Самые обыкновенные приключения Волшебной Белки

***

      — Пошел к черту!       — Я, вообще-то, помогаю тебе. Где твое уважение?       — Уважение? Пошел к черту, хен! Так лучше?       — Ребята, вы опять…       — Не мешайся, Феликс, пожалуйста. А ты какой-то больно чувствительный у нас стал к концу учебы. Что случилось, а, дорогуша?       — Но ведь только неделя прошла…       — Да то что ты меня уже задолбал в конец! Сколько можно? Все лезешь и лезешь!       — Феликс, пошли отсюда.       — Но…       — Боже, пойди полетай, освежись, Аватар недоделанный. И щеки подбери, а то они уже как паруса.       — Пойдем.       — Что ты сказал?!       — Летать не мешают? Слышать точно мешают.       — Ах ты…!       Лето раскинуло в небе свои яркие крылья и, подобно фениксу, летело, согревая первые осенние дни. Старый замок, разбуженный от летней дремы звуками сотен голосов, вновь ожил, загудел и задвигался, походя на огромный каменный пчелиный улей. Крохи первокурсники сновали туда и сюда по замку с разинутыми ртами в своей чисто выглаженной форме. Одетые с иголочки, в форменных колпаках — они до колик в животе смешили старшекурсников. Последние же, кстати, пытались найти для себя потеху в чем угодно, только бы не думать о нависших над ними грозовой тучей экзаменах. Поэтому, первые дни, пока еще расписание было не слишком загруженным, а домашних заданий давали мало, они наслаждались по-летнему жаркими днями, раскинувшись вблизи деревьев на поляне перед замком или же у самого берега Черного Озера, лениво водя в теплой воде босыми ногами и только дразня мелких рыбешек одного большого старого кальмара.       А теплыми вечерами, чтобы избежать пока что не очень важных заданий, неприемлемой для такой прекрасной погоды тревожности и душных общих гостиных, студенты, частенько в компании учителей, которым тоже претило сидеть в душных стенах замка, вываливались из больших дубовых дверей в трепещущий сумрак. Запретный лес тихо шелестел свои таинственные мелодии, водная гладь блестела тысячью звезд, и шепот разговоров перекликался со звонким смехом, сливаясь в одну единственную, неповторимую песню. И все, каждый старый, источенный временем и сквозняками камень, сочился рассказами и историями, поведанными громко, чтобы слышала вся гостинная, или полушепотом звездным вечером по секрету лучшему другу. Историями о летних приключениях, путешествиях с семьей и в одиночку, расставаниях, встречах и новых планах. Замок впитывал в себя каждый звук, навсегда сохраняя чужие тайны в своих глубинах.              Да, прошла только неделя с начала нового учебного года для студентов школы чародейства и волшебства Хогвартс. Все, без исключения, были рады вернуться в ставшими родными стены, снова с головой погрузиться в атмосферу изучения таинственных лабиринтов магии. Особенно рады были студенты старших курсов, которые были теперь, практически поголовно, достаточно взрослыми, чтобы использовать магию вне стен Хогвартса. Малыши первокурсники с завистью и любопытством оглядывались на шумных старших, когда проходили мимо них в пугающих, слишком высоких и длинных для них самих коридорах замка, ища в них поддержки и хоть какой-то опоры в новой для них жизни.       Перепалка, разразившаяся у входа в Большой зал прямо перед обедом, послужила лишь знаком того, что этой беззаботной идиллии очень скоро суждено было закончиться. Дело в том, что один из учеников седьмого курса факультета Пуффендуй, а именно некий Хан Джисон, умудрился завалить уже второе задание по Зельеварению подряд. Это с учетом того, что с начала года их было всего два. Можно даже сказать, что мальчик был расстроен этим. По крайней мере, по тому, как его настроение утром за завтраком и вечером, сразу после пар, становилось все хуже и хуже, можно было так предположить. И дело было даже не в том, что Хан Джисон был плох в зельях. Нет, он определенно был плох в зельях, абсолютно, они никогда не давались ему легко, но раньше, по крайней мере, он с горем пополам выполнял практические задания в классе и, хоть и с кучей ошибок, растягивая почерк, как только можно, но писал домашние эссе на несколько свитков. Но в этом году — в этом последнем