Яд моей жизни

      Полупустая бутылка выскальзывает из не цепкой хватки пальцев и, пролетая пять этажей сотни человеческих судеб, звонко лопается и расплескивает в своем последнем акте лужу крепкого алкоголя, сдабривая отраву тысячью мелких осколков. Эндрю хотел бы быть внизу, лежать таким же расколотым и забрызганным собственной кровью.       Ничего больше не чувствовать, ни о чем не думать, быть там, где был до появления на этот гребаный свет и навсегда забыть то, что пришлось пройти со сжатыми до скрежета зубами. И что ему мешает? Разве ему нравится лежать на пробирающем от холода бетоне, упираться пустым взглядом в целую жизнь — в сотни и сотни вспыхивающих звезд, мягко мерцающих на черном покрывале планеты. Разве ему необходимо делать раз за разом глоток предвечерней свежести, незапятнанной выхлопами и прочими химикатами? Ну разве ему нужно закрывать глаза и терять власть над собственным разумом, который упорно, словно в наказание и удовольствие, подкидывает под мрачность век такие ослепляющие, безумно манящие картинки, в каждой из которых главным персонажем является Он. Тот самый человек, который, пробирая до яростной дрожи, не позволяет Миньярду рухнуть вниз и пролететь чертовы три секунды, впервые в жизни почувствовав хоть какое-то подобие покоя.       — Как же бесит, — шепчет Эндрю в потаенность своего укрытия и обширную пустоту вокруг.       От падения отделяют миллиметры. Одно маленькое усилие, совсем чуточку желания и он перестанет быть. Перестанет чувствовать холод, расползающийся по всему телу, не сможет смотреть на эти невыносимо далекие и яркие звезды, ощущать особенную сумеречную свежесть и приглушенную мелодию города, копошащегося где-то совсем далеко.       Но Эндрю все равно продолжает лежать на краю крыши, прикрывая глаза и проигрывая в борьбе с собственным воображением. Нил Джостен как самый быстрый яд действует крайне эффективно, поражая каждую клетку мозга и внедряясь в потаенную суть, играясь самыми разными образами. Вот Эндрю видит словно перед собой как Нил улыбается и сплевывает кровь на поле, мстительно стреляя в глаза сопернику. А вот Нил щурится, когда Элисон безжалостно обрабатывает его раны, которые он не стал показывать тренеру в добродушном желании не тратить остатки чужих нервов. А в следующее мгновение Нил сидит в своей комнате, еще не догадываясь, что его одиночество прервано тихим появлением Эндрю. Он сидит в пол бока и Миньярду прекрасно видно чужую, разрывающую грусть. Люди не должны так смотреть. А Нил смотрит, и улыбается, и щурится, и все равно продолжает бежать. Эндрю этого не понимает.       Это кажется диким и больным, когда после стольких ран все равно бежишь на поиск следующих таких же, если повезет, и хуже — если нет.       А Нил, чертов Нил, пробирается под веки и затмевает собой мороз, звезды, мысли. И это пугает Миньярда куда больше, чем раскаленное олово перед лицом или скрупулёзно подточенный нож около пальцев. Физической болью его не запугать, а для моральной он уже развалился, только Нил действует на него то ли как анестетик, то ли как соль по кровоточащему, и непонятно это он задыхается в предсмертной муке или ему дыхание захватывает от восторга? Эндрю готов принять первое, но со вторым смириться не может.       Каково это, иметь желание жить. Каково это, когда хочется улыбаться не на зло, а просто потому что радостно. Каково это, любить кого-то.       — Убить бы его, как только появится рядом, — ворчит он вслух, пытаясь отогнать крадущиеся мысли в опьяненной голове.       Какие звезды прекрасные. Какое небо удивительное. Какой воздух чистый. Будь Нил рядом, он, наверное, смог бы сполна оценить дарованные минуты покоя и улыбнуться жизни непобежденной улыбкой стойкости и силы.       