Патология патологоанатома

      Четверг, 13 августа. В надземку на Поппер-стрит садится девушка. Чрезвычайно привлекательная, стройная, красивоодетая, с неизменной книжкой в руке.       В качестве закладки она использует средний и безымянный пальцы.       Безымянной она останется для меня и сегодня.       Я выхожу на Бэкроуд. Она едет дальше. Я провожаю поезд тоскливым взглядом, но мне ничуть не жаль, что я упускаю эту возможность. Ведь она уже месяц читает эту книгу. Носит эти кеды. И едет этим маршрутом в одно и то же время.       За месяц я успел нафантазировать о ней столько, что мне уже не хотелось заговаривать с ней. А вдруг даже такая мелочь, как её, скажем, голос, был не таким, как я представлял… Я не готов к встрече с этим.       Однажды, пару недель назад, я почти осмелился спросить у неё о книге, что-то ненавязчивое, в стиле: «Что читаешь?». Как бы непринуждённо, чтобы завязать беседу. И только я приоткрыл рот, она чихнула, прикрыв губы ладонью и поднимая книгу перед лицом.              Я вжался в сидение, словно меня послали ещё на этапе планирования. В любом случае, чем больше я не заговаривал с ней, тем меньше хотел. Я дал имена нашим воображаемым детям, выбрал породу несуществующей собаки, что сторожила бы наш вымышленный дом. В моих «воспоминаниях из будущего» я звал её «любимая» или «родная». Меня это устраивало.       Я был завидным женихом. Врач, квартира в центре города, доставшаяся по наследству, однако, семьи уже нет, поскольку… То, что осталось от матери, не решились даже кремировать или закопать. То, что осталось от отца, доживало свой седьмой десяток в психиатрической лечебнице.       Я добрёл до библиотеки, взял необходимые книги для научной стати. Сходил выпить кофе, представляя, что иду в кафе вместе со своей любимой. В моих мыслях она посоветовала мне американо с корицей. Я надменно отмахнулся, строя из себя кофейного гурмана, и всё же взял то, что мне сказал образ в моей голове.       Четверг, 13 августа. Она зашла на Поппер-стрит и уехала дальше Бэкроуд. Она читает жёлтый томик какого-то романа в твёрдом переплёте. Наших детей звали бы Джоанна и Питер. Как же её зовут, я обязательно узнаю завтра. И подумаю об этом ещё раз перед сном, но сейчас я должен зайти в больницу, кивнуть охраннику, поздороваться с главврачом и спуститься в свою родимую обитель — морг.       Я Виктор Монтгомери, патологоанатом.       Я произнесу эту фразу интернам, спустившимся к нам. Кто-то боязно кивнёт, кто-то представится в ответ. До первого в жизни трупа их отделяет простынь и моя рука, держащаяся за её край. Они не готовы к этой встрече.       Среди них есть те, кого я должен назвать «достойными», написать характеристики и передать полученную информацию главврачу. Он рассчитывает на меня. — Простите, ужасная пробка между Лоуренс и Кипер, — в дверях появилась шустро облачающаяся в халат девушка, которую, кажется, где-то я её уже видел, — Тиди. Анабель Тиди, — представляется она, поправляя белые локоны хвоста тонкими руками.       Пятница, 14 августа. В надземку на Поппер-стрит не садится девушка. Я даже не сразу это замечаю. Лишь на следующей, Понтер, я вижу, что её нет в моём вагоне. Я оглядываюсь внимательнее, но не наблюдаю её. Я выхожу на Бэкроуд. Поезд едет дальше. Я вглядываюсь в проносящиеся перед носом окна, но не вижу её.       Я не заглядываю за кофе, не захожу вернуть книги, как обещал, а направляюсь прямиком в больницу. Я не киваю охраннику, пролетаю мимо главврача и почти вбегаю в холодный и серый морг.       Тиди трясётся, забившись в угол. Опоздавшая вчера, сегодня она пришла раньше меня. Я встречаюсь с ней глазами и что-то во мне оттаивает, но я всё ещё тревожен. Обеспокоен. Взвинчен.        Мои ноги сами идут к столу с телом. Интрены собираются за моей спиной, неспешно заходя в морг. Рука сама оттягивает простынь. Лицо само подавляет маску ужаса.       Пятница, 14 августа. Любимая оказалась здесь раньше меня, но она добралась сюда не на поезде, а в карете скорой помощи. Парковый зевака увидел её белую спину на середине пруда. Всплывшая, как буёк, она привлекла больше внимания мёртвой, нежели при жизни.       Я делаю пару приставных шагов в сторону. Опускаю глаза на бирку. — Мара Тиди, №71923, — читаю я, не заостряя внимание на названии больницы и адресе, ведь я прекрасно знаю, где мы.       Анабель в углу болезненно всхлипывает, привлекая всеобщее внимание, кроме моего. Теперь я вижу, как они похожи. И всё же, даже сейчас, Анабель куда бледнее и серее сестры-утопленницы.       