This is war

Однако не позволяйте туману (на смену которому вскоре придет небольшой дождь, а температура упадет до семи-восьми градусов по Цельсию) усыпить вашу бдительность. Даже приятным теплым вечером посланцы темных сил не дремлют. Они никогда не дремлют. Они повсюду.

Машина Кармин Цуйгибер — красная. Других цветов она не признает и не приемлет, только красный, только различные его оттенки. Темно-красный, бордовый, вишневый, малиновый, ярко-красный, кровавый, красно-коричневый, на крайний случай — розовый, на самый крайний. И рыжий, конечно. Рыжие до красноты волосы, алые губы, красный плащ, красные сапожки. Глаза тоже — карие, но если смотреть внимательно, то с оттенком бордового. Даже имена себе Кармин выбирает под стать, к примеру, Багряна. Да и Кармин — отнюдь не название синей краски. Имен у нее много. Гарнет. Камала. Руфь. Акай. Он их даже не считает. Постоянным именем — Кармин Цуйгибер — она называет себя с тысяча девятьсот тридцать девятого года. Тогда вместе с началом осени началась Вторая Мировая, самая кровопролитная война в истории, и красной всаднице показалось забавным назвать себя так, чтобы непонятно было, немка она или еврейка. Благо, имена этих народов были очень похожи. Кармин было очень забавно представляться фамилией Цуйгибер, и наблюдать реакцию некоторых людей, почти чувствуя, как скрипят их мозги: внешне рыжая девушка не была ни истинной арийкой, ни иудейкой, так что сложно было судить, к какой же нации она принадлежит. В конце концов, имя у нее было только одно. Короткое, емкое и звучное. Война садится в свою красную машину, хлопнув дверью. В багажнике лежит несколько винтовок и пистолетов — осталось после очередной партии, когда она привозила оружие покупателю. Кажется, там была даже граната. Откроет какой-то незадачливый полицейский — тут же бросится арестовывать Цуйгибер (мисс? миссис? кто ее разберет), а незадачливый — потому, что арестовывать Войну — себе дороже. Нахмурит тонкие брови, и блюстителя закона охватит такая ненависть к самому себе, что тут же выхватит он собственный пистолет и выстрелит в открытый рот, разнося мозги фонтаном по тротуару. Прецеденты были. Смерть потом ворчал, а Война лишь пожимала плечами, не видя своей вины в гибели смертного — сам виноват. Свобода выбора, о которой так громко кричат ангелы — так была же свобода выбора, сам решил полезть к Кармин, сам расплачивается. Может, в Рай попадет, как мученик. Ненависть ведь не только к другим бывает — к себе она иногда намного сильнее, чем к посторонним. А от ненависти уже и агрессия, и насилие, и убийства, и войны. Кармин Цуйгибер знает это, как никто другой. С тех пор, как пали стены Иерихона от пения труб войска Иисуса Навина, она существует, а ненависть родилась еще раньше — когда Каин вонзил вилы в живот младшего брата. Война усмехается алыми губами — вы меня породили, людишки. Терпите теперь. Вам все равно немного осталось. Сегодня особенная ночь, хотя ничем из прочих ночей не выделяется. Не такая уж темная, не такая уж бурная. Не гремит в небесах гроза, разрезая пространство золотыми вспышками молний. Не разверзаются хляби небесные, не льет ливень, затапливая все вокруг. Не дует ураганный ветер, снося все на своем пути, неважно, людей ли, деревья ли, автомобили или здания. Просто паршивая погода, какая часто бывает в Лондоне. Сыро, уныло, а у прохожих на улице одно желание — скорей дойти до дома или хотя бы спрятаться под крышу. Даже заглядывать в их умы не нужно, чтобы догадаться. Но ночь сегодня все равно особенная, и в корне отличается от той, зимней, когда посреди небес загорелась яркая звезда, на свет которой пошли волхвы со своими дарами. Та зимняя ночь дышала волшебством и надеждой. Эта ночь — чем угодно, кроме надежды. Война щурится на дорогу, освещаемую фарами, и думает, что этой ночью случится много самоубийств, потому что безысходность буквально сочится из всех щелей, отравляя кровь смертных гнилостным ядом. У кого нервы чуть слабее — непременно пойдут намыливать петлю. Войне смешно — люди даже сами с собой умудряются сражаться, гордо именуя это «своими демонами». Ага, демонами… Знали бы они, какие настоящие демоны. Кому они там доверили подсунуть людишкам Антихриста? Кроули? Война в дела Ада не суется, равно как и в дела Рая, но помнит имя, рыжие, почти как у нее, волосы и желание подражать смертным. Последнее Кармин скорее одобряет — они все трое подражают смертным, живут в их мире, маскируются под них. Трое — потому что Смерти ни к чему маскироваться. Остается лишь надеяться, что Кроули не накосячит — Война не склонна доверять людям, а демонам — тем более. Доверие — в принципе не ее сильная сторона. Наверное, доверия Кармин Цуйгибер в этом уже обреченном мире достойны лишь четверо — включая старушку Чуму. Они заодно, все они. Они всегда будут на одной стороне — своей собственной, отличной от Ада и Рая. И если Смерть — это Смерть, то остальные всадники, по сути, одинаковы — порождения темных желаний людей, те, кто всегда будет рядом с человечеством, при этом оставаясь существами высшего порядка. Не ангелы, не демоны — кто-то третий. Красный джип тормозит у бара с таким грохотом, как будто на улице перестрелка. Из бара выбегает перепуганная официантка, таращит глазищи на молодую женщину в красном, что грациозно выходит из автомобиля, и тут же бросается прочь. Война, стуча высокими каблуками, входит в бар и плавно опускается на стул за барной стойкой, щелкает в воздухе тонкими пальцами с острыми, длинными, и, конечно же, красными ногтями и просит, чтобы ей дали вишневый коктейль. Война любит вишни. Они тоже красные. Получив коктейль, Война честно расплачивается, вручив бармену крупную купюру и на робкую попытку наскрести сдачу томно взмахивает рукой в воздухе — сдачи не надо. Она заработала очень много после продажи оружия, да и в деньгах никогда не нуждалась, собирая их скорее как красивые бумажки. Деньги Кармин любила, но не за те блага, что они могли ей дать, а за то, что в основном все войны на земле случались из-за денег, какие бы наименования они ни носили и как бы ни выглядели. Деревянные дощечки, золотые монеты, бумажные листочки — неважно, важно то, что люди готовы были грызть друг другу глотки за обладание ими. Пригубив коктейль, Кармин принялась ждать. Она знала, кого ждет — они с Враном договорились встретиться именно здесь, когда Антихрист появится на свет. Война не помнила, кто из них выдвинул предложение пересечься в этом месте, но это ее не волновало. Она покачивала ногой и потягивала коктейль, пока не зазвенели колокольчики над входной дверью и не появился доктор Соболь — у него тоже было множество имен, да и доктором он не был, но какая разница — все по-своему развлекаются. Война чужие заморочки уважала, и растянула кроваво-алые губы в улыбке, салютуя Голоду бокалом, поворачиваясь к нему и лениво опираясь локтем на барную стойку. Она щелкает пальцами. Бармен тут же оказывается рядом, как послушный пес — после такой-то щедрой оплаты. — Виски, — отрывисто приказывает Война и смотрит на Врана, приподнимая бровь. — Верно? Она платит, она даже не сомневается в этом. Кармин далека от предрассудков, что за даму обязан платить мужчина. Сегодня она проставляется — сегодня почти праздник для нее. Все всадники знают, насколько сильно Война ждет Апокалипсиса — больше всех остальных. Вот и сейчас щурится, как довольная кошка, улегшаяся на солнцепеке, делая глоток виски из самого чистого в этом заведении бокала. — Уже скоро, — мечтательно говорит Кармин. — Уже совсем скоро. Скоро ненависть достигнет своего апогея. Каждый человек кого-то ненавидит. Не обязательно для этого скрипеть зубами при встрече, всеми силами сдерживаясь от того, чтобы не полезть в драку, разбивая отвратительное чужое лицо в кровь — ненавидеть можно и иначе. Тихо, спокойно, без скандалов, без ссор, даже без споров. Тот, кого ненавидят, может и не догадываться о ненависти, жить себе мирно, не подозревая, что кто-то из окружения желает ему мучительной смерти. Зачастую подобную ненависть вызывают ревность или зависть. Тоже злые чувства, как люди сейчас выражаются — отрицательные, или, еще лучше — негативные. А еще Войне нравится термин «токсичные отношения». Что-то в нем есть. Загрязнению бы тоже понравилось, Кармин каждый раз собирается ему рассказать, да забывает, потому что чересчур энергичный Вайсс ее отвлекает на что-то свое. Вон там бутылка валяется, вон там бензин пролился радужным пятном, красиво как, а вон там — дохлая ворона, прелесть какая! И это тоже своеобразное проявление человеческой ненависти — к своей же планете, к своему дому, который они в течении шести тысяч лет методично убивают. Что ж, людишки в этом преуспели. Земле осталось одиннадцать лет, и виноват в этом будет не парниковый эффект, не глобальное потепление и не вымирание панд. Хотя последнее могло и повлиять немного. Панды — милые животные, хотя Война и равнодушна к милым вещам. Ей просто нравятся животные, не потому, что они хорошенькие, а потому, что они — честные. Они не прикрываются моралью. Они хотят убить — и они убивают, но не ради забавы, а ради пропитания или защиты своих детенышей. А потом не мучаются совестью, а спокойно пожирают мясо жертвы или оставляют падальщикам, если мясо несъедобно. Никаких «не убий» и все такое прочее. Десять заповедей — тоска зеленая. И почему заповедей десять, а смертных грехов всего семь? Как-то не совпадает, не сочетается. Странно так же и то, что «не убий» — значится далеко не первым пунктом в списке. «Не поминай имя Господа твоего Бога всуе» стоит выше. Так что, это грех, страшнее убийства? Тогда все люди будут гореть в аду, и шансов на спасение нет ни у кого. Присказка «господи» прочно вошла в обиход, этим словом пользуются все, и атеисты, и сатанисты, кто угодно, даже у Войны иногда вырывается — понахваталась в человеческом мире. Но Война может не переживать об аде и своем котле, что ей там отвели — ей скорее дадут вилы. Но лучше — меч. Он был такой хороший. Война не разбирается в оружии, не может сказать точно, какой из мечей лучше, катана, сабля, ятаган — для нее все эти виды оружия на одно лицо, но она знает одно: тот меч был самым удобным, не казался, а был продолжением