Эндрю хмыкает себе под нос, переворачивается на бок бездумно и равнодушно, подставляет лицо полуосвещенности его места, оголяя спину открытому падению вглубь грязной улицы. Если ветер решит подуть чуть сильнее обычного, то Эндрю все-таки сможет выдавить из себя утраченную в детстве улыбку и попрощаться с местом, которое не смогло его принять. А пока ветер не сделал своего рокового шага, можно заглушить непрошенный ворох мыслей бешеным стуком сердца. Нил. Нил. Нил. Каждая вспышка его горького на вкус имени заглушается стуком сердца. Стук. Стук. Стук.       Эндрю много думает в последнее время.       Что он чувствует, когда видит эти невозможные синие глаза, не затуманенные испытанными болью и жестокостью, такие чертовски яркие, живые, блестящие. В них мысли, в них глубина чувств, в них сопротивление, протест, борьба. Что он чувствует, когда Нил поднимается вновь и вновь, не обращая внимания на стекающую по лицу кровь. Что он чувствует, когда они случайно оказываются слишком близко и Нил смотрит на него своими невероятными, сталкиваясь с чернотой и замкнутостью его собственных миньярдских глаз.       Что он почувствует, если это не он рухнет вниз, а Нил?       Эндрю слишком много думает в последнее время, и так же много отвергает ответы на все задаваемые себе вопросы. Он знает правду. Он не хочет знать ее.       Прижать бы его к себе и сомкнуть пальцы настолько крепко, чтобы сломать, но не дать ему и шага сделать назад. Поцеловать бы так сильно, как только возможно выразить свои непонятные, ранящие чувства и избавиться от них раз и навсегда. Посмотреть бы в его глаза под светом солнца, под фонарем, под темнотой их общего укрытия и везде прочитать в них ненависть, а не что-то иное.       Ты чертов яд, Нил Джостен, и если твое действие это удушить меня, то ты не рассчитал с дозой, потому что я все еще не могу рухнуть с крыши в свободу, пока не увижу тебя, не трону каждый из твоих шрамов, не скажу тебе последнюю колкость, на которую ты обязательно ответишь ухмылкой и остротой собственных слов.       Эндрю слишком много думает. И слишком многое хочет.       И жизнь, словно в насмешку, позволяет ему получить то, что он страшно желает и чего страшно боится. Нил приходит к нему на крышу, врываясь в миньярдское безмолвие свежим глотком воздуха, держа в руках пачку сигарет и бутылку янтарного.       — Уходи.       — Я только пришел.       — Мне все равно, проваливай.       — Эндрю, я не уйду.       Первая неудачная попытка избавиться от своего мучителя знаменуется скорейшим провалом и придумыванием нового плана атаки. Он не сможет просидеть с ним на крыше, когда вокруг нет ни единой души, кроме пристального взгляда звездного неба, звона алкоголя в бутылке и терпкого запаха сигарет, и не тронуть его. Не сделать то, что снится во снах, переплетаясь с кошмарами и подавленными, спрятанными в самой глубине желаниями.       Нил в большой опасности, в куда большей, чем в логове Мясника и в куда меньшей, чем в окружении противников на поле. Эндрю набросится зверем без всякого предупреждения, и если Джостен не осознает того, что на своих ногах и своей волей пришел в обитель к чудовищу, который поглотит его целиком и сразу, то он вполне оправдывает звание самого безрассудного существа, которым его оклеймил Миньярд в своей голове.       — Ты же знаешь чем все это закончится, — говорит Эндрю, в единственный раз решаясь дать залп предупреждения.       — Я за этим и пришел, Миньярд, — все так же нагло отвечает ему невыносимый Нил и, подмигивая, чиркает спичкой, чтобы зажечь сигарету.       