Драконы и Лотосы

      В осенний пасмурный день империя Когурё почти не дышала от ожидания радостных вестей — императорское семейство Мин готовилось к рождению наследника. Во всех провинциях вместо спрятавшегося за тучи солнца сияли знамена золотого дракона, а столица почти горела от торжественного убранства так, что собравшиеся на дворцовой площади почитатели Его Императорского Величества порой прикрывали глаза от слепящего блеска. Юноши, достигшие возраста первой зрелости, устраивали дружеские сражения, больше походящие на изящные танцы. Молодые девушки громко смеялись, когда, спеша по улице на смотр поединков, путались в обилии шелковых лент и бумажных гирлянд, но смех их тонул в торжественно-трепетной музыке цина, бубнов и флейт, разливающейся над улочками сердца Когурё. Но не только смех скрывали мелодии. Тонули в музыке и душераздирающие крики молодой императрицы, которая не могла разродиться много часов подряд. Тонули в музыке вопли ребенка, которого на заднем дворцовом дворе высекали плетьми за неосторожно брошенную фразу о том, что в семье императора появятся крылья, а не хвост. Громче были лишь мольбы другого ребенка — первого сына императора, стирающего колени в храме Четырех Драконов, шепчущего просьбы о том, чтобы родилась принцесса.       Мальчик шести лет, обряженный в праздничный ханбок, был бледнее обычного, а пепельные волосы, убранные руками служанок в высокую прическу, растрепались от преклонений к алтарю. Он знал, что его не будут искать — Император слишком озабочен ожиданием младшего сына, который вот-вот должен появиться на свет и с первым криком перечеркнуть жизнь старшего императорского ребенка. Мальчик смиренно ждал своей участи с того момента, когда однажды случайно услышал свое имя в разговоре двух отцовских наложниц, обсуждающих тяготы судьбы императорских детей, но по обыкновению человеческой души, чем ближе подходило время решающего судьбу дня, тем страшнее становилось просыпаться с каждым новым утром и выглядывать в коридорах лекарей — не бегут ли они в крыло императрицы? Страшно вслушиваться в разговоры — а вдруг императрица дала жизнь новому дитя ночью? Страшно ходить к учителям, смотревшим на него с плохо скрываемым сожалением все чаще и чаще из раза в раз. Однако он не боялся смерти. Он боялся, что это будет больно и мучительно несмотря на то, что его друг Чон Хосок, сын военного министра, с детской непосредственностью говорил, что оружие для казней членов императорской семьи очень острое, а значит, смерть придет быстро. Но как не храбрился юный принц, как не мирился со своей судьбой, чувствовать дыхание смерти было дико, ведь одно дело просить ее или ждать, а другое — достойно встретить.       А началось все с того, что Мин Юнги родился по весне, когда вопреки прогнозам звездочётов, пошел снег, а не распустились первые цветы. Плохую погоду все кому не лень, от знати до безродных нищих восприняли как знак от Четырех Драконов о том, что мальчику не быть счастливым, умереть в агонии, да и империю не возвеличить, а то и вовсе потерять в будущем. Исключением был разве что министр ритуалов, упрямо пророчащий младенцу восхождение на престол, но ему не верил даже император — слишком худым, бледным и болезненным родился потенциальный наследник. И кто знает, что сталось бы с младенцем, если бы не слова главного лекаря о том, что императрица больше не сможет подарить миру новое дитя. Скрепя сердце, отец народа Когурё нарек Мин Юнги наследным принцем. Вопреки горестным ожиданиям, мальчик рос прозорливым, охочим до новых знаний и крайне тонко сведущим в государственных делах. Несмотря на слабость тела, дух его был силен, что помогало упорно и виртуозно осваивать боевые искусства и военное дело, а холодный ум и высокое положение истинной кости никогда не были препятствием для его наивного горячего сердца, что тянулось в поиске нежности, добра и справедливости ко всем во дворце, начиная от учителей заканчивая служанками и их детьми. Впрочем, обитатели дворца отвечали ему тем же. Особо жалостливые наложницы, кухарки, сестры и жены чиновников — все они с надеждой называли хрупкого ребенка Хрустальным драконом, одаривали подарками и посильной заботой, зная, что ни мать, ни отец никогда не окажут сыну и капли внимания, если того не требуют государственные торжества и ритуалы. Мужчины дворца испытывали искреннее, не продиктованное правилами, уважение к наследнику, всячески поощряя его любопытство и инициативы. Кто-то из них шептался, что дитя станет лучшим правителем, нежели действующий император. Кто знает, дошли ли до отца империи эти слова, стали ли разговоры причиной, или император сам испугался потенциала маленького Юнги, но, когда случилось чудо, и императрица понесла, первым его тайным указом было казнить нареченного наследника, если, как обещали лекари и тайно приглашенные шаманки, родится еще один сын. Поговаривали, что император надеялся, что другой наследник будет здоровым и крепким, как настоящий, положенный крупной империи правитель, но боялся, что при наречении его венценосным сыном, старший от обиды и большой хитрости, организует переворот. Кто-то видел в этих разговорах долю здравого смысла, кто-то полагал, что императору стоит меньше окуривать спальню странными травами по советам шаманов, чтобы мысли такие голову не посещали, а кто-то все еще твердил, что погода в день рождения Мин Юнги именно об этом и предупреждала. Но Хрустального дракона жалели отчаянно все, кто бы из них и как как не относился к намерениям его отца. В особенности министр ритуалов и его сын — ребенок на год старше Юнги, с только-только проснувшимся даром прорицания. Именно его, неосторожно сказавшего про крылья и хвост, охаживали за это пятнадцатью ударами плетьми — наказание, к которому император приговаривал всех, кто говорил что-то порочащее честь еще не родившегося наследника. Но даже стражники, исполняющие наказание, старались бить мягче, да тихо посмеивались, мол, вон как на императора шесть лет назад разговоры о погоде и силах младенца повлияли, что так боится теперь любого слова.       