Драконы и Лотосы

      Затхлая вонь жженых трав и удушающая влажная духота стояла в покоях императора Когурё. Когда-то красивый и статный мужчина за тринадцать лет после смерти жены осунулся, съежился и иссох, будто из него выпили жизнь. Тем не менее, жестокий нрав и помутившийся рассудок с каждым годом только усиливали в нем желание жить чтобы властвовать. Ненависть ко все еще запертому в подвалах сыну никуда не исчезла и лишь смешалась со страхом, что тому когда-то придется передать трон. Видя собственную немощь и ощущая, что жизнь утекает из его тела с каждым днем, мужчина как одержимый искал секрет вечной жизни, о коем когда-то обмолвился при нем советник особого ведомства. Будучи все еще недоверчивым, но слепым в отношении истинных чувств людей и падким на лесть, он верил лишь левому и правому министрам, которые регулярно докладывали ему о том, как его любит народ и ближайшие подданые. Поэтому, не желая уже который год покидать стен спальни, император приказал министру ритуалов и министру военного дела любой ценой найти для него лекаря, который дарует ему вечную жизнь, поскольку дворцовые были в этом бессильны. — Великий император Когурё, владыка земель и вод, истинная кость Драконов, никак нельзя поручать такое лекарю. Это опасно для вашей жизни. Лекари не верят в Драконов, а значит не боятся гнева небес и могут сотворить ужасное с их посланником, то есть вами, - военный министр отвесил глубокий поклон у кровати отца империи, — Вы дадите врачевателю с улицы доступ к телу и подвергнете себя опасности. Яд не меч, его не заметит стража. — Я соглашусь, что это опасно для вас, великий владыка. Лекари уже обещали вам наследника и жестокий обман стоил жизни императрицы, — в столь же низком поклоне опустился министр ритуалов выжидая паузу, — Но, если подумать нам о шаманах? Перед любым божеством они несут ношу, что не позволит им намерено врать и обманывать, ведь иначе сила, что призвала воплотиться в этот мир, так же вернет их в мир первозданных материй, — все еще стоя в поклонах, министры скосили друг на друга глаза не поднимая голов, в ожидании предсказуемого согласия от императора, так боявшегося, что его кто-то отправит в мир иной.       Спустя неделю или, может быть немногим больше, к императору снова пожаловали министры с рассказом о том, что в государстве Силла есть ребенок, способный на то, чтобы исполнить его просьбу, но пожаловать во дворец Когурё не представляется возможным. Мол, в соседней стране наслышаны о судьбе наследника престола, и ставя жизнь детей во главу всего, государство Силла не рискнет отправить ребенка своего народа в страну, где несчастны даже дети дворца. В доказательство к сказанному, министры предоставили императору цветок лотоса, дабы он убедился, что устное послание напрямую передано от соседней империи. Сначала император бесновался. В голове бились шальные мысли о том, что надо просто-напросто захватить Силлу и дело с концом. Но боязнь позорного поражения в войне с соседями взяла в его голове верх и чахнущему императору ничего не оставалось, кроме как пойти на уступки. — Освободите этого змееныша. Умойте, причешите. Если одичал и разучился говорить, делайте что хотите, но приведите его в соответствующий наследнику престола вид. Свободы много ему не давайте. Объясните, что его дело убедить Силлу в благочестии нашего дворца и если он даже вздохом покажет, что с ним все эти годы обращались плохо, то его голова в ту же минуту окажется на плахе. Как освоится, зовите во дворец представителей соседских как почетных гостей Когурё. Пусть поверят, что у нас все тихо и радостно и пришлют мне это шаманское дитя, — сиплый голос отца империи дрожал от гнева и отвращения к тому, что он сам же и говорит, а министры, плохо скрывая свое ликование, глубоко поклонились и заверили мужчину, что в его повеление будет исполнено в ближайшие дни.       