Огонек рождается в его перебинтованных пальцах на доли секунды, но этого достаточно, чтобы Эндрю стиснул зубы покрепче и постарался думать о том, как зияет пустота под его спиной, а не о возникшем на мгновение облике человека, которого он так хочет. Хочет убить или другое, ему еще не понятно, но что-то в нем мучительно тянется к Джостену, и Эндрю не может сказать «нет» тому неугомонно бьющемуся у себя в груди, когда Нил так близко.       — Ты не куришь.       — Сегодня мне хочется. Будешь?       — Нет. — Нил достает вторую сигарету и протягивает ее Миньярду.       — Дай зажигалку.       — Давай по-другому.       Эндрю уверен, то, что Нил склоняется к его лицу с зажжённой сигаретой во рту — игра воображения, а не ошеломительная реальность.       — Хочешь?       Миньярду разве что хочется раздробить костяшки и ошпарить себя кипятком, чтобы отрезвить свое, вдруг пробитое дрожью тело болью. И он уступает внутреннему порыву приблизиться к чужому лицу и подчерпнуть толику огня, чтобы зажечь чертову сигарету и желательно задохнуться ее дымом, а не для того, чтобы ближе увидеть глаза, носящие имя его первой и последней зависимости.       Теперь Эндрю все понимает. Теперь ясно почему перед сном, во сне и утром его воспаленный разум преследует одно привидение, которое является живым на поле и более язвительным в привычном кабинете доктора.       — Яд вдыхает другой яд, — говорит ему Миньярд после того, как отодвигается от его лица и принимает сидячую позу.       Нил ничего не отвечает, откупоривает бутылку, делает глоток и задирает голову к верху, туда, к звездам. Эндрю смотрит на него.       — Красиво, — выдыхает Джостен после недолгого молчания и прикрывает глаза. Эндрю все также косится в его сторону. Он согласен, это кажется ему вдруг тем, что хочется описать словом «красиво».       Нил слегка улыбается, когда ветер, пробегая по его рубашке, оголяет небольшой участок кожи, и, продолжая смотреть на небо, обдумывает что-то в своей голове. Вдруг с чем-то решившись, он спокойным голосом спрашивает:       — Если, чисто теоретически, я тебя вдруг, скажем, случайно, поцелую, ты убьешь меня сразу или сначала помучаешь перед смертью?       — Вряд ли что-либо из этого выйдет.       — Почему?       Вопрос Нила остается без ответа, и поэтому он приковывает свой взгляд на Эндрю, укрывшегося в полутьме.       — Эндрю? Это я уже умер или ты меня даже пальцем не тронул за мои слова?       — Уходи, это мое последнее предупреждение.       — Предупреждение перед чем?       — Джостен, не испытывай меня.       — Эндрю, перед чем?       — Передо мной.       — Я не понимаю.       — Ты и не должен, придурок.       Эндрю быстрым движением берет его за ворот рубашки, с силой притягивает к себе и целует. Первый, трезвый, потакая острому желанию и своей безумной слабости. Целует его до искр перед глазами, неистово, грубо, безумно. Он наконец дорвался до своего и теперь уже ни за что не отпустит даже перед лапами смерти, он отобьет его из ее хватки, вцепившись зубами, если придется, и перебив все человечество, если она поставит такую цену. Ему абсолютно плевать на то, что будет вокруг, если только чужие неисчерпаемые глаза и теплая затвердевшая рука будет крепко сжимать его руку, запятнанную по локоть в крови.       Нил отвечает ему терпким поцелуем с горькой отдушкой сигарет и алкоголя. Таким поцелуем, что за него Эндрю ни жаль ни себя, ни своих мыслей, испытавших его последний месяц на терпение и выдержку.       Целый месяц он случайно думает о Ниле и запрещает себе думать о нем. Месяц борьбы рушится одним поцелуем, длящимся не так много, как ему жадно хотелось бы.       Когда Джостен слегка отстраняется от него, чтобы дать себе вдохнуть хотя бы немного воздуха, Эндрю снова цепляет его своей хваткой и прижимает к себе запредельно близко, настолько, что в ушах отдается унисон биения сердца измученного и сердца мучителя.       