для него году — что-то случилось. Он не мог понять — что. Никто не мог понять. Казалось, что в день, когда по расписанию у него стояла пара Зельеварения — Хан Джисон вставал не с той ноги. Кувырком по лестнице — за завтраком он обязательно подавится чем-нибудь, или попадется горелый бекон, в коридоре по пути на пару в самой высокой башне он споткнется, сумка разорвется по швам, чернильница перевернется прямо на длиннющее домашнее сочинение на три свитка, дописанное только утром, или еще что угодно в том же духе — и весь день насмарку. По итогу — прожженный насквозь котел, а вместе с ним и стол, вместо зелья — дымовая шашка и кашляющие от разноцветного дыма на весь кабинет одногруппники.       Так вот, Хан Джисон был расстроен этим. Этим, и еще тем фактом, что Зельеварение у них уже который год шло в паре со Слизеринцами. И это являлось проблемой вовсе не потому, что Слизеринцы — это Слизеринцы, нет. К седьмому курсу все детские предрассудки давно позабылись. Просто на седьмом курсе факультета Слизерин учился некий Ли Минхо, который, как назло, был лучшим в зельях. Не сказать, чтобы Хан Джисон завидовал, или что-то подобное… просто парень бесил его периодически и очень сильно, вот и все. В общем, у них были довольно странные отношения с вышеупомянутым Ли Минхо.       Почему эти отношения был и в таком состоянии, в котором они были, сказать не мог бы, пожалуй, никто. Мальчики общались и дружили с одними и теми же людьми, проводили вечера вместе в одной компании, постоянно сидели за одним столом, непосредственно рядом, за завтраком, обедом и ужином и даже списывали друг у друга домашку. Поэтому очевидной причины, по которой этих двоих, а точнее Хана Джисона, примерно раз в месяц — ну или, если совсем напряженка, раз в недели в две — приходилось удерживать от того, чтобы он не выхватил палочку прямо посреди главного холла школы и не наставил ее прямо своему, вроде бы, другу в грудь — ее не было. Хотя по версии Хана Джисона она была, и еще какая — противный одногруппник его все время доставал, лез не в свое дело, да еще и умничал — читай «пытался подсказать или помочь», просто Хан был очень гордым и упрямым и не признавал ничего из этого — и подкалывал при любом удобном — и не очень-то — случае. На эмоциях он был готов сказать что угодно. По версии же Ли Минхо… Ну, если бы вы подошли с таким вопросом к нему, то не получили бы в ответ ничего, кроме громкой насмешки и чего-то невнятного про «сумасшедшую волшебную белку».       Конечно же, у Хана Джисона были друзья. Свидетелями этой стычки стали не только половина школы чародейства и волшебства, но и еще несколько выдающихся, не очень выдающихся, и выдающихся по-своему юных волшебников. Это были: Ли Феликс, лучший друг Хана и по совместительству одногруппник, который мертвой хваткой своей маленькой ладошки вцепился в мантию Джисона и явно не намерен был отпускать. Далее — староста школы и лучший ученик Гриффиндора — который был здесь очень кстати, а еще и являлся другом обоих ссорившихся — Бан Чан, готовый кинуться их разнимать в любую секунду. Хван Хенджин, Когтевранец, смотревший своими большими выразительными глазами на происходящее и, собственно, все, и последний главный участник на тот момент — Со Чанбин. Одногруппник уже Минхо, он крепко удерживал его за плечо, повернувшись, однако, спиной к остальным действующим лицам, дабы не пересекаться ни с кем взглядом.       Надо сказать, что никого больше этот инцидент не занимал — остальные ученики, один за другим увлекаемые божественными запахами, доносившимися с заставленными едой длинных обеденных столов большого зала, только недовольно поглядывали на застывшую в главных дверях пантомиму и нетерпеливо толкали мальчиков локтями, когда в спешке наталкивались на них.       — Заканчивайте, ребят, рановато для этого, правда. Минхо, какого черта ты опять лезешь к нему? Джисон, не кипятись, неужели ты до сих пор не привык? — Бан Чан, широкоплечий и очень голодный, а потому — очень не в духе, решил, что на этом достаточно и стал между двумя спорщиками, поворачиваясь то к одному, то к другому.       — И ты еще говоришь, что помогаешь мне? Да нихера это не помощь, ты только лезешь под руку, командуешь и попрекаешь, а когда я прошу перестать, по-хорошему, ты не останавливаешься, — продолжал бесноваться Джисон, выглядывая из-за чужого плеча.       — Минхо, пойдем, а? Нечего тут стоять, — попытался ненароком протолкнуть Ли вместе с основным потоком Чанбин. Ему было до жути неловко, хотя по его широкой спине под черной мантией этого вовсе не читалось. В конце концов, они все были друзьями. Более или менее.       — Твои сосиски от тебя никуда не убегут, поросеночек, подожди, а? — смерил его ледяным взглядом Лино и не двинулся ни на дюйм под напором друга. Со пришлось отступиться и отступить, как можно более медленно и нехотя поворачиваясь ко всем остальным, — Ты сам виноват, нечего на меня валить то, что у тебя что-то не получается.       — Ого, Минхо, какое тебе спасибо. Я виноват — надо же. А я и не знал, — Джисон драматично всплеснул руками и огляделся на публику, — Не смей мне указывать, что мне делать. И не лезь ко мне.       — Ты ж у нас непутевый, за тобой нужен глаз да глаз, — не унимался Минхо.       — Просто. Отвали.       Хан Джисон крутанулся на пятках и вылетел из главных дверей в залитый по-летнему жарким солнцем полдень. С него хватит.       — Джисон-а!       — Не надо, Феликс, дай ему остыть, — удержал чуть не рванувшего вслед за другом мальчика Чан. Потом он снова повернулся к Минхо, — А ну-ка, пойдем, сядешь со мной. Он отпустил руку Феликса, вместо этого схватился за рукав мантии Лино и потащил его за собой к своему месту за столом. Ликс несчастным взглядом проследил сначала за ними, потом снова развернулся к выходу их замка, не зная куда себя деть. Но он был храбрый, Феликс был очень сильный, поэтому он не сбежал, сначала, по крайней мере, а набрался храбрости, и посмотрел прямо на парня перед собой. Чанбин не ушел вслед за своим другом, а остался стоять там же, напротив Феликса. Он, кстати сказать, сам не знал куда деть ни себя, ни свои глаза, ни свои руки, так что просто стоял столбом, исподлобья поглядывая на мальчика.       Феликс неловко махнул ладошкой.       Чанбин кивнул.       Феликс тоже кивнул.       Феликс покрутился на месте и ушел, все же, вслед за Джисоном.       Чанбин смотрел ему вслед, пока не потерял из виду в солнечных лучах, и пошел в набитый битком большой зал к своему столу.       — Ну вот чего ты к нему цепляешься? Вот скажи мне, чего тебе не хватает с утра пораньше? Вы вроде же начали общаться нормально с начала года. Что опять-то случилось? — Бан Чан сидел напротив единственной серебристо зеленой точки посреди всего бордового и золотого великолепия Гриффиндорского стола. И он, и парень напротив него, сидели с полными едой тарелками перед ними и активно поедали свой обед, будто ничего и не произошло. Да, собственно ничего из рук вон выходящего и не произошло. Просто — уже который раз.       — Ничего, — Минхо преспокойно отправил в рот очередную ложку супа, — Просто кто-то очень щекастый и очень-очень вредный. А я тут ни при чем.       — Ну Минхо, — Чан рассмеялся и чуть больше наклонился вперед, чтобы не пришлось говорить так громко, перекрикивая всеобщий шум, — Ну ты же знаешь, что с ним нужно быть помягче. Хотя бы ради твоего же собственного спокойствия. Потому что я буду беречь улыбку Хани, чего бы мне это ни стоило, слышишь? А я абсолютно уверен, что ты довел его до слез прямо сейчас.       Минхо невозмутимо отодвинул от себя пустую тарелку и потянулся за куриными ножками.       — Так что выкладывай, что с вами двумя не так.       — Да правда же — ничего.       Чан смерил Минхо взглядом и с напускным равнодушием пожал плечами:       — Ладно.       Он знал прекрасно как на Минхо это действует. Сначала он радовался, что допрос закончился. Потом расслаблялся с явным намерением забыть о более или менее неприятном разговоре. Потом у него начинало свербеть в одном месте. Он начинал ерзать на месте и то и дело поглядывать на собеседника. Теперь его так и подмывало рассказать о том, о чем буквально пару минут назад он заявлял, что никакого понятия не имеет, хоть и старался сохранять невозмутимый вид.       — Пообещай мне не рассказывать никому.       Чан победно улыбнулся про себя.