ее руки, и мог рассечь все, что бы она только ни пожелала. Камень, железо, гранит. Что угодно. Человеческую плоть — тем более. Она держала в руках другие мечи, сотни и тысячи, взвешивала в ладони, проводила кончиками пальцев по стали клинка, ощущала гладкую поверхность рукояти — и все мечи были не те. Не такие. Даже те, которые были выкованы искуснейшими оружейниками. Ненависть порождает ярость. Даже тихая и спокойная ненависть может в один прекрасный момент взорваться. Вот муж и жена, например — сидят в углу кафетерия, пьют свой кофе, жуют булочки. Жадно жуют, не просто с аппетитом, а так, словно не ели как минимум неделю — влияние Врана, не иначе, — но не суть. Войне хватает одного взгляда, чтобы понять: через неделю жена подсыпет мужу в утренний кофе яд, который добудет у подруги-аптекаря. Муж скончается в мучениях, жена попадет в тюрьму по донесению той самой подруги из аптеки, но она не будет жалеть о своем заключении — она будет счастлива, что совершила месть за долгие годы измен. Вот он — тот самый тихий омут, в котором водятся самые опасные черти. А еще люди изобрели троллинг, и это тоже одна из форм ненависти, поэтому Кармин любит регистрироваться на тематических форумах и провоцировать людей на конфликты. Сайт для беременных? Отлично, она заведет профиль женщины, которая ненавидит детей и делает аборты. Сайт для христиан? Вскоре на нем появится воинствующая атеистка — как выяснилось, такие бесят верующих больше сатанистов. Сайт для тех, кто разводит кроликов? Нет проблем, Война создаст аккаунт человека, который ненавидит животных в любом виде, кроме жареного. И ненависть, ненависть, ненависть, ощутимая даже через миллионы километров. Когда люди печатают «сдохни» — они правда так думают. Они правда этого желают. А Кармин только того и нужно. Мир создала любовь, но движется мир благодаря ненависти. Война улыбается, делая глоток из бокала с виски. За ее спиной кто-то ругается, и из простого спора конфликт перерастает в скандал. Высокий мужчина громко матерится, мужчина пониже сжимает кулаки и отвечает таким же потоком отборно-площадной брани. Еще в начале вечера они были лучшими друзьями с самого первого класса, и один собирался быть шафером на свадьбе другого, а тот, другой, не далее как вчера стал крестным первенца своего товарища. Сейчас же они оба были готовы убить друг друга голыми руками, рвать на части зубами, бить головой о землю до крови и мяса — просто потому, что оказались в опасной близости от чересчур возбужденной Кармин Цуйгибер, которой сложно сдерживать свою разрушительную энергетику. Врану тоже сложно, судя по тому, как кафетерий наполняется отвратительным звуком чавкающих ртов. Из-за еды также разгорались войны — по сути, часто именно из-за еды и разгорались. Дележ ресурсов — тот же дележ бутербродов, только в первом случае бутерброды способны размножаться. Война ничего против еды не имеет. Она не нуждается в пище и может обходиться без нее веками, но не видит смысла, потому что еда — это вкусно. Например, те же вишни. А если вишня в шоколаде — еще лучше. Или, например, вишневый йогурт. Может, Соболь и на нее влияет? Вроде бы не должен. Просто Кармин любит вишни. Война понимает, как она родилась — ее хотели и ждали. Но вот появление Голода для нее остается загадкой — как люди шесть тысяч лет назад могли желать себе голод? Это сейчас манекенщицы умирают от истощения, а тогда… Может, на будущее рассчитывали. Она залпом выпивает стакан виски и заказывает себе еще. — Я люблю детей, — признается Кармин. — Они… знаешь, агрессивные. Жестокие. Хотят ударить — бьют, хотят оскорбить — оскорбляют. Кричат, шумят, и очень любят играть в войну. Сейчас даже девочки любят. Но это сначала они из палок стреляют да из пластмассовых ружей. А потом уже берут в руки настоящее оружие, и все становится взаправду. Скандал продолжается — после ругани один из мужчин бьет другого кулаком в лицо. От души бьет, раня костяшки пальцев о чужие зубы. Тот, кого ударили, покачивается, но удерживается на ногах, а потом хватает один из высоких барных стульев и обрушивает его на голову противника. К ним подскакивает официант и охранник, но тут же тот, у кого в руках стул, бьет им официанта, который падает на охранника. Последний приходит в ярость и отталкивает парня от себя с такой силой, что тот бьется виском о край стола, и голова его трескается, как переспелый арбуз. Война улыбается так, как будто ей подарили букет алых роз. Первая смерть за этот вечер, но не последняя. Все те шесть тысяч лет, что она живет на земле, Война пытается определиться в своем отношении к людям, понять, любит она их, ненавидит или презирает. Каждый раз почему-то получается по-другому. Каждый раз смертные вызывают у нее разные эмоции. Кого-то из них Война действительно презирает. Кого-то готова по-своему уважать. Кого-то она даже любит со снисходительностью и благосклонностью строгой воспитательницы, чьи подопечные идеально справляются со своими заданиями. Так уж вышло, что из всех пяти, включая старушку-Чуму, Война была самой человечной, ближе всех к людям. Она — другая. Вран — умный доктор, носящий строгие костюмы, производящий впечатление настоящего джентльмена, отстраненный и серьезный. Вайсс — забавный светловолосый паренек не от мира сего, которого зачастую даже не замечают, игнорируя его присутствие, и не зная, что он работает рядом с ними. Смерть — это Смерть, он вне сравнений. А Война — Война никогда не скрывала бурных эмоций, не носила маски, не притворялась той, кем не является. Она, по сути, вызывала в людях самые естественные желания, ибо что может быть естественнее ненависти и желания убить? Голод — это тоже естественно, но голод — не эмоция, а потребность организма в питании. Чума — болезнь, отравляющая человека изнутри, и появляющаяся независимо от его чувств. Загрязнение — то, что люди зачастую делают неосознанно, сами не понимая всей опасности своих действий. Смерть — тот, кто придет к каждому из людей в конце их пути. А Война — Война та, в ком люди рождаются, в ком живут и в ком умирают. Она гордится этим, на самом деле. Гордится своей причастностью и своей близостью. Не то чтобы это считается чем-то почетным — быть на одной волне со смертными, но все равно так веселее, наверное. Война не считает зазорным вкусно поесть, выпить виски (ее разум не пьянеет, но ощущения в теле напоминают опьянение, пока она позволяет себе это), и даже флиртует с мужчинами, а иногда — не только флиртует. Она живет, как человек, и это ей нравится, хотя вся ее жизнь и проходит в томительном ожидании-предвкушении. А сегодня ее ожидание претворилось в реальность. Антихрист родится этой ночью. Он будет расти, как человек, в обычной семье (избранной семье), будет учиться читать, будет ходить в школу. На уроках истории он прочитает о войнах, случившихся за все время, что существует земля. Интересно, что он подумает? Что решит насчет крестовых походов, убийства эрцгерцога, создания множества концлагерей, атомных бомбардировок, геноцида еврейской нации, культа личности, гонки вооружений? Будет ли сам играть в войну? Все же мальчики играют. Родители сами покупают им такие игрушки — пистолеты, стреляющие водой или маленькими пластмассовыми пульками, ружья, пластиковые мечи, иногда даже луки. Если не покупают — детской фантазии ничего не стоит обратить в пистолет деревянную палку или собственные сложенные пальцы. И это даже умиляет родителей. Матери смотрят, как их сыновья бегают по двору, и понарошку стреляют друг в друга, кричат «ты убит!» и громко смеются, матери улыбаются этому, радуются веселью детей, а потом рыдают над их могилами, когда война становится реальной, и пистолет стреляет тем, что может убить по-настоящему. Это так глупо с точки зрения матерей. Война никогда не могла понять, зачем сначала одобрять и поощрять, а потом страдать. Но Война никогда не была и не будет матерью, что кажется ей скорее благословением, чем утратой чего-то важного. Помнится, они с Чумой обсуждали это, будучи единственными женщинами среди всадников. Это было примерно в десятом веке нашей эры… наверное. Война часто скучала по Чуме. Чума могла понять ее лучше остальных. Чума была ее подругой. Жаль, что люди изобрели не только ядерное оружие, но и пенициллин. Могли ограничиться только первым. Все равно им осталось только одиннадцать лет — с этой ночи пойдет отсчет. Война думает, что можно поставить таймер на электронных часах — на ее запястье красуются именно такие, золотые, но на циферблате не стрелки, а цифры. Странный контраст. Кармин такие любит. Где-то на улице воет сирена скорой помощи. К ней добавляется вой полицейской сирены. Скорая помощь опоздала — труп официанта уже даже не дергается в конвульсиях, остывая на полу. А вот полицейские как раз вовремя, потому что после одного убийства люди не собирались останавливать свою ярость. Как бы они могли остановиться, если в баре сидит само воплощение ненависти? Война улыбается Голоду так нежно, как могла бы женщина улыбаться мужчине, с которым заигрывает. Войне весело, Война счастлива. Примерно так она была счастлива, когда взорвалась японская Хиросима, когда разбомбили немецкий Дрезден, когда люди придумали теракты, но все равно, рождение Антихриста разом перечеркивало все эти события своей значимостью. Подумаешь, бомбы, подумаешь, ядерные взрывы и смерти миллионов людей! Что там миллионы, если могут погибнуть все? Погибнуть не просто так, не в один миг, а убивая друг друга, потому что иначе не получится. И сражаться будут не только они. Ангелы и демоны. Это их битва. И, конечно же, Война будет там — неважно, на чьей стороне. Она не хочет выбирать сторону. Она хочет только наблюдать. Она же сама не воин и не солдат. Она — олицетворение. Ей и не нужно драться. Это сделают за нее. Один из мужчин, что в начале вечера были друзьями, сжимает руки на горле другого. Тот хрипит и бьет его кулаками по лицу, но он не отпускает. В кафетерий вбегают полицейские с оружием наготове, ведут пристальными взглядами по всем посетителям бара, видят рыжую женщину в красном платье, и начинают стрелять во всех без разбору. Точно пора отсюда уходить. Кармин изящно соскальзывает с высокого стула и беззаботно потягивается.