Детские молитвы у алтаря и падение плетей на кожу другого ребенка остановилось в миг, когда над столицей разнесся удар молота в гонг — императрица дала жизнь новому дитя. Наступила благоговейная тишина. Все ждали, когда император выйдет с ребенком на руках и даст ему имя, которое будет славить народ. Юнги, добежавший от храма до площади, стоял среди толпы и, кажется, даже ничего уже не боялся. Смерть рано или поздно приходит за каждым, так что есть ли смысл в том, чтобы бесконечно убегать от нее, называя это жизнью? Окунать серебро в питье, пробовать еду только после кого-то, всегда спать лишь одним глазом и ухом, чтобы другими следить за любой возможной опасностью. Стоит ли оно того и может ли быть так, что смерть это вовсе не что-то страшное, по сравнению с такой жизнью? Додумать ребенок не успел. Один из стражников грубо схватил его за ворот ханбока и поволок во дворец, не обращая внимания на испуг в глазах стоявших рядом людей и самого наследника престола. Пока Юнги тащили по коридорам, он не плакал и не вырывался. Было горько, что его еще не низложили, а уже волокут как собачонку, подметая пыль его одеждами и гордостью. Он вполне мог идти сам, но сделать ему этого не дали, грубо рявкнув, чтоб знал свое место. Нежный, робкий и добрый Хрустальный дракон в эти минуты трескался. Он знал свое место и пока его у него не отняли, собирался с достоинством вынести и принять судьбу. А еще он хотел с честью предстать перед императором самостоятельно войдя в залу, к которой его тащили. Завидев двери и долго не думая, бледный наследник извернулся в руках стражника и достав из прически острую заколку в виде дракона, всадил ее тому в ногу. Действеннее, конечно, было бы выколоть глаз или проткнуть живот, но Юнги не хотел причинять боли человеку, который лишь выполняет приказ отца. Отца. Нет, все-таки, пожалуй, императора. Отцы разве так поступают с детьми? Примерами были отец Хосока — военный министр, отец Джина — министр ритуалов. Хосока любили и лелеяли, прощая любые проступки и шалости озорному ребенку, несмотря на строгий уклад в семье, а Джина оберегали и холили — даже когда император назначил тому плети, его отец готов был взять наказание на себя или уйти с должности, лишь бы не тронули сына. Но родителей не выбирают, верно? Будь это так, не было бы несчастных детей, изувеченных собственными семьями, не было бы детей, которые как Юнги, даже в последние минуты своей жизни пытаются что-то доказать тем, кто дал им родиться на свет. Кто знает, испытал ли уважение к юному наследнику стражник, не скручивая его вновь, или же боль в ноге не давала того сделать, но в залу приемов, где восседал отец империи, мальчик вошел самостоятельно, хоть и с сопровождением. Вопреки его ожиданиям, на лице правителя не было торжества. Кожа была землисто-серого цвета, белки отдавали красными, а рот был перекошен гневом. — Все пошли вон! — скрипучий голос мужчины, внезапно постаревшего лет на десять, отскочил от стен и заполнил собой все пространство. Как только за последним из перепуганных доверенных лиц и стражников закрылась дверь залы, император подошел к сыну, отвесив тому звонкую пощечину. Несмотря на увесистый удар, ребенок не покачнулся, а лишь поднял упрямый взгляд на беснующегося правителя. — Великий император Когурё, владыка земель и вод, истинная кость Четырех Драконов, рад поздравить вас с появлением новой надежды империи на свет, — отчеканил Юнги и отвесив глубокий поклон, вздрогнул, упав на холодный пол, отделанный мрамором. В спине раздалась боль, от которой темнело в глазах, а во рту появился привкус солоноватой крови. Император не церемонился с сыном, ударив того по хребту тяжелым скипетром из золота и драгоценностей. — Ты ублюдок. Позор рода, как смеешь ты издеваться? — Вцепившись пальцами в прическу, император задрал голову мальчика так, что больная спина немыслимо выгнулась, — Ты намолил себе в храме все то, что сейчас получаешь. Ты не дракон, ты змееныш, — плюнув в лицо сына, мужчина с силой приложил его головой о пол. Многочисленные заколки в прическе от удара вонзались в нежную кожу головы, но Юнги хотелось встать, ответить, в конце-концов воспротивиться и понять, чем навлек гнев, помимо того, что когда-то родился, но тело болело, а веки сами по себе закрывались, пока на них капала кровь, сочащаяся из колотых ран. Император еще долго измывался над маленьким бессознательным телом, а после надрывно и протяжно выл, кричал и крушил все, что попадалось ему под руку в зале.

Императрица умерла в родах. Императрица родила девочку.