Не помню, как оказался на перекуре, не помню, давно ли у меня эта пачка сигарет. Последний раз я курил в школе, под надзором задир, в компанию которых пытался затесаться. По ощущениям, я чуть не умер тогда. Я чуть не умер и сегодня, когда увидел свою мёртвую несостоявшуюся жену.       Джоанна и Питер громко и не переставая выли в моей голове. Они были сонными, словно очнувшимися от кошмара по среди самой тёмной за год ночи. Малютки держались за руки, а свободными пальцами сжимали игрушки. Питер разорванного мишку без пуговичных глаз. А Джоанна — плюшевого зайчика с рваным ухом в сорочке. Их детские тонкие голосочки в унисон с всхлипами вопрошали: «где мама?!». — Её увезли… — тихо прошептал голос возле меня.       Анабель села рядом протягивая пальцы к пачке сигарет. Нам не нужна была напускная вежливость. Нам обоим было не по себе. Не знаю, кому было хуже. — Сказали, что несчастный случай исключен, — не глядя я поджог сигарету в её губах и убрал зажигалку в карман.       Конечно, исключён. Ты и сама могла бы это понять, если бы училась, как следует. Следы физической расправы перед утоплением были видны невооружённым взглядом. Тело бросили в воду. В пруду она уже была мертва. — Ваше лицо, — тявкнула Анабель и подавила порыв слёз, — вы точно её знали… Не поверю, что вас бы так впечатлил труп незнакомки.       Она сказала «труп» с болезненным нажимом. Она сказала «труп» и, я зажмурился. Словно, я никогда не видел их раньше. Словно, я не работаю патологоанатомом около трёх лет. Словно, я убил её сестру. — Вот опять. — ока указала пальцами с зажатой в них сигаретой на моё лицо, — вы же знали её? Признайтесь, знали… — с каждой буквой агрессивная манера речи размывалась горем.       Она заканчивала говорить снова срываясь на плач. Я опустил голову. — Мы ездили каждое утро вместе. В одном вагоне. — Оу… — она явно не это ожидала услышать, но вдруг в её глазах мелькнуло что-то, — у Мары никогда не было друзей. Ей завидовали. Много кто. У неё день рождения завтра. Был бы… Я приготовила фильм из старых семейных записей и… — Анабель вновь взвыла, но уже беззвучно.       Она упала тяжёлой головой мне на плечо, пропитывая слезами рукав моего халата. — Я даже не смогу теперь взяться за камеру… Разобью её, как только осмелюсь вернуться обратно…       Сначала я не понял, о чём речь, поскольку почти не слушал её. Однако, отголоски её слов настигли меня через час, когда я переодевался.       В раздевалке я увидел незакрытый шкафчик. Его всегда использовали опаздывающие, которые не поспевали разобрать ключи. Эдакая палочка-выручалочка для безответственных интернов. Вероятно, Анабель не отличалась особым умом, раз не додумалась попросить ключ вчера после отработки, или сегодня, когда пришла утром. Вероятно, Анабель не отличалась особым умом и потому что оставила дорогостоящую аппаратуру, вскрытую бутылку йогурта и документы в раскрытом шкафчике.       Суббота, 16 августа. Полночь настигла меня. Я лежал в остывшей воде и пересматривал запись восьмой раз. Я видел, как Мара росла, как строила замки из песка на пляже, как заплетала косы Анабель, как дралась с отцом пенопластовым мечом, как кормила мать шарлоткой собственного приготовления, как стала королевой школы, как впервые села за руль, как устроилась на работу в модельное агентство и даже её первый показ. Она улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй. Вернее, зрителям. Вернее, камере. Я запутался в собственных мыслях.       Я с трудом заставил себя подняться и добраться до спальни. Вода и пена стекали с меня, у меня не было сил даже попытаться вытереться. В квартире всегда было холодно, но сейчас мне было всё равно.       Я упал на кровать, держа камеру в руках и включил запись сначала. Маленькая Мара протянула мне жёлтую лопаточку. Вернее, зрителям. Вернее, камере. Я запутался в собственных мыслях. Подушка была мягче обычного.       Глаза открылись. Поэтому я не доверял будильникам. Они могли поднять меня до рассвета в выходной, и проигнорировать меня в важный день, когда я был обязан быть пунктуальным.       Я ненавидел будильники, громких людей крупнее себя и неухоженных женщин. Как-то так вышло, что Мара даже после смерти была красивее всех, с кем я мог столкнуться в поезде, в больнице, в том же морге.       В её потухших глазах всё ещё было больше жизни, чем в ком-либо из нас. Я хотел их увидеть снова. Хотел и потому отправился в больницу посреди ночи, на спешно выхваченном такси.       