Не успела еще растущая луна стать полной, как в спальне императора распахнулись двери и в покои вошел стройный юноша в сопровождении министра ритуалов. В дыму трав отец империи было подумал, что у него бредовые видения и видит он сам себя в молодые годы, но к его ужасу, стоявший перед ним пышущий здоровьем человек был не иллюзией, а его собственным сыном. — Великий император Когурё, владыка земель и вод, истинная кость Драконов, бесконечно рад видеть вас в добром здравии, — Юнги слегка склонил голову хитро кривя уголок губ, — Да даруют вам Четыре Дракона долгих лет правления, — голос юноши был слегка свистящим, приглушенным, но при этом заполняющим пространство спальни и голову императора. На секунду правителю стало боязно, ибо как за столь короткие сроки от его повеления, ребенок, тринадцать лет сидевший в подвалах, мог восстановиться и выглядеть будто бы он никогда не ведал бед и болезней? Императору думалось, что это не может быть связано с чем-то иным, кроме покровительства Драконов, от чего волна ужаса и предчувствия чего-то неизбежного поднималась от живота к шее и выше. Единственное, что в сознании владыки было сильнее страха – злость от того, что наследник имел наглость не поклониться всем телом. — Как смеешь ты, подвальный змееныш, не преклониться перед отцом земель, на которых ты ползаешь? Тебя вытащили не для демонстрации твоей дерзости. Помни пред кем ты стоишь, кто тебя освободил и за какие провинности ты рос в грязи и сырости, если не хочешь сгнить там же или разделить на плахе тело и голову, — Император было поднялся с кровати, с намерением отвесить пощечину сыну, но тут же осел обратно от слабости в теле, зло подмечая за собой, что его тело уже давно не такое сильное, как раньше и ему при всем желании не дотянуться до молодого наследника в любом из смыслов. — Владыка, согласно регламентам, наследник императорского титула не должен совершать полный поклон, так как он член семьи, — вкрадчиво вмешался министр, — По вашему повелению, мы обучили его правилам дворца и он, оказавшись способным учеником, освоил их в краткое время и ныне поступает строго согласно правилам. Когда к нам прибудут люди из Силлы, их могут одолеть сомнения, если он будет вести себя иначе, даже если на глубокий поклон ваша воля. Поверьте, вам стоит недолго потерпеть его дерзость, чтобы вновь обрести утраченную молодость и силы, — на слова министра император скрежетнул зубами, но все же кивнул в знак согласия, отдавая приказ к подготовке первого за долгие годы праздника по случаю скорого приезда гостей из соседнего государства и предвкушая момент, когда к нему вернется былое величие.       Спустя пару недель, не известно, чему больше радовались жители столицы, которая просыпалась от долгих лет тоски и серости: то ли их восхищал город, вновь запестривший украшениями и будто разговаривающий с прохожими через мелодии, которые наигрывали музыканты, то ли весть о том, что Хрустальный дракон наконец-то выйдет в свет давала горожанам надежду на то, что жизнь не только вернется на круги своя, но и станет счастливее, чем раньше. Ни для кого не было секретом, что прошедшие годы сильно истощили веру жителей в силу и ум императора, что влекло за собой все больше разговоров, в которых собеседники выражали надежду на его скорую кончину. Впрочем, кто-то надеялся, а кто-то прилагал все усилия. — Поторопитесь с волосами, наследнику скоро выходить для встречи гостей. Они уже на подъезде к столице, — в покоях Юнги сновали служанки, подгоняемые тремя нетерпеливыми сыновьями министров, — Айгу, какой же ты красивый! Но знаешь, кто еще красивее? Правильно, твой верный друг Сокджини, то есть я, — громкий неровный смех отражался от стен и перебивал собой напряженное настроение. — Если ты снова начнешь говорить о том, что твоя красота больше похожа на императорскую и ты должен был родиться наследником, то я прикажу нарядить тебя в мои одежды, Сокджин-хён, и сам пойдешь