***

Спустя совсем недолгое время они там, где все и должно свершиться. Монастырь, церковь — какая же ирония, что это монастырь. Монахини должны молиться Богу, неважно, какому, а не сатане, потому что это попросту нелогично, хотя на самом деле Войне все равно — пусть молятся хоть плюшевому медвежонку. Свобода выбора, опять же. Интересно, ангелы признают подобную свободу выбора? Монашки — странные люди. Вообще все верующие — странные люди. Крайне странные. Нет, не в том смысле верующие, которые пару раз в год ходят в церковь и периодически молятся — такие вспоминают про своего Бога только когда им самим это удобно. Эти верующие и верующими-то называться не могут толком. Есть другие. Фанатики, так бы их назвали столетие назад. Те, кто не просто верит в какого-либо Бога, но верит так истово и отчаянно, что попросту не признает ни отсутствие божества, ни существование других божеств. А некоторые попадают в паутину религий настолько глубоко, что всю свою жизнь посвящают Богу. Живут в монастырях, бреются налысо или надевают уродующие их платки, стоят на коленях несколько раз в день, а самые отъявленные извращенцы раньше себя еще и кнутом по спине били якобы во имя покаяния и смирения. Этакие мазохистические наклонности. Фрейд во многом был прав, жаль, Войне было лень читать его труды целиком и она довольствовалась слухами. И эти люди — фанатики — не просто сами себе молча сходят с ума, нет, они и других яростно пытаются убедить в истинности своей веры. Посвятить как можно больше людей в то, что их Бог — единственный, а остальные — лживы и вымышлены. Некоторые целые войны из-за этого затевают, и ладно бы в одиннадцатом веке, так нет, и в двадцать первом случается частенько. Убивают только за то, что у людей другой воображаемый друг. Или же наоборот, не убивают, а околдовывают, одурманивают, отравляют сладким приторным ядом, и им удается — человек попадается в ловушку и следом состригает волосы, начиная бить в бубен и бормотать молитвы. Война считает, что второе — куда хуже первого. Воевать за свои убеждения еще куда ни шло, а вот гипнотизировать… Фу. Поэтому, хотя Войне и нравятся религии из-за войн между их представителями, все же монахини вызывают у нее скорее жалость, чем одобрение. Даже монахини, поклоняющиеся Сатане. Несмотря на свою явную принадлежность к силам Зла, рыжая всадница не придерживается той или иной стороны, и к Дьяволу относится точно так же, как к Богу — равнодушно. Разве что демоны нравятся ей чуточку больше, чем ангелы. И кислую мину Кроули Война понимает — погода мерзкая, поздно уже, а тут еще заставляют работать, и как (не)приятный бонус — корзинка с ребенком. И неважно, Антихрист-не Антихрист, все равно — ребенок. Младенец. Младенцы противные. Мерзкие, вечно орущие и пачкающие пеленки существа. Да, потом из них вырастают люди, да, дети старше двух лет Кармин нравятся, а младенцы… ну противные же. Человеческих женщин, тех, кто не любит детей, осуждают, да и мужчин тоже, фыркают «все мы такими были!» — но Война такой не была, и считает себя в полном праве кривиться при виде младенцев. Хотя Антихрист… Ладно, он, может, чуточку лучше остальных. Это ведь благодаря нему все начнется… и закончится. Волосы Войны развевает ветер. Ей не холодно, простудиться она не может по определению, и мерзкая дождливая ночь не вызывает у нее неприятных ощущений. Война даже рада холодным каплям дождя на щеках, когда выходит из машины, подставляя лицо черной бездне неба. Хорошо бы устроить сейчас пикник. А что? У них есть виски, а еще Война захватила коробку шоколадных конфет с вишневой начинкой. Было бы здорово расположиться где-то под навесом или под раскидистым деревом, выпить, поболтать и обсудить будущее. Будущее, как ни крути, у них с Голодом общее. Голод и Война всегда были ближе друг к другу, чем остальные всадники. Еще до того, как ушла Чума и появился Загрязнение, они общались гораздо теснее. Хотя Чума и была подругой Войны, все же часто пыталась поучать Кармин и вести себя, как будто она старше, что Войну всегда раздражало. Чума правда была старше — люди умирали от болезней задолго до того, как на земле появилась рыжая Кармин, рожденная из человеческой ненависти. Чума всегда напоминала об этом Войне. А Голод, который тоже родился раньше, никогда не говорил о своем старшинстве. И если с Чумой Война периодически ссорилась (рассердиться Кармин очень легко, она как спичка, что вспыхивает от любого прикосновения), то с Голодом — никогда. Не выходило как-то. Слишком он был спокойным и рассудительным. И их поле деятельности всегда было связано. За войнами наступал голод, или наоборот — из-за голода люди собирались на войну, чтобы отнять у соседей пищу и прочие