в клубах дыма

      Удар прилетает неожиданно — Антон аж отлетает к стене, больно стукаясь спиной о кирпичную кладку.       — Сука! — выпаливает он вместе с выбитым воздухом.       Кожа лица горит, сердце бешено стучит о рёберную клетку, но на адреналине боли не чувствуется.       Арсений рядом с ним вцепляется пальцами в предплечье, оттягивая на себя. Злость затапливает с ног до головы, хочется тут же рвануть вперёд и, не думая, ввязаться в драку. Пьяные лица впереди так и просят этого.       — Пидоры! — выкрикивает один из них, буквально сплёвывая на землю слюну вместе со словами.       Дима, что стоит позади, тут же подходит и встаёт между, рукой отталкивая Антона немного назад. Но, ведомый злостью, он ни на шаг не отходит, а лишь щёлкает пальцами, готовый уже ответить за оскорбления.       — Стоять, — строго говорит ему Дима одними губами, а после переводит взгляд на парней. — Идите нахуй отсюда, пока я не позвал охрану или полицию.       Те смотрят с презрением, отвращением даже, переглядываясь.       — Ты че этих гомосеков защищаешь?       И так пренебрежительно машет рукой в их с Арсением сторону, что тело тут же подаётся вперёд, а руки начинают чесаться неимоверно. Но Арсений держит крепко, тянет на себя, не даёт и шагу сделать. Антон пытается вырваться, но безуспешно.       — Пусти.       Арсений ему не отвечает, лишь дергает сильнее на себя, пока Дима стоит водоразделом между ними.       — Идите. Нахуй. Отсюда. Последний раз говорю.       В голове пульсируют ярость и обида. Ему въебали, а он даже в ответку дать не смог! Антон чуть шевелит горящей от удара челюстью, пытается выровнять дыхание.       Пьяные ебанаты переглядываются, отступают от переулка и кидают напоследок перед тем, как скрыться в субботней ночи:       — Пидоры.       Ничего нового.       Все ещё хочется подбежать и дать по ебалу, потому что невыплеснутая злость отравляет изнутри. Но впереди Дима, а за спиной Арс. И они не дадут ему этого сделать.       Он видит, как Дима выдыхает и его плечи опускаются. Он нахмуренный и обеспокоенный, пальцы его рук трясутся мелко. Впрочем, как и у Антона. Начатая, но уже почти догоревшая сигарета трясётся между указательным и средним.       Антон подносит ее к губам, затягивается последний раз и выдыхает дым куда-то в сторону крыш. Бычок выкидывает в грязную лужу.       Рука Арсения все ещё больно сжимает предплечье, буквально впиваясь ногтями в кожу через тонкую ткань рубашки. Но чувствовать Арсения рядом — всегда успокаивающе, поэтому он не жалуется.       — Ты как? — спрашивает тот мягко из-за спины, чуть гладит второй рукой затылок.       — В ярости, — шипит Антон в ответ, доставая помятую пачку сигарет из заднего кармана.       Руки не слушаются, он даже достать никотиновую палочку не может — сглатывает слюну, разминает челюсть и чувствует, как горит губа. Притрагивается большим пальцем, и на нем остаётся еще свежая кровь.       Сука, ещё и губу разбили.       Дима выхватывает у него из дрожащих рук пачку, сам достаёт оттуда две — одну отдаёт Антону, вторую всовывает себе в приоткрытый рот. Из своего кармана вынимает зажигалку, поджигает оба кончика.       — Пиздец, — выдыхает Поз, проводит рукой по лысине и затягивается.       Антон кивает резко, курит новую и смотрит на подрагивающую от ветра поверхность лужи. Ему хочется кричать от обиды и злости, а ещё он до сих пор не может отделаться от чувства страха, когда увидел, как к Арсу подходят два парня.       Они просто стояли возле бара в одном из сотни питерских колодцев, вышли из душного помещения на пару минут. Арсений стоял спиной к улице, прижимался щекой к Антонову плечу, дышал горячо в приоткрытую шею. А потом кто-то окрикнул его, быстрыми шагами приближаясь к ним. Антон лишь успел дёрнуть того и спрятать за себя, а потом под очередной гомофобный комментарий получил по лицу.       — Долбоебы, — ругается он в темноту вечера, Дима рядом с ним молча курит.       За стеной слышится басовая музыка.       — Шаст, выдохни, — шепчет Арсений, продолжая ласково поглаживать кожу головы.       — Ахуеть, — возмущённо всплескивает он руками. — Выдохнуть?! А если бы они успели тебе ебнуть? Арс, блять, я не могу выдохнуть нахуй.       Арсений рядом с ним тяжело вздыхает, прижимается на секунду губами к щетинистой щеке, водит носом по подбородку. Легче не становится, но злость улетает в небо вместе с дымом.       — Больно?       Ласковый, тёплый голос Арсения словно забирает с собой злость, и остаётся только обречённая усталость. Антон опускает голову, выдыхает куда-то в ноги и жмурится до белых всполохов перед глазами.       Ему больно больше внутри, чем снаружи. Больно, потому что теперь он ни за что не позволит себе хоть как-то поставить Арсения под удар. Больше никаких держаний за ручки на публике, никаких проявлений нежности. Если кто-то хоть пальцем Арсения тронет, он сойдёт с ума.       — Похуй.       — Антон, — строго говорит Арсений, сжимает кудри и тянет за них.       — Правда, похуй, Арс. За тебя испугался.       Арсений улыбается — Антон чувствует это своей кожей шеи, а потом мягкие губы оставляют почти невесомый поцелуй. Тут же поднимается волна паники, хочется остановить Арса ради его же безопасности, но сил нет.       Затягивается вновь, горечь на корне языка отрезвляет немного. Надо вернуться в бар и забрать верхнюю одежду, потому что продолжать веселье больше нет сил.       Вот Серёжа ахуеет, когда они вернутся. Вот в понедельник в офисе все ахуеют от его раскрашенного лица.       Самому бы не ахуеть от отражения в зеркале.       — Пойдемте внутрь, — говорит он, туша бычок подошвой кроссовка и открывая массивную дверь обратно в душный бар.

***

      Поднять настроение так и не вышло — Серёжа ахуевше притронулся к покрасневшей коже челюсти и материл незнакомцев ещё с полчаса.       Дима задумчиво потягивал пиво, а Арсений гладил под столом ногу нежно, прижимаясь тёплым боком. Страх за него так и не ушёл — когда они садились в такси до дома, то он отдёрнул руку больше из паники. А потом, увидев обиду в голубых глазах, чуть не завыл в голос.       Поэтому дома он мыл руки с такой злостью, словно пытался снять с себя кожу. Обида на этих двух пьяных долбоебов, на самого себя и на общество, что запрещает ему публично выражать эмоции, сносила в голове все адекватные мысли. Возможно, подерись он, было бы проще. Но Арсений бы точно в нем разочаровался — для него насилие было неприемлемым. Расстраивать его ещё больше не хотелось. А пиздить стены было слишком глупо — такое прокатывало в классе седьмом-восьмом, но никак не ближе к четвёртому десятку.       Стоило просто лечь спать, но нервозность не давала даже сидеть на одном месте. Голова гудела, губа болела, в груди тянуло от чувства вины.       Арсений молчал всю дорогу, даже дома ничего не сказал. Антон ловил его странные взгляды, но не решался ничего спросить — боялся, что ответ добьёт его окончательно.       Переодевшись в домашнее — растянутые шорты и футболку, — он вытащил все ещё помятую пачку из кармана кофты и ушёл на балкон.       Балкон он любит огромной любовью, ощущая там себя в полном спокойствии. И сейчас, в поисках этого самого спокойствия, он туда и сбегает так позорно — подальше от своего отражения, от странно ведущего себя Арсения, от ощущения беспомощности.       На балконе не холодно, на улице градусов двадцать. Лишь свежесть небольшая от прошедшего дождя. Он проводит пальцем по распухшей губе, что отдаётся болью, и плюхается на стул.       День выжал его окончательно, словно пропустил через мясорубку. Антон устало проводит рукой по лицу, прикуривает сигарету и выдыхает в открытое окно.       