встречать Даму Пак, — Юнги не злился на подобные разговоры с друзьями и фривольные обращения, с опущенными титулами. Между ними это было чем-то естественным и безобидным. В конце концов, именно эти люди не дали ему умереть в подвалах и столько лет умело обводили императора вокруг пальца ради сохранения жизни Хрустального дракона. Тем не менее, предстоящее событие его нервировало, поэтому шутки Сокджина, пусть и высказанные из лучших побуждений, слушать далее не хотелось, — Намджун, она же из твоих дальних родственников? Чего мне ожидать? — Юнги, мы же столько раз об этом говорили, — Намджун обвел компанию взглядом, за которым, казалось, скрывается мудрость и незыблемое спокойствие столетий, — Дама Пак очень воспитанная женщина, одна из тех, кто наиболее близок к императору и императрице Силлы. Ты же читал об устройстве других государств, у нее молодой сын от императора, имя ему Пак Чимин… — Намджун, я имею в виду не то, что я могу узнать из книг и не то, что мне уже рассказывал, иначе я бы тебя не спрашивал, — Юнги дергался и жевал губы, — Прости, я слишком переживаю что все пойдет не так. — Не волнуйся. Дама Пак последний человек, которому ты мог бы не понравиться. Тем более, я предполагаю, что она перекинется с тобой формальными приветствиями и не более, а вот ее сын как раз будет узнавать у тебя под разными предлогами все то, что может заинтересовать Силлу. Мы все знаем зачем встречаются стороны, но все будем делать вид, будто это обычный праздник в честь гостей, — Намджун на долю секунды будто задумался о чем-то, принимая решение, — Вообще-то, есть кое-что, чего еще никто в Когурё не знает. Не так давно кто-то отравил всю императорскую семью, в том числе не венценосных детей. Первым выкарабкался Пак Чимин, за ним остальные, но император у них все еще плох. Дама Пак очень любит сына, а после такого и вовсе будет волноваться о нем чрезмерно, так что постарайся хорошо позаботиться о нем, — На слова Намджуна Юнги кивнул, хоть и не имел ни малейшего представления о том, как ему хорошо позаботиться о гостях. Хосок, до этого наблюдавший за переменами в настроениях друга посоветовал тому быть вежливым и внимательным, но без излишней лебези, ибо это всегда видно и особо чувствительным натурам может быть от этого даже обиднее, чем от холодности. Наследник от этого запутался еще больше и мысленно проклял тот день, когда родился, ведь помимо этого ему еще предстоял разговор с императором.       Тем временем, Пак Чимин, восседая с матерью в расшитом лотосами паланкине прошел ворота, открывающие его взгляду столицу Когуре. Сердце юноши трепетало, ему нравилось в Когуре все, от пейзажей в полях до убранства столицы, которое, хоть и было немного беднее украшений в главном городе Силлы, все же потрясало своими отличиями. — Люди, не видевшие праздника столько лет так очаровательны в своем отчаянном веселье, правда? Не известно, что ждет Когуре после нашего отъезда, — Дама Пак тяжело вздохнула, проведя по волосам сына, — Кто-то из них умрет, так и не дождавшись следующего светлого дня. Сын мой, будь ты императором, твой народ в горе должен был бы горевать с тобой? — Не понимаю к чему этот разговор, матушка, — Чимин замялся и более того, засмущался от того, что мать в очередной раз предается мечтам о том, каким бы он был правителем, — Меня устраивает и то, что в будущем я стану министром изящных искусств. И будь я министром, то убедил бы императора, что праздник нужен людям даже в самые темные дни. Точнее, особенно в темные дни. Но если ритуалы и обычаи государства не позволяют, то конечно…, — Ты еще ничего не понимаешь, Чимин. Впрочем, это не столь важно, я просто хотела утолить свое любопытство относительно твоих взглядов, — Дама Пак нервно перебила сына, явно неудовлетворенная его нерешительным тоном и тем, как медленно он обдумывал ответ на вопрос, — Смотри, вдали дворец императора. Веди себя как подобает и постарайся найти подход к императорскому сыну. От этого многое зависит.       