ресурсы. А потом — снова голод. С Голодом было весело. Голод не морочил ей голову, как Загрязнение, и не читал нотации, как Чума. И не был таким отстраненным, как Смерть. У скелета в принципе не может проявляться эмоций — в силу особенностей строения. А Голод выглядел, как человек, умел улыбаться и хмуриться, с ним Война часто распивала виски и прочий алкоголь, и в последние триста лет сталкивалась с ним все чаще. Хотя на месте они оба не сидели — попросту опасно для мира, когда всадник Апокалипсиса задерживается где-то надолго. Аура-то у них у всех разрушительная. Да и скучно же вечность торчать в одной стране, когда перед тобой открыты все пути. Правда, Войне очень нравились арабские страны. И Афганистан. Там было тепло, а она любила тепло. Здесь — холодно, пусть дождь и прекращается. Последние его капли высыхают на щеках Кармин, когда она закрывает за собой дверцу черного автомобиля Врана. Ее собственная машина так и стоит у кафе, где суетятся врачи скорой помощи и полицейские. Потом Война заберет. Или не заберет. Можно просто купить новую машину. Деньги не являются проблемой для всадницы, а на Земле полно красных автомобилей. Возможно, она купит новую марку. Феррари. Или джип. А может, бентли. Неважно, лишь бы ярко-красного цвета. Хотя черный — тоже неплохой цвет. Цвет траура. Война почти одобряет. Ведь за алой кровью всегда следует черная одежда, которую надевают плачущие безутешные вдовы. Безутешные обычно максимум пять лет — после они находят других мужей и забывают о погибших. Заводят новые семьи и улыбаются счастливо, словно и не теряли любимых. Войне кажется это ужасным лицемерием. Зачем тогда весь слащавый треп о том, что браки заключаются на небесах? Зачем люди пишут в своих Библиях, что Бог есть любовь, если никакой любви не существует и так легко все отбросить в сторону, раз в год оставляя на могиле цветы ради порядка и потому что так надо? Видимо, не зря люди придумали клятву у алтаря «пока смерть не разлучит нас». А когда разлучит — каждый уже сам по себе. Но тогда поэты, пишущие о том, что любовь не умирает — врут. Любовь не может победить смерть. И в Апокалипсисе тоже неважно, кто победит, Небеса или Ад — всадники, как существа третьего порядка, останутся что там, что там. Они ведь не создания ни Рая, ни Ада — они создания непосредственно Бога и людей. Они хотят Апокалипсиса, жаждут его, они — его всадники и те, кто принесет Армагеддон, а потом… Война никогда не думала, что будет потом. Сейчас тоже не думает. Обсуждать будущее в ее представлении — обсуждать грядущую великую битву. А что после битвы — ей и в голову не приходит, и никогда раньше не приходило. — Неплохая погода, — оптимистично говорит Кармин Цуйгибер. Ей и правда такая нравится. Что может быть лучше буйства стихии? — Ну что, Вран, пойдем полюбуемся на него? Хотя лучше им внутрь монастыря не соваться, иначе монахини передушат друг друга голыми руками, и за целость младенца-Антихриста тоже нельзя будет поручиться. Чересчур возбужденная и радостная Война в предвкушении веселья — это чистое разрушение в обличье красивой рыжей женщины. Но ее сопровождает более спокойный и рассудительный Голод — к счастью для всех. Будь на его месте Загрязнение — они непременно бы заявились в саму родильную палату. А пускать их туда нельзя ни в коем случае. — Мы всадники Апокалипсиса, мы должны это видеть, мы же… вроде как свита, да? — не то чтобы гордую Кармин прельщает перспектива быть чьей-то свитой, но с другой стороны, если тот, кто принесет в мир Апокалипсис, рождается, то его… помощники должны быть неподалеку. Ну хотя бы одним глазком подсмотреть. Война оглядывается по сторонам, но тут же снова смотрит на здание, ко входу которого подъезжает черный бентли. Хм, у Кроули неплохой вкус — пусть машина и не красная, но выглядит неплохо. — Заглянем в окно? — Войне смешно. Как будто они — дети малые. Но идея хорошая. Внутрь им нельзя. Голоду — можно, его аура вряд ли повлияет на смертных, разве что монашки обожрутся своими припасами, а вот если туда зайдет Кармин — они будут грызть не сухарики, а чужие глотки. Война вовремя это понимает. И отчасти ей обидно за то, что Вран может спокойно посмотреть на Антихриста, притворившись врачом (как он и делал обычно в последние годы), а она должна обязательно успокаивать себя, чтобы не помешать божественному плану. Успокоиться Кармин не в состоянии. Она слишком возбуждена. Ее кровь кипит в жилах раскаленной лавой — штормящий бушующий океан из лавы внутри. Войне хочется громко смеяться, танцевать и прыгать — последний раз она ощущала такой душевный подъем в Хиросиме после атомного взрыва. А рождение Антихриста — событие куда более важное и разрушительное, хотя и куда