Сказка о мальчике и солдате.

Пов: Ричард Дождь хлестал по слюдяным оконцам музыкальной комнаты вторые сутки, превращая дороги в реки грязи, а мир за стенами усадьбы – в серо-бурую муть. Ричард пытался играть, но пальцы скользили по мокрым от слез струнам, рождая не мелодию, а хаос звуков, отражавший его душу. Страх перед неизбежной близостью с Жаном стал навязчивым кошмаром. Он видел его руки – грубые, в шрамах, с теми самыми не до конца зажившими ссадинами на костяшках – на своей коже, чувствовал его холодный взгляд где-то над собой в темноте спальни. От одной мысли его тошнило. Внезапно внизу, сквозь шум ливня, донесся громкий стук, потом приглушенный крик и грохот падающего тяжелого предмета. Ричард замер, сердце колотясь где-то в горле. Это не было похоже на обычные звуки дома. Он отложил лютню, прислушался. Тишина. Потом – сдержанные, но явно болезненные стоны, доносившиеся со стороны кабинета. Страх перед Жаном мгновенно сменился более примитивным, животным страхом – что-то случилось. Ричард выскользнул из комнаты и осторожно спустился вниз. Дверь в кабинет была приоткрыта. Он заглянул. Жан лежал на полу у массивного дубового стола, опрокинув стул. Лицо его было искажено гримасой нечеловеческой боли, пепельно-серым под шрамами. Он пытался подняться, опираясь на локоть, но левая нога неестественно вывернулась под ним, и он снова рухнул с глухим стоном, сжимая руками колено. Рядом валялась высокая стремянка, а на столе – рассыпанные книги и опрокинутая чернильница, черная лужа растекалась по бумагам. – Мари! Агата! – хрипло позвал Жан, но голос его был слаб, заглушаемый шумом дождя. Ричард замер на пороге. Инстинкт кричал бежать, звать слуг, не подходить. Но вид этого сильного человека, беспомощно корчащегося от боли на полу, сломал что-то внутри. Это была не угроза. Это была уязвимость. Чудовищная, незнакомая уязвимость. – Не... не двигайтесь! – Ричард ворвался в комнату, поскользнувшись на мокром от дождя полу у окна (видимо, Жан пытался закрыть ставни и упал со стремянки). Он опустился на колени рядом, не решаясь прикоснуться. – Что... что случилось? Нога? – Колено... – Жан выдохнул, стиснув зубы. Пот льем стекал по его вискам. – Старая... травма. Соскользнул... черт! Ричард огляделся. Нога выглядела ужасно – колено распухло, приняло багрово-синий оттенок. Вывих? Или перелом? Нужен лекарь. Но деревня залита, дороги размыты. – Мари! – снова попытался крикнуть Жан, но голос сорвался в кашель. – Они не услышат! Дождь слишком громкий! – Ричард вскочил. Страх отступил перед адреналином. – Надо... надо вас поднять. Или... или позвать кого-то сильного? Жан отрицательно мотнул головой, сжавшись от новой волны боли. – Не трогай... ногу. Помоги... сесть. К стене. Ричард кивнул, его руки дрожали. Он осторожно, боясь причинить еще больше боли, подсунул плечо под руку Жана. Тот был тяжел, как мешок с камнями. Они боролись несколько мучительных минут – Ричард тянул вверх, Жан отталкивался одной ногой и локтем, сдавленно ругаясь. Наконец, им удалось прислонить Жана к стене рядом с опрокинутым столом. Ричард отпрянул, запыхавшись, вытирая пот со лба. Рукава его камзола были в чернилах. – Подож... – начал Жан, но боль перекосила его лицо, и он застонал, впиваясь пальцами в распухшее колено. Ричард смотрел на это колено, на страдание в единственном глазу Жана. Его собственный страх перед этим человеком казался теперь мелким, эгоистичным. Здесь и сейчас Жан был не господином, не тюремщиком, а просто человеком, измученным болью и беспомощностью. И Ричард был единственным, кто мог помочь. – Нужно... нужно приложить холод, – неуверенно сказал Ричард, вспоминая уроки старого фельдшера отца. – И зафиксировать. Чтобы не двигалось. Жан кивнул, не открывая глаз. – В погребе... лед. Ведро... у двери. И... бинты. В шкафу в моей спальне. Верхняя полка. Пов: Жан Боль была знакома. Глухая, разрывающая, как осколок в кости. Старый вывих колена, полученный при падении с коня под Данкером, напоминал о себе в самые неподходящие моменты. Но так – чтобы выскочить снова, да еще и на мокром полу... Глупость. Чистейшая глупость. Он чувствовал, как юнец копошится рядом. Слышал его прерывистое дыхание, чувствовал дрожь в его руке, когда тот пытался его поднять. Слабость. Но... старание. И отсутствие паники. Ричард не убежал, не забился в угол. Он действовал. Пусть неумело, но пытался. Жан приоткрыл глаз, когда Ричард вернулся, неся ведро с колотым льдом, завернутым в грубую холстину, и рулон широких льняных бинтов. Лицо парня было сосредоточено, брови сдвинуты. Он опустился на колени, осторожно примериваясь, как подступиться к распухшему, багровому колену. – Держи... вот так, – Жан с трудом приподнял бедро, указывая, как лучше расположить импровизированный холодный компресс. – Туг... туго, но не пережимай сосуды. Ричард кивнул, его пальцы, обычно такие ловкие на струнах, неуверенно завязывали бинт вокруг холстины со льдом. Он делал это медленно, осторожно, постоянно поглядывая на лицо Жана, ловя малейший признак усиления боли. Его прикосновения были легкими, почти невесомыми, но не боязливыми. Деловитыми. – Так? – спросил он, завязывая узел. Жан кивнул. Холод притуплял боль, принося долгожданное облегчение. – Да. Спасибо. Ричард отдернул руки, словно обжегшись, и потупил взгляд. Он встал, оглядывая залитый чернилами стол, опрокинутый стул, рассыпанные книги. – Я... я приберу, – пробормотал он и принялся собирать фолианты, стараясь спасти бумаги от чернильного потока. Жан наблюдал за ним молча. Как он вытирал тряпкой лужу, как аккуратно складывал книги, как поправлял стул. В его движениях не было прежней надменности или скрытого бунта. Была усталость. И какое-то новое, сосредоточенное принятие ситуации. Он не говорил лишних слов. Не пытался уйти. Просто делал то, что нужно здесь и сейчас. Пов: Ричард Неделя, что Жан провел, прикованный к креслу в кабинете с зафиксированным льдом и бинтами коленом, перевернула что-то с ног на голову. Страх перед близостью не исчез, но он отступил перед более насущной, почти бытовой задачей: помогать. Ричард приносил еду (Жан отказался есть в столовой, стесняясь своей беспомощности). Он подкладывал подушки под больную ногу. Передавал документы, которые нужно было подписать. Отвечал на вопросы управителей, приходивших с докладами, и аккуратно записывал распоряжения Жана. Он научился предугадывать, когда тому понадобится костыль, чтобы добраться до нужного шкафа, или кувшин с водой. Молчание между ними сохранялось, но оно было другим. Не ледяным отчуждением, а скорее сосредоточенностью на деле, на преодолении неудобства. Однажды вечером, когда боль особенно донимала Жана, Ричард, убрав поднос с ужином, задержался в дверях. – Вам... нужно еще что-нибудь? Обезболивающего? Мари говорила, есть настойка... Жан, сидевший с закрытыми глазами, мрачно покачал головой. – Пахнет скипидаром. Противно. Пройдет. Ричард колебался. Потом тихо сказал: – Я... я могу сыграть. Если хотите. Иногда музыка... отвлекает. Жан открыл глаз. Усталый, но без прежней пустоты. Он долго смотрел на Ричарда, будто взвешивая что-то. – Играй, – наконец произнес он хрипло. – Только... не ту печальную. Что играл тогда, после комиссии. Ричард кивнул, сердце странно сжалось. Он принес лютню и сел в уголке кабинета, на низком табурете. Первые аккорды были осторожными. Потом полилась мелодия – не бунтарская, не скорбная, а плавная, как течение реки, с легким, почти неуловимым оттенком надежды. Он играл о лесе после дождя, о первом солнце, пробивающемся сквозь тучи. Играл, не глядя на Жана, но чувствуя, как то напряженное выражение боли на его лице постепенно сглаживается, как дыхание становится глубже, ровнее. Когда последний звук замер, в кабинете воцарилась тишина, но уже не тягостная, а мирная. Жан не открывал глаз. Лицо его было спокойным. – Спасибо, – прошептал он, почти неразборчиво. – Лучше... чем скипидар. Ричард улыбнулся про себя, впервые за долгое время ощущая не вину и не страх, а что-то теплое, похожее на облегчение и... нужность. Он тихо встал и вышел, оставляя дверь приоткрытой. Страх перед будущим никуда не делся. Но теперь он знал, что Жан – не просто монстр или тюремщик. Он – человек. Со своими ранами, своей болью, своей уязвимостью. И эта знакомая уязвимость, которую Ричард помогал облегчать, делала мысль о возможной близости чуть менее чудовищной. Не желанной. Но... возможной. Как часть той сложной, непонятной жизни, которую они теперь делили под одной крышей. Шаг за шагом, боль за болью, мелодия за мелодией. Пов: Жан Морозный ветер бил в слюдяное оконце кабинета, заставляя пламя в камине вздрагивать. Прошло несколько недель с того дня, как Жан снова смог ходить без костыля, лишь слегка прихрамывая. Мужчина оторвался от отчета управителя шахт, вглядываясь в серую пелену за стеклом. Первый настоящий снег вот-вот должен был пойти. Начало зимы... Мысль зацепилась за слова, когда-то сказанные королем. Он отодвинул бумаги, потянулся к нижнему ящику стола, где лежала папка с королевскими указами и... брачным контрактом. Нашел нужный лист. Сухой, казенный почерк писаря: "Ричард Вильмарский, родился восьмого дня зимней луны..." Жан откинулся в кресле, потирая переносицу. Восьмого. Скоро. Семнадцать лет. Цифра ударила неожиданно. Семнадцать. Всего семнадцать. А он... Жан окинул мысленным взором прошедшие месяцы. Бухгалтерия, доклады управителей, поездки в деревню, ледяное молчание после скандала с Готье, а потом его собственная беспомощность, когда он валялся на полу с вывихнутым коленом... Он взвалил на этого мальчишку груз, который и взрослому не всегда под силу. Обязанности главы поместья, пусть и формальные, ответственность, постоянное напряжение от их нелепого сосуществования. А Ричард... Ричард всего еще даже не переступил порог семнадцатилетия. До этого дня он, по всем законам и обычаям, считался ребенком. И Жан обращался с ним как с обузой или неумелым подчиненным, но не как с юнцом, которого вырвали из привычного мира и швырнули в чужую, враждебную жизнь. Чувство, отдаленно напоминающее стыд, а точнее – тяжелое осознание собственной несправедливости, сдавило грудь. Он вспомнил, как Ричард стоял как вкопанный во время визита Комиссии, бледный, но непоколебимый. Вспомнил его осторожные руки, накладывавшие лед на распухшее колено, и тихую музыку, что заглушала боль лучше любой настойки. Мальчишка держался. Из последних сил, но держался. И заслуживал... чего? Не прощения – Жан не чувствовал себя вправе его прощать. Но, может быть, какого-то знака? Признания того, что Жан видит не только его ошибки и упрямство, но и эту вынужденную стойкость. Подарок. Банально. Практически бессмысленно в их ситуации. Но... полагалось. Была какая-то глупая, мелкая традиция – отмечать дни рождения. И, возможно, это был единственный способ, доступный Жану в его косноязычии, сказать: "Я знаю. Я вижу. Ты здесь", не произнося этих слов вслух. Жан встал, разминая затекшую ногу. Колено все еще ныло перед непогодой. Он прошел по коридору, остановившись у двери музыкальной