Что от Чимина зависит, он не знал. Конечно, он был осведомлен о причине их приезда в Когурё, но не имел не малейшей догадки о том, зачем его пытаются так настойчиво убедить в необходимости налаживания дружеских отношений с Мин Юнги. Он был уверен, что в общении им придется туго потому что Чонгук, однажды впечатлившийся историей заточения Хрустального дракона, в подробностях обсуждал ее с Чимином перед отъездом, поэтому юный Пак сомневался, что с одичавшим наследником будет просто. Опасения укрепило и то, как их встретили – не венценосная семья, а несколько министров, лица которых почему-то казались Чимину знакомыми. Мужчины соблюли торжественные формальности и, видимо заметив панику в глазах молодого Пака пояснили — император и наследник престола ожидают их в главной зале дворца, ибо старшему Мину нездоровится и не рекомендуется выходить на солнце. Покосившись на мать, юноша ожидал увидеть в ее глазах удивление или толику растерянности, но она лишь добродушно улыбалась министрам, перебрасываясь с ними вежливостями. Восхищаясь ее стойкостью и умением держать лицо даже в тревожные моменты, Чимин брел по дворцу, большую часть коридоров которого находил красивыми, но как будто пустыми и брошенными, а теперь наспех приведенным в порядок. — Великий император Когурё, владыка земель и вод, истинная кость Драконов, к вам прибыли из соседней империи Силла почетные гости. Дама рода Пак, вторая женщина Силлы, наложница императора, мать его третьего сына, — на этом представление закончилось и Чимин тихо хмыкнул от того, что его самого императору представлять не собирались. Юноша сделал глубокий поклон синхронно с матерью, не отрывая глаз от пола. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль о том, что наследника трона Когурё тоже никто не представил. Неужели его настолько ни во что не ставят во дворце? Аккуратно подняв глаза, пока мать глаголила проникновенную речь о добросеседстве и глубокой благодарности за приглашение, Чимин охнул. На троне восседал сутулый усыхающий мужчина с тяжелым, злым взглядом, а рядом стоял похожий на него, как отражение в водной глади, юноша, на губах которого запекалась кровь. При этом, его осанка была ровной, а глаза добрыми, но будто ищущими чего-то. Не подумав об уместности своего поступка, Чимин шагнул в направлении наследника и протянул тому платок. — Благодарю вас, Дама Пак, за воспитание молодого господина. Он очень внимателен, — в голосе Юнги, принявшего вещь, были слышны испуг и нервозность, — Владыка, я прошу прощения от лица нашего гостя. Буду премного благодарен, если вы и министры позволите мне сопроводить Пак Чимина в сад. Поняв, что проявил недозволительную дерзость, Чимин несколько раз преклонился, принеся извинения императору, чье лицо выражало плохо скрываемое презрение. Тем не менее император махнул рукой и елейно-скрипуче пожелал молодым людям приятной прогулки. С сожалением глядя на наследника, Чимин пошел за ним, даже не оглядываясь на мать, ибо знал, что она бровью не поведет, но потом скажет ему все, что думает о проступке.       В саду было красиво. Другого слова Чимин не мог бы подобрать при всем желании. Ароматы цветов гармонично смешивались в единую композицию, а шелест листвы был похож на умиротворенную музыку. В молчании Юнги сопровождал его к небольшой беседке, куда уже подали чай и фрукты. На удивление юноши, императорский сын вежливо попросил слуг удалиться на празднество, уверяя, что сам разберется с уборкой. — Простите мою дерзость, ваше высочество. Я не хотел проявлять невоспитанность и если я вас оскорбил, я готов принести извинения на государственном уровне, — Не зная, как иначе начать разговор с Юнги, Чимин предпочел самый лояльный вариант и ожидал, что вот-вот наследник обрушится на него с ругательствами, так как был наслышан о нраве его отца, а как известно, на