Нога дергается сама по себе, отстукивает какой-то ритм. Когда тёплая рука неожиданно ложится на колено, Антон вздрагивает и матерится сквозь сжатые зубы.       — Блять.       Это Арсений. Странно смотрящий на него Арсений, присаживающийся на колено и обнимающий одной рукой.       — Арс?       — Ты как? Болит? — он осторожно притрагивается к красному пятну на скуле.       Арсений тёплый и мягкий — Антон ведёт рукой по горячему и ладному бедру, сжимает кожу у самой кромки шорт.       — Нормально.       Он угукает, утыкается носом в шею и дышит горячим воздухом, сбивая с тяжких мыслей.       — А ты?       — Меня-то не били, — отвечает Арсений, а после целует за ухом, обхватывая второй рукой предплечье.       Что-то не так. Антон это явно понимает — маленькие звоночки в голове трезвонят по полной. Он чуть опускает голову, позволяя Арсению выцеловывать шею, а сам затягивается, пытаясь уловить нить происходящего.       Арсений ёрзает на его колене, дышит часто-часто, стреляет взглядом из-под опущенных ресниц.       — Ты чего? — спрашивает он осторожно, сглатывая вязкую и горькую слюну.       Арсений не отвечает — жмётся и жмётся, влажно дышит, отчего заставляет Антона прикрыть глаза. В животе сладко сводит, но все это так странно и неожиданно началось, что неясно, как реагировать.       Он поворачивает голову, ловит Арсовы губы своими и прижимается к ним, ощущая, как чужой язык ввинчивается между его губ. Это щекотно немного, но больше странно. Он все равно приоткрывает рот, позволяя Арсению вылизывать десны с каким-то сумасшедшим напором. Разбитая губа немного ноет.       — Арс, приём, — выдыхает он, но Арсений лишь проглатывает его слова, целуя все глубже.       Это приятно, привычно даже, но непонятно, с чего такая смена настроения.       Арсений скатывается с его коленей, усаживаясь удобно на балконный коврик. У него затуманенный взгляд.       — Кури, — просит он на выдохе и смотрит сверкающим от возбуждения взглядом.       Антон смотрит вопросительно, чуть наклоняется, чтобы всмотреться в голубые глаза. Но Арсений лишь немного выгибает брови, взъерошивает челку и молчит. Опять молчит, а у Антона горло пересыхает от одного взгляда снизу.       Он подносит сигарету к губам, обхватывает ее, затягивается. Сигаретная бумага сгорает в тишине, потрескивая. Он почти не слышит этого за стуком своего сердца.       Наполняет лёгкие дымом, выдыхает через рот. Дым улетучивается в открытое окно, а Арсений смотрит пристально-пристально, приоткрыв рот.       Антон загорается тоже — хочется увидеть в чужих глазах ещё больше вот этого восхищения на грани возбуждения.       Он затягивается вновь, делая неглубокие и короткие вдохи. Дым удерживает во рту, чуть раздувая щеки. Выдыхает медленно, густое облако дыма струится вверх и в сторону окна.       На улице тепло, но все тело мурашит — кажется, что все вокруг остановилось и есть только Арсений у ног и его сверкающий в темноте взгляд.       Хочется спросить, что все же происходит, но язык не поворачивается. Даже звук выдавить не выходит — между их глазами будто натягивается нить, а к месту привязывает невидимая веревка.       Антон вновь затягивается, набирает полные щёки дыма и, округлив губы, выдыхает его быстрыми и прерывистыми толчками. Кольца дыма поднимаются к потолку, взгляд Арсения прыгает к ним, следит до самого окна.       Он выглядит, как натянутая струна. В каждом его повороте головы чувствуется нервозность вперемешку с чем-то ещё. Сигарета заканчивается почти, обжигает кончики пальцев, но он все равно успевает затянуться в последний раз, молниеносно запихивая бычок в банку на подоконнике и притягивая Арсения за лицо двумя руками.       Тот поддаётся, тянется вверх за руками, приоткрывая рот и втягивая дым в себя, прикрывая глаза. У Антона сердце почти выскакивает из груди, стучит бесконечно быстро. Тонкая струйка дыма тянется между их губами, пропадает где-то в глотке Арсения, и он тут же припадает к этим губам.       