И ветер дует сильнее, хлестая порывами по разгоряченным лицам, и звезды мерцают вспышками и падают, падают, и гул города кричит в своей оглушительности, но ничего из этого не попадает прямо в цель, ничего их не трогает. Потому что все это, по сравнению с тем, что испытывают две раненные души в один короткий миг единства, крупица в сравнении с размерами Солнца. У них свое Солнце, именуемое тем, что вслух говорить нельзя.       Темнота обволакивает, заставляя их быть ближе, сплетаться в одно, дышать одним, мыслить об одном и том же. Этого Эндрю и боялся. Заполучить себе такое и обзавестись большой слабостью. Эндрю знал, на что могут быть способны его чувства, поскольку ненависть была велика в нем, а противоположное ненависти, но схожее с ней, имело не меньшие объемы чувств. Эндрю знал, что если в омут, то с головой. Если Нил, то навсегда.       — Эндрю, дай отдышаться хотя бы недолго.       — Не могу.       — Я удивлен.       — Не ври, ты все и так знал.       — Я хотел думать об этом и верить во что-то лучшее, чем то, что ты мечтаешь убить меня.       — Кто сказал, что я тебя когда-нибудь не убью?       — Твой язык в моем рту, я полагаю?       — Жаль, я думал, что выбью из тебя хотя бы грамм твоей наглости.       — И за что тогда ты будешь душить меня поцелуями?       — Поверь, причин больше, чем звезд на небе.       — Всего лишь столько?       Теперь Нил целует Эндрю, и второй по счету и миллионный в голове поцелуй отдается не меньшей пылкостью. Нил притягивает его к себе, оттягивая из лап пропасти. Эндрю валится на него телом и Нил оказывается зажатым между обжигающим теплом раскаленного Миньярда и ледяным бетоном. Контраст ударяет ему в головой глотками алкоголя, который он делал, поглощенный своими мыслями, и томная опьяненность растекается по его венам вперемешку с приглушенными вздохами Эндрю.       Миньярд целует его и не только не насыщается, но распаляет свой душевный голод в разы сильнее. Ему мало, слишком мало, он так долго ждал, горел в собственном огне запретов, что теперь никак не может потушить их пламя, съедающее какую-либо разумность с его стороны.       — Эндрю, Эндрю, полегче.       — Уходи пока не поздно.       — Я уже точно не смогу.       — Разве я успел переломать тебе ноги?       — Нет, но ты сделал кое-что другое. Дай мне свою руку.       И Эндрю почему-то дает, а потом замирает, когда чувствует каждым миллиметром своей ладони то, что он сделал с Нилом. Джостен затаивает дыхание, предполагая о том как поступит Эндрю на такую наглую провокацию.       Так страшно хочется продолжения, думает он, когда резко давится воздухом и мыслями, потому что пальцы Миньярда вдруг аккуратно, но довольно ощутимо сжимаются, даря Нилу приятные ощущения.       — Ты уверен? — спрашивает его Нил.       — Заткнись, ради бога, — на автомате отвечает ему Миньярд и начинает активнее двигать своей рукой.       — Ох, Эндрю, подожди немного, — Нил перехватывает его ладонь своей рукой, а глазами чужой изголодавшийся взгляд. Эндрю на пределе, это становится сразу ясно. Он тяжело и громко дышит, смотрит своими не отличающимися от ночи глазами совершенно не мигая, и замирает, стараясь контролировать каждую частичку своего тела. Нил жмурится, когда его возбуждение увеличивается и рука Эндрю естественным образом сжимается крепче вокруг него. Не возможно оставаться спокойным, когда Эндрю такой.       — Ты не хочешь? — спрашивает его Миньярд, и Нил активно трясет головой в протесте, ему, вообще-то, очень хорошо, настолько хорошо, что лучше остановиться сейчас и продлить ощущения на подольше.       — Я и тебя хочу, Эндрю.       — Нет.       — Почему?       — Нет.       — Даже в темноте я вижу что с тобой происходит, Эндрю.       — Я сказал нет.       — Тебе было бы тоже приятно, я в этом уверен.       — Нил, — он в первые обращается к нему по имени, — ты не знаешь каким я буду.       — Тогда расскажи или лучше покажи каким.       — Я не смогу себя сдерживать.       — Бога ради, я об этом и не прошу.       — Да или нет, Джостен?       — Конечно да.       Эндрю снова целует его, теперь себя не ограничивая, целует страстно, взволнованно, оголодало, позволяя своим рукам плутать по всему, до чего они смогут достать. Его ладони соскальзывают с пульсирующей шеи Нила вниз, очерчивая плечи, ключицу, спускаясь ниже и ниже, заставляя Нила жмурится сильнее и едва слышимо стонать прямо Миньярду в рот.       Кажется пьян здесь не только Джостен, потому что у Эндрю все плывет в глазах, а ощущения обостряются до предела, превращаясь в невыносимый зуд, который хочется содрать с себя, лишь бы не мучил. Нил усилием невероятной воли прерывает поцелуи, касания, укусы, которые так приятно распаляют все его существо, и полузадыхаясь, все-таки говорит Эндрю:       — Можно я к тебе прикоснусь?       Миньярд вдруг дергается и отпускает Нила из своих рук.       Чтобы Нил и вдруг коснулся его тела? Прошелся по всем его струнам и еще больше привязал к себе непреодолимой тягой и такой же по силе мукой?       Как хочется. Как ненавистно.       — Я не сделаю тебе больно, Эндрю.       Миньярд не делает ни единого движения.       — Ты можешь довериться мне, хотя бы в эту ночь.       Эндрю не двигается, но переводит пустой взгляд, обращенный вглубь себя, на Нила, теперь уже осознанный и изучающий.       — Да или нет, Эндрю?       Миньярд смотрит на него томительно долго, прежде чем наклониться к уху Джостена и ошпарить его шепотом двух букв.       Нил осторожно касается его рукой, закусывая губу от волнения, когда Эндрю выдыхает сквозь плотно сжатые зубы.       — Все хорошо.       — Я так не думаю.       — А ты не думай, ты чувствуй. Закрой глаза, отбрось все мысли, кроме той, что это моя рука, Эндрю. Моя рука.       Миньярд меняет позу, усаживаясь удобнее для них обоих, прижимается горячим лбом ко лбу Нила, прикрывает глаза и отдается в такие непривычно приятные ощущения. Не забывая гладить Нила, он продолжает его целовать, чтобы буря ощущений, эмоций и мыслей заглотила их обоих. Никогда ему не было настолько хорошо и спокойно на душе. Этого-то он и боялся, что слишком быстро подсядет на свой наркотик и на слишком долгое время не сможет мыслить без своей дозы жизни.       Движения их рук становятся хаотичнее, поцелуи смазанней, а дыхание всё тяжелей и тяжелей. Миньярд жмется ближе к Нилу, делая нулевым расстояние между ними, а второй рукой приподнимает подбородок Нила и смотрит ему глаза в глаза, чтобы в момент, когда их обоих сотрясает, он может видеть все. Все, чего был лишен, все, к чему стремился, все, что дает ему повод не бросаться вслед бутылке и плескаться в осколках и крови.       — Эндрю, я…       — Я знаю.       — Как давно?       — Когда сам вляпался в это, — отвечает ему Миньярд и прижимает к себе, прикладывая голову Нила к своему плечу, — когда впервые увидел тебя и почувствовал огромное желание выбить весь воздух из твоих легких.       — А, — отвечает ему Нил, прикрывая глаза и стараясь прийти в себя, — тогда я не удивлен, это же ты.       — Заткнешься когда-нибудь?       — Неа, придется меня потерпеть.       — Я и терпение несовместимые вещи, — бесстыдно врет Миньярд.       — Охотно в это верю, — тянет Нил и удобнее устраивается на плече Эндрю, чувствуя полное спокойствие в эти мгновения.       Эндрю ни за что не отдаст тех мучительных мыслей, раздирающих его своей новизной и сомнениями, если в награду за это Нил Джостен будет спокойно отдыхать на его плече, и уж точно он больше не захочет закрывать глаза перед звездами и поворачивается спиной к бездне падения.