иве не вырастет сакуры лист. Ожидания юноши не оправдались. — Это я должен просить у вас прощения, — Юнги с сожалением поджал губы и протянул ему платок, которым так и не воспользовался, — Я благодарю вас за внимание, но не могу испачкать вашу вещь, тем более, если это платок вашей дамы сердца. Но я правда ценю вашу попытку помочь мне, молодой господин Пак, — голос наследника приятно щекотал что-то глубоко в душе Чимина, и то ли от этого, то ли от упоминания дамы, юноша раскраснелся и потупил взгляд. — Прошу прощения, ваше высочество, но это мой личный платок, вы можете им распорядиться как вам угодно, — юноша неловко почесал шею, на которую пятнами пошел румянец со щек. Чимину казалось, что он поставил себя в наиглупейшее положение еще тогда, когда подумал о неотесанности наследника Когурё и теперь ему казались неловким каждое его движение и слово на фоне собранного и безусловно, где-то даже по-хищному красивого молодого мужчины. — Это я должен у вас просить прощения, просто он так пах розовой водой, что мне показалось…, — Юнги не чувствовал себя умнее. Ему казалось, что он уже наговорил много неверных слов, которые оставят за собой у господина Пака не самое приятное впечатление. Он мысленно обругал и Намджуна и Хосока и Сокджина, за то что они, будучи более подкованными в общении с людьми в светской беседе, так и не дали ему дельных советов и теперь он вынужден позориться раз за разом, как только открывает рот. — О нет-нет, прощу прощения ваше высочество, если у вас сыпь от запаха или вам становится плохо, то конечно я не должен был предлагать… —Это я должен просить у вас прощения…       Тем временем неподалеку от беседки стояли трое молодых людей, пытающиеся подавить смех от того, насколько комично выглядели два императорских сына разных стран. Первым не выдержал Сокджин не сдержавший смеха на очередном извинении, смысла которого уже не улавливал никто из присутствующих. За ним, вытирая слезу от сдерживаемых порывов рассмеяться во весь голос, не сдержался Хосок. Даже Намджун, который понимал всю неловкость ситуации между двумя сынами империй, тихо прыснул. Увидев, как вздрогнули от услышанного юноши в беседке, троица направилась к ним, поскольку скрывать свое присутствие смысла уже не было, да и не входило в план по спасению диалога. — Ах, какой чудесный день, господин Пак, вы не находите? — Первым в беседку вальяжно вошел Сокджин, — Юнги, прояви воспитание и подвинься ради дорогого гостя. — Простите, господин, но мне и так удобно сидеть, наследник Мин нисколько мне не мешает, — робко прошептал Чимин, не зная как обращаться к вошедшему и негодуя в глубине души, что кто-то может так разговаривать с венценосным Юнги. Он, конечно, по рассказам Чонгука понимал, что ждать нормального обращения к наследнику здесь не стоит, но такое попирательство всех правил вежливости беспокоило его сердце, вечно желавшее честности, чести и благости. — Что? Ах, вы тут совершенно не при чем, я про себя, — довольный эффектом заулыбался Сокджин и без соблюдения какого-либо этикета размашисто плюхнулся рядом с Мином, который от растерянности только хлопал глазами, но подозревал, что друг лишь перевел впечатление собеседника на себя, чтобы сам наследник на фоне Джина не казался неловким дурачком. — Хен, прекрати паясничать, наш гость не привык к такому. Привет, Чимин. Рад тебя видеть, давно мы с тобой не встречались, — Намджун по-доброму улыбнулся молодому Паку, представляя ему стоявшего позади себя Хосока и уже вальяжно поедающего фрукты Сокджина, — Не удивляйся, Сокджин-хен очень дружен с наследником и позволяет себе иногда нарушить любые общепринятые нормы. Мы входим в ближайшее окружение Юнги-хена и близки, как братья, также как вы с Тэхен-щи и Чонгук-щи, поэтому не испытывай смущения от нашего присутствия и того, как иногда мы забываемся и нарушаем правила. В присутствии Намджуна у Чимина отлегли от сердца все