менее заметное. Человечество даже не подозревает, что оно обречено. Глупые люди смотрят телевизоры, ужинают, готовятся ко сну, надевая пижамы и чистя зубы, убаюкивают своих детей, ложатся в постель рядом со своими супругами — или танцуют на вечеринках, опрокидывая в себя бутылки спиртного и вдыхая дым марихуаны. И никто не думает, что ему осталось всего одиннадцать лет. Не только ему одному, но всему миру. Пожили шесть тысячелетий — хватит. Неужели они возомнили, что Земля — вечна? Воодушевленная и возбужденная Война совершает ошибку — забывает, что ей необходимо скрываться от глаз людей. Сейчас они с Голодом просто наблюдатели, а не участники событий, и им невыгодно быть замеченными, но человек, который курит на крыльце, вдруг смотрит в их сторону. Он не может увидеть ничего особенного — темнокожий мужчина в дорогом солидном костюме, и красивая рыжая женщина в красном платье. Сочетание оригинальное, но все же. Мало ли, что здесь делает такая пара. Может, они приехали в тот же монастырь. Может, у них сломалась машина, и они были вынуждены остановиться. Голод тоже не скрылся — вот это Войну как раз удивляет. Кроули уже входит в здание, но тут очень удачно на крыльцо выглядывает одна из монахинь, чтобы позаботиться о том, не промок и не замерз ли будущий отец. Война приподнимает тонкую бровь, и курящий мужчина тут же чувствует злость по отношению к монашке — как она смеет нарушать его уединение? Монашка, в свою очередь, злится на гостя — приперся тут курить, в сатанинском-то храме! Они не цепляются друг другу в глотки — Война дозирует ненависть, но начинают ссориться, мгновенно забывая о присутствии двух всадников. Люди — не проблема. А вот Кроули… С ним сложнее, если он успел их заметить. Хотя, какая Кроули разница? Они ведь ничего не сделали. Откупорив бутылку виски, Кармин пьет прямо из горлышка, отбросив назад гриву огненно-рыжих волос. Облизывает губы, отдает бутылку в руки Врана, и решительно устремляется к окну монастыря. На этот раз она делается невидимой для смертных. Она становится на цыпочки у окна и, прислонив ладони к стеклу, всматривается внутрь. И тут же оборачивается к Врану, радостно взмахивая рукой — это то самое окно, за которым родильная палата, где должны подменить младенцев. Снова приникает к стеклу, устраивая руки по сторонам от лица, чтобы было удобнее смотреть. От радости и возбуждения она снова привстает на цыпочки у окна, чтобы лучше было видно, на месте приплясывает, словно играет музыка, а ей не терпится пуститься в танец. Танец на трупах, танец посреди пожара, руин и пепла. Скоро, скоро, скоро — Войне даже петь хочется, кружась и хохоча. Только присутствие рядом Голода отрезвляет ее и не дает натворить глупостей. Голод держит буйную натуру Кармин в узде, сам того не замечая. И только благодаря Врану монастырь пока стоит спокойно, а не разваливается по кирпичикам, хотя монашки в нем то и дело припоминают друг другу старые обиды, переругиваясь по мелочам, и едят печенье так жадно, словно это последняя трапеза в их жизни. Голод тоже взволнован, думает Война. Должен быть взволнован. Не железный же он и не каменный. Если Кармин теряет терпение и самоконтроль, то чем Вран отличается? Такой же всадник, и тоже призван уничтожить мир. Только конь другого цвета, и не меч ему через одиннадцать лет принесет курьер, а весы. Подумаешь, большая разница. — Тебе что, совсем не интересно? — Война его спокойствием даже чуточку обижена. — Или развиваешь самоконтроль? Что они там изобрели? Йога, медитация, считать до десяти? Но что-то здесь не так. Вроде бы все идет по плану — медсестра подменяет младенцев, как было задумано, и все же… — Что-то он не похож на американского атташе, — задумчиво говорит Война. — Они же хотят подложить ребенка американцам? А этот какой-то странный. Вран, — Кармин переводит взгляд на своего спутника. — А если они облажаются? Что тогда будет? Там, — она показывает наманикюренным ногтем в землю, — или там, — переводит палец в сторону все еще затянутого тучами неба, — уже решили, куда его засунуть, а если он попадет не туда, все может измениться. Попадет в семью праведников, вырастет паинькой, который мухи не обидит, и какой мы получим конец света? Воспитание родителей сильно влияет на их детей. Зачастую родители стремятся воспитать ребенка по своему образу и подобию, да и как может быть иначе? Человека создали по образу и подобию, и он не может по-другому, во все свои творения вкладывая часть себя, неважно, что это — книга, картина, музыка, скульптура. Ребенок — то же самое. Мать и отец воспитывают его так, как воспитывали их самих, или наоборот — совсем не так. Те, кто страдал в детстве от деспотизма родителей, позволяют ребенку