комнаты. Из-под двери лились сбивчивые, повторяющиеся пассажи – Ричард отрабатывал сложное место. Жан постучал костяшками пальцев – коротко, сухо. Звуки лютни оборвались. Через мгновение дверь приоткрылась. Ричард стоял на пороге, лютня в руках, в простой рубахе, с чуть взъерошенными волосами. В его глазах – привычная настороженность, смешанная с вопросом. – Господин? – голос был ровным, но Жан уловил легкое напряжение. Жан не стал входить. Он остался в проеме, опираясь плечом о косяк, глядя куда-то мимо Ричарда, в комнату, на ноты, разбросанные на столе. – Скоро восьмое число, – произнес Жан, его голос звучал чуть хриплее обычного. Он снова посмотрел на Ричарда, стараясь уловить реакцию. – Зимней луны. По бумагам выходит – тебе семнадцать будет. Ричард замер. Глаза его расширились на мгновение, в них мелькнуло чистое, неподдельное удивление, почти шок. Он быстро опустил взгляд, сжимая гриф лютни. – Да... – выдохнул он. – Так точно. – Пауза. Он поднял глаза, и в них читался немой вопрос: Зачем вы об этом говорите? Жан почувствовал неловкость. Он привык командовать, обсуждать дела, а не... это. Он мотнул головой в сторону инструмента. – Нужно что-то? Для занятий? – спросил он с присущей ему прямотой, стараясь придать голосу деловую интонацию. – Струны? Новый сборник? Медиатор получше? Если что требуется – скажи. Прикажут привезти со следующей оказией в столицу. Он видел, как Ричард сглотнул. Юноша потупился, его пальцы нервно перебирали струны. – Нет, – ответил он тихо, но твердо. – Все есть. Струны свежие, медиатор... меня устраивает. Спасибо. Жан кивнул, почувствовав странное разочарование. Он ожидал отказа, но все равно... Он уже повернулся, чтобы уйти, как Ричард вдруг добавил, почти невольно, словно вырвалось: – Хотя... один сборник баллад, у мессера Лорана на Улице Переплетчиков... Он редкостный. Старинные записи. Но он, наверное, дорогой и... не обязателен, конечно. Жан остановился. Не оборачиваясь, бросил через плечо: – Название? Или автор? – "Свод баллад Восточных Марок", – быстро проговорил Ричард, словно боясь, что передумает. – Записал слепой бард Арно, лет сто назад. У Лорана был единственный экземпляр, когда я... раньше видел. – Узнаю, – коротко сказал Жан. – Если будет – привезут. – Он сделал шаг в коридор, затем, уже почти скрытый тенью, добавил, слегка осевшим голосом: – С днем. Заранее. И ушел, не дожидаясь ответа, оставив Ричарда стоять в дверях с лютней в руках, с лицом, на котором смешались остатки удивления, легкая краска смущения и что-то еще – робкое, неуловимое, похожее на искорку тепла в холодном зимнем окне. Пов: Ричард Ричард медленно закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Сердце стучало не по-детски гулко. Он знал. Он помнил дату. И не просто помнил – он пришел. Спросил. Предложил... нет, не подарить, а привезти, если будет возможность. И назвал это "днем". Без пафоса, без фальшивой теплоты. Сухо, деловито, как все у Жана. Но в этой сухости, в этой неловкости, в самом факте, что Жан счел нужным это сделать... было что-то, от чего комок встал в горле. Он подошел к окну, глядя туда, где только что стоял Жан. За стеклом метель начинала завешивать мир белой пеленой. Первая зима здесь. Первый день рождения в этом новом, страшном и непонятном мире. И вдруг этот мир показался не таким уж безнадежно холодным. Подарок – не главное. Главным было это: "Я знаю, что ты здесь.". И этого, как ни странно, оказалось достаточно, чтобы впервые за долгие месяцы в груди защемило не от страха или вины, а от чего-то щемяще-горького и... почти надежного. Он прижал лютню к груди, чувствуя, как дерево грифа, холодное от его рук, постепенно согревается.