тягостные переживания. В детстве они часто встречались поскольку приходились друг другу дальней, но все же родней, поэтому Чимину сразу стало куда как комфортнее, да и шутки старшего из присутствующих делали настроение в беседке таким, будто старые друзья собрались в одном месте. Чимин с удовольствием отмечал, как осторожно друзья наследника проявляют о нем заботу, но ему казалось, что названный Хосоком юноша слишком часто отвлекается и что-то таит за своим поведением – так часто он зорко всматривался в окружение беседки и как бы невзначай ощупывает нагрудную часть наряда. Заметив беспокойство гостя, Юнги объяснил, что Хосок следит за тем, чтобы их не потревожил кто-то еще или не попытался совершить покушение на кого-либо из присутствующих. В силу своей наивности, Чимину показалось, что защищают его самого и поэтому он преисполнился благодарности к Хосоку и наследнику престола, которые, оказывается, так бережно заботятся о гостях. Ему и в голову не пришло, что заботятся здесь только о Юнги. Опять же, все потому что ранее услышанные вещи о Когуре не оставляли сомнений: будь возможность убить наследника, его убили бы не раздумывая. В праздных беседах компания провела несколько часов, пока к ним не присоединилась дама Пак, призывающая Чимина отправиться с ней в отведенное для гостей крыло, дабы подготовиться ко сну, ибо ранним утром они должны выехать обратно, а в дальней дороге хорошо быть бодрым и свежим. Посетовав, что молодые люди не посетили основное празднество, а лишь провели время за разговорами, она все же поблагодарила Юнги за теплый прием и заботу о сыне, а также не преминула осыпать комплиментами остальных юношей, на что раскрасневшийся Чимин жалобно попросил ее поторопиться с прощаниями. Но прощаться юноше не хотелось, как и не хотелось покидать столицу Когурё. Необъяснимое чувство собственной нужности именно в этом месте захлестнуло молодого господина и позже он всю ночь ворочался с мыслями о том, что он сюда обязательно вернется как можно скорее. Когда же они с матерью уже были на пути к Силле, он только и делал, что восторженно отзывался о столице, но большим восторгом, кончено, о министерских сыновьях и наследнике. Не упоминал он в своих откровениях с матерью разве что восхищение тем, насколько, по его мнению, красив и изящен пепельноволосый Хрустальный дракон. Дама Пак же на все восхищения снисходительно улыбалась, а после заверила сына в том, что совсем скоро они вновь посетят Когурё, однако на все последовавшие вопросы лишь попросила сына подождать три луны.       Спустя неделю после отбытия семьи Пак, в покои императора пожаловала юная девочка лет тринадцати, может четырнадцати, в сопровождении министров. Императора предупредили, что ребенок страдает невозможностью слышать и говорить, а потому великому владыке не о чем попусту беспокоиться. Лицо и тело ребенка, по словам тех же министров, было обезображено страшными язвами что было платой за великий дар, а потому одет был ребенок на манер женщин из дальних Персидских земель, где носили головной убор, не скрывающий прическу, с прикрепленной к нему плотной вуалью и просторные одежды. У ребенка были темные, будто грязные волосы, и такие же темные злые глаза, наводящие на великого правителя какой-то животный, ни с чем несоизмеримый страх. Впрочем, он довольно быстро отмел всю тревожность поскольку даже в широких одеждах девочка выглядела хрупкой и слабой, а значит в случае чего, взрослый мужчина, хоть и ослабший, точно сможет с хрустом свернуть маленькую шею.       