***

      Парень со всего маху плюхнулся на подоконник одного из сводчатых окон галереи, в сердцах откидывая сумку куда подальше на каменные плиты.       — Да пошло оно все к чертям собачьим!       Казалось, единственное, что пока оставалось подвластно Хану Джисону — это полеты на метле, воздух, его стихия. И то — только потому, что тренировки еще не успели начаться и он еще не успел накосячить в том, что у него всегда получалось хорошо. Порой бывают такие дни, когда настроение ухудшается с каждым днем, который вы не занимаетесь любимым делом. А порой бывают такие дни, когда буквально все идет не так. «Не мой день». Вот и у этого парня был такой «не его» день уже который день подряд.       Ли Феликс все-таки догнал своего друга у теплиц, а Хан Джисон, в свою очередь, все-таки действительно плакал. Чан знал его слишком хорошо. Эмоции парня были такими сильными, что ему просто необходимо было дать им выход. Так что Феликсу пришлось попотеть, чтобы успокоить Джисона, а в частности — добраться до заначки конфет, запасенных на дне его сумки как раз для такого случая. Ликсу пришлось уговаривать его не обращать внимания на подколы противного Слизеринца и вспомнить лучше, сколько раз тот ему помогал, хоть Хан и отнекивался, бурча, что он такого вообще не помнит. Да и вообще, что он не такой уж и противный, если посмотреть в целом. Хан Джисон не хотел смотреть в целом. Он даже не думал слушать. Он начинал думать, что кто-то в шутку его проклял.       В итоге у Феликса оставалось только одно оружие — они еще могли успеть перекусить — время обеда заканчивалось. И это сработало. На этот раз — да. Хан шмыгнул носом в последний раз, понуро кивнул, больше сам себе, и поплелся за другом в уже порядком опустевший Большой Зал. Однако на этом его злосчастья в тот день не закончились.       После обеда его ждал полный провал на паре по трансфигурации. Серьезно, вместо пони перед ним стояла на четырех лапках увесистая такая мышь и усердно дымила свернутыми в трубочку, как в том мультике про зеленого огра, ушами. Хан не смотрел, ему рассказали. Феликс стоял рядом с ним и, глядя на его абсолютно отчаявшееся выражение лица, изо всех сил старался не смеяться вместе с остальными. Он же все-таки был его лучшим другом. Вышло плохо, и Хан вылетел из кабинета, не удостоив Феликса даже словом, и исчез в неизвестном направлении. Феликс вздохнул.       Он понимал, правда.       И вот куда убежал Хан Джисон — внутренний дворик одного из крыльев замка окружала крытая каменная галерея, служившая верным пристанищем нашему герою уже далеко не первый год. Обычно здесь было тихо и немноголюдно — те, кто приходил, обычно появлялся здесь с целью почитать в тишине, или написать письмо в укромном уголке, или как Джисон — побыть один. Все они искали тишины. Здесь всегда стояла приятная прохлада. Галерея не нагревалась полуденным солнцем, и Хан с удовольствием проводил здесь слишком душные для гостиной вечера, когда ничего лучше не приходило никому из его друзей, или ему самому, в голову.       В тот день и час мальчик как раз не был один. Он поднял глаза только для того, чтобы посмотреть, как далеко он закинул свою сумку и какой ей был причинен ущерб этим броском. В этот же момент два черных уха мелькнули перед ним, появившись буквально из ниоткуда, два разноцветных глаза — желтый и светло-голубой — уставились на него с прищуром. Хан уже было понадеялся на что-то хорошее в таком отстойном дне и даже собирался помахать ладошкой, когда пушистый черный хвост презрительно взвился, кот отвернулся и гордой походкой прошествовал мимо мальчика, не забыв по пути отпихнуть подальше вывалившийся из его сумки бутылек чернил.       — Серьезно?! — всплеснул руками Хан — И ты туда же? Серьезно? Ну офигеть теперь.       Кот перепрыгнул через подоконник в данном углу и исчез в полутьме галереи.

