"Революция" в Океании

      — Сегодня мы прольем много крови, но на этот раз прольем мы ее не за Большого Брата, а за свободу — записывал Голдстейн свое первое обращение за много лет, — и кровь будет литься не только пролетарская, но и кровь партийцев и партийкой крови выльется в десятки раз больше чем нашей ведь за все те года в которые они забирали прямо из наших домов наших же жен, детей, родителей, братьев, сестер и самых близких друзей, им придется ответить с процентами! — с каждым словом Революционер говорил все громче и злее. — Их министерства «любви» и министерство «мира» уже парализованы и не смогут эффективно нам что-то противопоставить — по правде эти министерства работают и будут работать во время восстания, но народ нужно убедить в том что победа будет уже завтра и малой кровью, а иначе он не захочет воевать. Дальше Голдстей говорил еще много выдуманных и частично выдуманных фактов которые должны были произойти завтра, в день когда подготовленный пролетариат и немногочисленные члены внешней партии Океании наконец-то очнется и выбросит двоемыслие из своих голов. Закончил он свое обращение такими словами: — Так позвольте же себе быть свободными, а вашим детям еще свободней. Пока Голдстей записывал обращение его приближенная и любовница Джулия бежавшая из Лондонского министерства любви в 1984м смотрела на главного врага Океании не просто влюбленным, а фанатичным взглядом. Последние два года она жила этим человеком и ради этого человека, она испытывала к нему не тоже чувство которая она испытывала к своему последнему любовнику Уинстону, но и любовью это так-же не было, ощущение было сравнимо с тем что чувствует сектант на массовом спиритическом сеансе, как будто весь мир жаждет хоть на секунду притронуться к Голдстейну, а он абсолютно добровольно обнимает только ее. Это была не любовь, это была жадность. — Прекрасная речь — похвалила Джулия Голдстейна отойдя от камеры. — Я очень долго думал над ней — не без гордости ответил мужчина уже спокойным голосом, как будто только что не издевался над микрофоном камеры выдовая в него какие-то не мыслимые децибелы гнева и ярости. — И когда ты успеваешь? Ты ведь все время либо со мной, либо пишешь письма своим агентам? — промурлыкала Джулия проводя пальцами по щеке Голдстейна — Когда времени нет начинаешь его находить в абсолютно неожиданных местах. — Ответил он загадочно, будто на его не часах. Голдстейн посмотрел в карии глаза Джулии которая так и не отрывала руку от его гладко выбритого щеки, после он перевел взгляд на ее отросшие со времен побега из Океании черные волосы, изучил каждый дюйм ее лица, прямо как в тот день когда она впервые тихо и осторожно окликнула его на оживленной Парижской улице. Он тоже ее не любил, для Голдстейна Джулия была просто полезна как преданный, умный и от того очень ценный приближенный, а он знал что для ценных революционеров в первую очередь полезен пряник, а не кнут.       Он дал девушке то чего она хотела, он резко поцеловал ее. Завтра их ждет пожалуй величайший день в их обозримой жизни, а все оставшееся время до этого дня они скоротают друг с другом. Они забудут обо всем что с ними происходило и что должно произойти в их длинной жизни, они полностью отдаляться совершенно другой жизни, жизни своих тел и жадности друг к другу. Завтра людям все-таки придется вспомнить и уже не забывать все те десятки и десятки версий переписанной истории, начиная от норм изменения шоколада заканчивая постоянной сменой заклятых врагов и союзников Океании. Завтра люди вспомнят имена Джорджа Кейли, Луи Шарля и многих других чьи изобретения украла партия. Завтра люди поймут что целью власти все это время была не забота о них, о народе. Единственная целью власти — была власть. Завтра со стен падут плакаты «Любящего» Большого Брата, они падут и начнут полыхать и огонь этот уже не остановится, и в конце концов как будут гореть портреты Большого Брата сгорит и он сам. А ведь завтра революция, а сегодня люди Океании даже не догадываются об этом.