Каждый день императора теперь начинался с настоек из трав, а дыма в комнате владыки стало куда больше, чем раньше. Иногда мужчину от сладкого марева раздирал глубокий надрывный кашель, но в письмах министры уверяли того, что это злые духи выходят из тела владыки. Сами же они в покои более не входили, мол, чужая энергия помешает шаманским деяниям. Император же был благодарен им за ребенка, который так упорно пытается излечить его душу и тело, а потому передал тем в пользование свою печать, а маленькой девочке, которая, как оказалось, была сиротой, отписал указ подарить небольшой дом подле дворца. Тем не менее, ребенок покоев императора не покидал более чем на час утром, глубокой ночью и вечером, но и тогда занималось дитя не отдыхом в новом доме, а окуриванием ближайшей к покоям владыки части дворца какими-то другими сборами цветок и растений. Впрочем, глубокой ночью, как оказалось позже, юная шаманка уходила к реке чуть далее дворца, где купалась и разводила небольшой костер. Никто бы того не узнал, если бы через какое-то время случайно на свет пламени не вышел сын министра ритуалов, искавший себе места для уединенных дум. Блики костра играли в пепельных волосах юной девушки, которая напевала под нос балладу о жестоком правителе и отмщении, сидя в тех же одеждах, что и императорская шаманка, которую он как-то видел краем глаза. Сокджин сначала подумал, что он что-то напутал или это вовсе ему чудится, но, когда из полы одеяния девочка вытащила знакомый пузырек, а после намазав волосы его содержимым, да присыпав голову золой, прикрыла лицо вуалью, черт которого было не разобрать ибо стоял он не близко, в голове юноши все встало на места. — Давно крадешь у моего отца выварку от седин? — Сокджин вышел из тени, но на его удивление девочка даже не шелохнулась и только насмешливо наклонила голову прищурив глаза, что разозлило юношу. Он опасался, что она нанесет вред наследнику, хотя где-то в подсознании понимал, что наследник мало волнует ребенка, иначе она бы уже до него добралась, — Что молчишь? Глуха да нема, так о тебе говорят? Не похоже на то, — Юноша резко подошел еще ближе и дернул рукой, чтоб сорвать вуаль, но реакция девочки была быстрее и она полоснула его руку острым зеленым камнем, что был у нее в рукаве. — Думай кому дерзишь Сокджин-оппа и кого думаешь за лицо хватать, чтоб твой отец же тебе язык с руками не вырвал, — голос ребенка был шелестящий, будто знакомый, а обращение столь фривольным, что юношу передернуло от тревоги, но настоящее чувство ужаса постигло его, когда шаманка сняла вуаль. Лицо невозможно было не узнать. Конечно, она не была точной копией отца в отличие от брата и куда больше походила на мать, но ошибки не было, — Спроси у отца, как меня зовут и что тебе с новыми знаниями делать, — От шока сын министра не мог пошевельнуться, а тем временем маленькая девушка, уже удалилась быстрым шагом на приличное от него расстояние, лишь крикнув издалека, как лечить раны, нанесенные жадеитовым клинком. Сокджин понимал, что говорить об увиденном с кем-то, кроме отца, пока он не узнает всех подробностей крайне опасно, поэтому он поторопился в его покои, на пути подобрав оброненный девушкой медальон с гравировкой, которую было не рассмотреть во тьме. — Отец, ты не спишь? Я приношу извинения за то, что ворвался, но мне нужно с тобой обсудить кое-что крайне важное, я не знаю, потерпит ли дело до рассвета, — в глубоком поклоне Сокджин умудрялся говорить громко и эмоционально, но умолк только подняв голову, ибо рядом с его отцом уже сидела известная ему шаманка. Взглядом показав на место подле себя, отец Сокджина завел долгий рассказ, после которого он взял с сына обещание, что тот никому не расскажет о том, что им было услышано и тем более, ни слова не станет известно наследнику.       С течением времени, чем дольше шаманка лечила императора, тем хуже ему становилось, а на исходе второй луны дворец утонул в дыму - министр ритуалов совместно с маленькой девушкой окуривали залы новым сбором трав, в знак поминовения усопшей души Великого императора Когурё, владыки земель и вод, истинной кости Драконов

На третью луну была назначена церемония восхождения на престол Хрустального Дракона Мин Юнги и то был последний закрепленный печатью указ мертвого императора.