больше. Те, кто подвергался насилию в семье — либо даже пальцем не касаются детей, либо продолжают цепочку агрессии и сами бьют ребенка за любую провинность (Война это не одобряет, она ценит сражения, а не избиения тех, кто не в состоянии дать сдачи). А некоторые через ребенка хотят воплотить собственные мечты. Матери, не ставшие в свое время балеринами, заставляют дочерей танцевать до изнеможения. Отцы, не достигшие успеха в футболе, силком записывают сыновей в школьную команду. И требования-требования-требования. Стань не просто таким же, как я, но стань лучше меня. И ненависть детей к родителям из-за этого. У Антихриста будет иначе. Судя по семье американского атташе, он будет расти просто — его не будут замечать до тех пор, пока он чего-то не потребует. И тут же получит требуемое, неважно, что — погремушку или пони. Как отмазку, потому что отец постоянно на работе, а мать занята лишь собой. Война — не предсказатель, но очевидно же, как бывает. Она видела подобные сценарии в фильмах, например. Такие дети в первую очередь хотят не подарков, не игрушек и не денег, а банального внимания, и капризы их тоже рождаются от отсутствия родительской любви. А получая все, чего хотят, люди привыкают к этому, становятся не просто требовательными, но эгоистичными и жестокими. И властными. Так начинали многие короли и многие тираны — достаточно ощутить вкус власти, чтобы не пожелать от нее отказываться. Как животное, отведав человеческой крови, будет стремиться получить еще, так и человек, единожды почувствовав власть, уже не станет другим. Он и должен таким стать. Понять, что ему дозволено все от слова все. Ощутить власть и безнаказанность. И тогда он даст Церберу достойное имя и пожелает уничтожить мир. Война грядет, всадница на рыжем коне, скоро она заберет мир с земли, скоро разгорится такое пламя, какое никогда еще не разгоралось. Третья мировая война, последняя, самая важная — Апокалипсис. Смерть соберет кровавую жатву, Загрязнение погрузит планету в обломки, а они с Голодом будут стоять на руинах, обозревая картину разрушения и пожарищ… Война мечтательно прикрывает глаза. Потрясающее зрелище, ни с чем не сравнимое. Лучшее, что может сделать этот мир — умереть. Закончиться. Сгореть в алом пламени. Дверь открывается, и в палату заходит одна из монахинь, но Война уже теряет интерес к происходящему за окном. Они увидели Антихриста, они узнали самое важное. Больше подглядывать Кармин не видит смысла. — Да чего мы тут торчим? И так все понятно, от нас ничего не зависит. Поехали лучше отметим событие? Я бы выпила еще виски. Или мартини, или шампанского… да чего угодно, — Война улыбается Голоду. Они уже не раз вот так пируют после особых событий на Земле, празднуя чужие беды, смерти и разрушения. Собирают кровавую жатву, красят смертных в алые и черные-траурные тона. — В прошлый раз угощала я, — смеется Кармин.

***

Голод берет ее за руку так спокойно, как будто они привыкли так ходить. Война удивляется, но позволяет вести себя — именно из-за удивления. Несколько шагов — и вот уже не дождливое небо Англии, а чистое звездное небо Парижа, без единого намека на непогоду. Здесь тепло, Эйфелева башня сверкает огнями, как и город, с Елисейских полей доносится свежий ветерок, развевающий длинные пламенно-рыжие волосы, пахнет круассанами и женскими духами. По левую руку от Кармин начинает ругаться парочка влюбленных, что до того гуляли, как голубки, но теперь девушке показалось, что ее жених засматривается на «ту рыжую», а жених, в свою очередь, припомнил ей недавнюю встречу с ее бывшим парнем. Война довольно улыбается — она любит Францию в целом и Париж в частности. Здесь красиво. К тому же, здесь часто раньше бывали войны. Чего стоит Наполеон Бонапарт, например. А гугенотов как они убивали, любо-дорого вспомнить… Шпага — красивое оружие, опять же. И смертоносное, колющее, изящное. Кармин нравятся шпаги. А еще в Париже — романтично. Особенно с бокалом вина и в хорошей компании. Вран Соболь — хорошая компания. — Хватит с нас на сегодня людей, — Война морщит носик. — Кажется, вон там никого нет. В предложенном ею кафе действительно нет посетителей, из-за чего пожилой дяденька-хозяин явно страдает. Увидев живописную пару Врана и Кармин, он тут же бросается к ним с четким намерением не отпускать без заказа, и выражение его лица в точности такое, как у идущего в атаку солдата. Война смеется и садится за столик, забрасывая ногу на ногу. — Красного вина и вишен в шоколаде, — распоряжается она. — И круассан. — как можно быть во Франции и не попробовать круассан? Из окна кафе открывается прекрасный вид на Эйфелеву башню. Война мечтательно подпирает подбородок рукой. — Красиво, — говорит она.