Арсений целует в ответ жадно, кусает за губу. Вспышка боли не отрезвляет, а, наоборот, будто больше сносит голову. Губа лопается вновь, примешивая к горьковатому вкусу ещё и металлический и горячий. Но от этого поцелуй выходит ещё более безумным, словно снимает все рамки и срывает тормоза.       — Арсений, — шепчет он, руками сжимая горячие щёки.       Ему опять не отвечают. Лишь покрывают все лицо быстрыми поцелуями, заставляя млеть и плавиться. Но он знает, что что-то за этим всем порывом стоит, и узнать так и чешется.       — Чего ты хочешь?       Арсений мстительно кусает куда-то в районе шеи, скребёт ногтями по плечу.       — Неужели не понятно?       — Словами, Арс.       Тот отрывается от шеи, отстраняется немного и смотрит глазами-льдинками. В них буря, что сносит всех мгновенно, но Антон особенный, он успел к этому привыкнуть. Он знает, что ему ответят. Нужно лишь попросить ещё чуть усерднее.       — Ты слишком много хочешь знать.       — Арсений.       Выходит куда строже и увереннее, чем он планировал, но работает на «ура». Арсений тут же становится мягче, дышит прерывисто. В глазах огонёк загорается, а этот огонёк Антон знает на отлично.       — Говори, — просит-приказывает он.       Арсений вновь усаживается на пол, прямо между разведённых ног. Ведёт руками вверх от щиколоток до коленей, гладит кожу с короткими светлыми волосками. Становится таким плавным, словно разогретый в тёплых ладонях пластилин. Взглядом мажет между ног, заставляя Антона подавиться вдохом.       — Ты ахуеть как красиво куришь, Шаст, — выдыхает он горячо куда-то в бедро, прижимается щекой к коже.       От таких заявлений что-то затягивается внизу живота и скручивает все тело. Антон больше на подсознательном уровне разводит ноги шире, садится чуть ниже на стуле.       Он тупо кивает на ответ, сглатывает, отчего кадык прыгает вверх-вниз. Из открытого окна доносится шум улицы, но, кажется, громкие вдохи Арсения у ног все перекрывают. Антон запускает пальцы в чужую растрёпанную челку, сжимает их и тянет на себя до тихого «ай».       — Я думал, что умру прямо там, в этом заблеванном переулке возле бара. Как только ты затянулся с кровоточащей губой и этим злым взглядом, у меня ноги подкосились, — выпаливает Арсений с горящими глазами, словно и контролировать свою речь не может.       У Антона тогда в голове были только ярость, злость и испуг.       — И если бы рядом не было Димы, то я бы прямо там тебе отсосал.       Арсений и его неожиданная прямолинейность выбивают из колеи. От него такое не часто услышишь — вытягивать такие откровения получается, только когда тот уже еле живой и расхристанный лежит на мятых простынях. Тогда из него толчками вместе со скулежом могут вырваться сбивчивые признания.       А тут вот такой контрольный в голову. Антону кажется, что он сейчас сам задохнётся и его ноги откажут до конца жизни.       Слов не находится вовсе. Арсений чуть приподнимается, выхватывает из лежащей на подоконнике пачки сигарету, а в другую руку берет простую сорокарублевую зажигалку. Антон как заворожённый наблюдает за его движениями.       Арсений смотрит-смотрит-смотрит, а Антон раскрывает рот, не разрывая зрительного контакта. Тот вкладывает сигарету ему между губ, второй рукой подносит вспыхнувшую зажигалку и поджигает кончик.       Его лицо красиво подсвечивается оранжевым светом в темноте балкона, длинные ресницы отбрасывают ещё более длинную тень на стену. Антон видит, как они дрожат.       Он понятливо затягивается, все ещё не в силах оторвать взгляда от голубых глаз. Арсений откидывает зажигалку куда-то в угол, тянется своими руками к резинке шорт.       На серебряной печатке отражается зажженная, горящая красной точкой сигарета. Горячие пальцы лезут под ткань, оглаживают живот и тазовые косточки. Антон ещё шире разводит ноги, спускается на самый край стула. Тот опасливо поскрипывает, но ни Антон, ни Арсений не слышат этого.       Он приподнимает таз, а Арсений шустро сдергивает с него ткань шорт. Антон даже не чувствует неловкость за происходящее — дурацкий принт на трусах, за который он переживал бы ещё десять минут назад, не волнует совсем. Как, видимо, и Арсения, который любит подъебывать его за такие штуки.       Но не сейчас.       Антон подносит сигарету ко рту, затягивается, пропускает дым в лёгкие, а Арсений трется щекой о бедро, сжимает почти полностью вставший член в руке. Крепко и неожиданно, отчего искры из глаз летят.       Вся ситуация захватывает — чувство контроля полностью обвивает тело, смущение улетучивается вместе с дымом в открытое окно. Хочется всего и сразу. Хочется Арсения и его горячий, жаркий рот на себе.       Он даёт это понять, вскидывая бедра немного вверх — Арсений улыбается чуть заметно, облизывает губы и приподнимается на коленях.       Весь такой красивый, освещаемый лишь фонарём из окна и периодически загорающимся кончиком сигареты.       Жарко выдыхает приоткрытым ртом, касается губами сквозь ткань, широко лижет языком. Хочется без преград, кожа к коже. Хочется надавить рукой на голову, впечатать всем лицом в пах, но Антон лишь закидывает руку за голову, почти лениво скользя взглядом по макушке.       Ему ебать как хорошо.       Арсений лижет ткань долго, та пропитывается слюнями и липнет неприятно, руки чешутся ее снять. Но он ждёт, выжидает, как охотник, который играется с добычей. Арсений поднимает взгляд из-под своих длинных ресниц, смотрит почти что невинно. Будто не сидит между ног, будто не будет сосать до слюней по всему лицу через пару минут.       Антон и слова не говорит — взглядом пытается дать понять, что хватит играться. Что надоело — время раззадоривания прошло. Тот улыбается ему ещё сильнее, краснеет щеками и шеей.       Ткань белья сползает по ногам нарочито медленно, путается в самом низу, поэтому Антон только нервно отпинывает ее, затягиваясь вновь. Мозги плавятся от происходящего в кашу.       Арсений выдыхает судорожно, обхватывает жарко рукой, целует в бедро совсем рядом. Сжимает, проводит вверх-вниз медленно, чуть нервно. Сглатывает, а потом приоткрывает рот и кладёт головку прямо на горячий, подрагивающий язык.       Антон чуть дымом не давится — картина внизу мозговыносящая, совершенно невозможная. Так и тянет сжать вороньи пряди в кулак и насадить до кашля, но он лишь сжимает в кулаке свои кудри, отрезвляя себя.       Арсений открывает рот шире, двигает голову вперёд, вбирая глубже. Втягивает щеки, дразнит языком головку. Рукой обхватывает член ниже, сжимает основание, спускается к яйцам.       Весь такой почти светящийся от того, что делает сам — пунцовые щёки так правильно подсвечиваются огоньком никотиновой палочки. Антон выдыхает густой дым, втягивает носом воздух — горько пахнет сигаретами.       Он опускает взгляд, цепляется за то, как губы растягиваются вокруг его члена, как они поблескивают от слюны. Арсений выглядит, как ебучая античная статуя, даже на коленях и с членом во рту.       Чужой язык лижет быстрыми движениями, скользит почти щекотно по бархатной коже. Все слова застревают в горле, а в голове только бесконечный поток матов, где «блять», «Арсений» и «ахуеть» перемешиваются в одно бессвязное слово.       Арсений отстраняется, вдыхает грудью. У него блестят губы и глаза — первые от слюны, а вторые от обжигающей похоти. Под звук сгораемой сигаретной бумаги они смотрятся правильно.       Тонкие пальцы вновь скользят по члену, размазывают слюну повсюду. Ладонь оглаживает паховые складки, проходится по дорожке волос к животу и обратно вниз. Арсений просит ее не сбривать — Антон слушается его беспрекословно.       Новая затяжка разносит удовольствие по телу.       Горячие губы вновь возвращаются к солоноватой от смазки головке, обхватывают ее жарко и плотно, а потом Арсений, расслабив горло, подаётся резко вперёд, до хрипоты и кашля насаживаясь. Антон аж дёргается от неожиданности, откидывая голову и выдыхая дым в потолок. Горло сжимает спазмом (хотя член во рту не у него), поэтому вырываются лишь бессвязные звуки, а не полноценные слова.       Ему хорошо до одурения, голова, кажется, отключается вовсе.       Арсений все продолжает насаживаться, упершись руками в бедра. Его ногти впиваются в кожу, но это ерунда по сравнению со всем остальным.       Горячим дыханием обдаёт пах, слюни текут по точеному подбородку, капают куда-то на икры и пол. Антон взгляда оторвать не может, все рассматривает довольное лицо внизу. Всматривается в дрожащие ресницы, раздувающиеся крылья носа, в красные, пунцовые щёки.       Новая затяжка лишь возносит ещё выше, плавит все тело ещё больше. Кончики пальцев жжёт на ней, поэтому он выдыхает быстро, затягиваясь в последний раз.       Чуть наклоняется, выдыхает дым прямо в лицо, куда-то в волосы. Арсений, по идее, должен откусить ему сейчас член, потому что его бесит запах от волос. Но происходит иначе — он только мычит довольно, разносит вибрацию по всему члену, отчего в глазах буквально темнеет.       Антон чувствует себя на вершине мира.       Арсений дышит часто-часто, прямо как и Антон. Ему кажется, что ещё чуть-чуть, и он умрет.       Свободная от сигареты рука теперь ложится на макушку, и взмах ресницами буквально даёт зелёный сигнал.       Он давит аккуратно, а горячий рот спускается ниже и ниже, пока приплюснутый кончик носа не утыкается в лобковые волосы. Антон осторожно вскидывает бёдрами, совсем чуть-чуть, а по балкону разносится мокрый, душащий по своей пошлости звук.       Арсений жмурит глаза, выглядит довольным, словно его не трахают в рот на балконе. Хотя, возможно, поэтому он такой и довольный. Потерянный в своей покорности.       От Арсовой покорности и Антона мажет тоже — это что-то совершенно невозможное, нереальное почти. И то, что это все его… блять, пальцы на ногах поджимаются от удовольствия.       — Какой ты… — выдыхает Антон, проглатывая окончание фразы вместе со стоном.       Чужая глотка сокращается так приятно, так правильно и так нужно, что в голове остаются только бессвязные звуки, почти что животные завывания.       Он толкается вновь, сильнее, быстрее. Хрипы и характерный влажный щелчок затапливают весь балкон, утягивая Антона с собой на дно. Он сжимает прядки до боли, закидывает голову назад, стонет громче, чем следовало бы, мешая это с бессвязным «Арс-Арс-Арс!».       Под закрытыми веками вспыхивают салюты — он успевает сдёрнуть Арсения с члена, щелкнуть головкой по языку и кончает почти что со стоном умирающего. Даже стыдно не становится.       Арсений смотрит горящими глазами, преданно так и с восхищением. Антон подолом футболки стирает с лица свою же сперму, падая на колени рядом на ковёр и впиваясь поцелуем.       Арсений отвечает моментально, сплетаясь языками и обхватывая губами. Треснувшая губа отдаёт пульсирующей болью, оказавшаяся на подбородке Арсова рука тоже больно надавливает, но это все так неважно.       На ощупь лезет в шорты Арсения, сжимает рукой горячий, влажный член и остервенело, быстро двигает рукой, пока Арсений буквально задыхается, выдыхая остатки воздуха в приоткрытый рот напротив.       Он почти что себя и не держит — Антон приобнимает его своей второй рукой, держит вес тела на своём же. И, кончая, буквально падает в руки полностью, вжимаясь лицом в изгиб шеи и горячо выдыхая «Ша-аст».       Антон лишь запоздало понимает, что теперь курить спокойно не выйдет, наверное, никогда.