***

      Поздно вечером Ли Феликс возвращался из общей ванной комнаты, завершив свои вечерние процедуры и даже домашние задания на завтра, и собирался со спокойной душой и чистой совестью лечь спать. Он принял не очень холодный, но и не очень горячий душ, чтобы смыть с себя всю духоту этого дня, и шел по освещенному факелами коридору к своей гостиной, напевая себе под нос незатейливую мелодию. С полотенцем на плече и в своей любимой хлопковой клетчатой пижаме, он подошел к большому натюрморту с фруктами во всю стену по правой стене и уже собирался простучать привычный ритм, когда заметил нечто необычное.       Необычным это нечто могло явиться только постороннему глазу, тому, кто проходит вечером этим подземным коридором впервые. Ли Феликс же, ходил тут уже седьмой год и картина, которая перед ним открылась была для него совершенно обыкновенной и даже радостной. На полу перед самым входом в гостиную Пуффендуя сидел большой черный кот и гипнотизировал одну из нарисованных внизу натюрморта бочек. Феликс невольно хихикнул. Что-то никогда не меняется. Кот дернул ушками и повернул к нему мордочку. На мальчика уставились два разноцветных глаза, ясно выражавших одно: «Ну и чего ты стоишь там? Первый раз, что ли? Помогай уже давай». Феликс хихикнул еще раз, все-таки подошел и простучал нужный ритм по нужному месту на каменной кладке. Дверь отворилась. Кот встал на все четыре лапки, прогнулся в спине, потянулся, будто он сидел на своем посту уже давно, благожелательно посмотрел на Феликса и мяукнул. Этим двоим не нужно было слов. Между ними царило полное понимание и доверие. Мальчик наклонился и поднял кота на руки, довольно улыбаясь.       Все дело в том, что лапки этого чудика были до того мягкими, что хоть он и мог простучать нужный ритм, потому что он, конечно же, его давным-давно запомнил, но в этом не было никакого смысла, потому что его прикосновения просто не считывались. Они были слишком невесомыми и нежными. Когда до Феликс это дошло несколько лет назад, он чуть не умер от умиления и не мог перестать смеяться с добрых пол часа, пока его пушистый друг отказывался на него даже смотреть.       Так они вдвоем вошли в открывшийся проход. Дверь закрылась, оставляя друзей в приятном полумраке. В общей гостиной Пуффендуя по вечерам царил совершенно особый уют. Приглушенный свет камина освещал все просторное пространство комнаты от силы до середины, но среди растений, расставленных, и рассаженных, и подвешенных повсюду, беспрепятственно летали десятки светлячков. Из открытых окон под самым потолком лилась бесконечная песня сверчков, и звезды исподтишка, косыми, случайно брошенными отблесками, подглядывали за вечерними занятиями студентов. В этот час уже никого в гостиной не было. Так думали на пару и Ли Феликс и безымянный кот на его руках.       Но тут один из них увидел одинокую светлую макушку у стола в самом укромном уголке комнаты, освещенную одинокой лампой. Хотя уголком это было назвать трудно — комната была абсолютно круглая, просто столик был задвинут между стеной, полками с книгами и фикусом. Большим таким фикусом. Один взмах черного хвоста — и Феликс посмотрел туда, куда нужно.       Огонь в камине уже догорал, из окон доносился в кои-то веки прохладный ветерок, шелестевший кусками пергамента и страницами толстенных учебников, разложенных перед несчастным Ханом, который молча уставился в них пустыми глазами, подперев щеку рукой. Феликсу было искренне жаль друга. Он прекрасно знал, что его полоса невезений скоро закончится и что скоро, когда заданий будет выше крыши и начнется подготовка к экзаменам — они будут вот так же сидеть уже вместе и уже некому будет их жалеть. Но в тот момент на его страдания Феликсу было смотреть просто невыносимо.       — Хэй, Хани-а, тебе нужна помощь? — светлая макушка отрицательно закачалась под пристальным взглядом разноцветной пары глаз.       — Ты только не сиди долго, ладно? Тебе все равно нужно выспаться, — Феликс дождался кивка со стороны друга, вздохнул, обнял кота в своих руках чуть крепче и пошел к лестнице в спальню, — спокойной ночи, Джисони.       — Спокойной ночи, солнце, — тихо донеслось из единственного освещенного угла, и дверь в гостиную закрылась за спиной Феликса.       Спустя минут пятнадцать она, правда, снова бесшумно отворилась.       Джисон пытался учить. Он правда старался, переписывая конспекты, заучивая названия ингредиентов, которые, конечно же, сразу вылетали у него из головы и штудируя инструкции к последнему зелью в учебнике. Подперев голову рукой и переворачивая страницы учебника туда и обратно, Хан сидел с абсолютно несчастным выражением лица. И мысли в его голове были отнюдь не о зельях. Он все еще злился, просто сил выражать это у него уже не было: «Если я сам себе не помогу, никто мне не поможет. Но… кажется, я и сам себе в этом помочь не смогу. Черт бы побрал эти зелья, черт бы побрал этого…!»       Тут его коленей коснулось что-то мягкое. Хан чуть не подпрыгнул от испуга, но он был слишком вымотан для этого, пожалуй. Так что он только поднял голову, когда рядом с его рукой, прямо на пергамент с конспектом приземлилось черное разноглазое нечто.       — А… ты. Что, опомнился?       Ответа, конечно же, не последовало, да Хан и не ждал ничего подобного, но он привык вот так разговаривать и никогда не получать ответа. Правда, ему показалось, что кот внимательно изучает разложенные перед ним на столе бумаги. Джисон устало потер глаза. Конечно, ему показалось. Он просто устал и перенервничал, а от этих замороченных тексов перед глазами и смешавшихся в одно длинное и непонятное — названий и ингредиентов в голове — уже все плыло. И не такое покажется.       — А вот теперь я с тобой не разговариваю. Мне нужно учить.       Кот встал на все четыре лапки, развернулся к Хану и ткнулся мордочкой ему в щеку, прямо туда, где у него была маленькая родинка и тихо мурлыкнул.       — Я серьезно, — еще один тычок холодным носом, — Ладно, можешь не извиняться, забей, но мне правда нужно учить сейчас.       Кот никак не отреагировал, продолжая тереться мордашкой уже о плечо Джисона и мурча в два раза громче.       — Ну что ты? Ну не могу я сказать на следующей паре, что не выучил и не исправил ничего из-за того, что ко мне пришел кот, и мне пришлось пойти спать. Если не можешь помочь мне выучить это все, то хотя бы не мешай.       Зверь вдруг встрепенулся, прервал свое занятие и начал вертеть головой, переводя взгляд со своего друга на его мучения и обратно. Его мордочка выглядела крайне озабоченной. Это выглядело так забавно, что Хан даже улыбнулся. Потом кот коротко, будто самому себе, утвердительно мяукнул. Мальчик уже собирался спросить — что же он там такого придумал, но не успел, потому что его помощник просочился между краем стола и грудью Джисона, под недовольное ворчание последнего, и свернулся массивным таким, но до жути милым клубочком у него на коленях. Так, по крайней мере, подумалось Хану.       — Эх ты. Знаешь же, что не прогоню тебя теперь.       И мальчик продолжал учить. Только теперь настроение его было совсем чуть-чуть не таким упадническим даже при том, что встать и пойти спать для него не представлялось возможным.

***