Мне пришлось кивнуть охраннику, объясняясь, что я кое-что оставил в свою смену. Ему, как обычно, не было дела. А я, что необычно, чрезвычайно нервничал.       Прохлада морга окутала меня. Я впервые вошёл сюда без халата. Чувствовал себя странно. Словно делаю что-то неправильно. Но я лишь хотел взглянуть на неё. На её глаза. Её выцветшие, почти полностью белые глаза, что оставались полными жизни.       Ноги подвели меня к холодильнику. Глаза нашли карточку №71923. Рука открыла дверцу. Другая выдвинула стол. Он был пуст. Я присмотрелся к номеру. Ошибки быть не могло.       Через пару минут я уже раскрыл все холодильные камеры, проверив их на наличие Мары. Безуспешно. Её не было. Словно её никогда и не было. Я подбежал к архивам, поднял бумаги. Увозить её было рано, даже полиция не имела на это право. Единственный вариант — похороны или кремация… Абсурд, невозможно. Слишком рано. — Не паникуй, Монтгомери. Поезжай домой. — услышал я за спиной голос главврача. — Доктор Лоз, я… — нахмурив брови я попытался что-то ответить, но не смог. — У тебя же выходной, а ты… — Лоз подошёл ко мне, — поезжай домой, уже почти полдень, успеешь заскочить на ланч куда-нибудь.       Голова несколько раз отозвалась кивками. Я пожал доктору руку. В этом жесте он стянул с меня перчатку, надевая её тут же на свою ладонь Лоз отсалютовал мне той же рукой. Я отсалютировал ему в ответ и вышел на улицу.       Солнце пекло голову. Я побрёл домой пешком, игнорируя свой припаркованный майбах.       Дом почти был достроен. На лужайке мирно спал бобтейл. — Венсдей, лентяй, за что я тебе деньги плачу? — усмехнулся я и потрепал пса за ухо.       Ноги довели меня до главного входа. Я крикнул: «я дома!», учуяв ужин. Индейка, кажется. — Мы на кухне! — отозвалось из глубины дома, и я пошёл на звук.       У плиты стояла Мара, помешивая рис. Джоанна и Питер дрались зайчиком и мишкой, выясняя плюшевые отношения.       Я подошёл к жене и поцеловал её в белую макушку. Волосы пахли тиной. Я предположил, что она только вышла из ванной и потому была сырой. Она повернула лицо ко мне, хрустя шейным суставом, такое часто бывает при переломах после физического удушения. — Что ж ты так долго? — буркнула Мара, выпуская воду сквозь фиолетовые губы.       Суббота, 16 августа. Я проснулся в ужасе. Во рту был привкус ила и плесени. Постель была влажной. Мара застыла в экранчике камеры, посылая мне воздушный поцелуй.       У меня был выходной, но я не мог проводить время дома. Мне было тошно. Я ждал любого знака судьбы, чтобы сбежать из своей уютной клетки. Мой телефон зазвонил. — Монтгомери, это Лоз. Есть к тебе вопросик.       Мы встретились в баре в паре улиц от меня. Я настоял, хотя главврач убеждал, что в этом нет необходимости. Мы взяли по виски и чокнулись. — Я, так погляжу, тебе тяжело последнее время, — улыбнулся Лоз, глядя на моё лицо.       Он часто вглядывался в моё лицо, рассматривал глаза и скулы, объясняясь своим хирургическим прошлым. Он долгое время работал пластическим хирургом, но хотел чего-то большего, так и выслужился до своего нынешнего положения. — Ты был в больнице сегодня? — Лоз отпил виски, а я замер. — Мне показалось, что я видел тебя. — Только во сне. — тут же ответил я, требуя у бармена добавки. — Трудяга. Покой нам даже и не снится, да Вик? — Лоз хлопнул меня по коленке.       Он объяснил зачем звонил. На теле Мары Тиди были найдены отметены, с которыми её не доставляли. Лоз хотел уточнить, не мог ли я нанести их как-то при осмотре. Я отрицательно покачал головой. Главврач предупредил, что у полиции могут быть вопросы, и лучше все их перенаправлять непосредственно Лозу.       Мне не удавалось ранее взаимодействовать с ним, но из всей больницы только Лоз вызывал во мне уважение. Я бы даже мог назвать его другом, если сравнивать со всем остальным миром. В целом… никто никогда не хотел быть моим другом.       Я поблагодарил главврача за то, что он составил мне компанию и ушёл в парк, когда убедился, что от меня больше ничего не требуется.       Зона пруда была всё ещё оцеплена. Жёлтая лента запрещала подходить ближе. Я смотрел на противоположный берег и думал о том, кто мог лишить столь прекрасное создание, как Мара, жизни. — Вероятно, кто-то, — я резко обернулся, — кто хотел обладать большей властью, чем мог, — я разглядел во мраке вечера белое лицо Тиди, — при моей жизни.       Я отшатнулся и зажмурился. Не помогло. Я бодрствовал. Это было точно. Сначала, я подумал, что на лавке сидит Анабель. