – торговый центр на первом и втором этажах… Если верить ей, то квартиры начинаются с сорок первого и заканчиваются шестидесятым этажом. Ниже — отели, офисы, центры учреждений, пару ресторанов, даже посольство Венесуэлы… в общем, работа тут кипит.       Из лифта панорамного вида не открывалось: такая высота может вызвать инсульт у некоторых неподготовленных, поэтому он запрятан внутрь здания. Да и даже если бы не был, весь взор заслоняла бы высотка Кобаяши Корпорейшен. Настроили башен, однако…       Доехали мы без авралов, остановившись на сорок втором этаже: Кагомэ-сама жила именно здесь.       Двери лифта открылись.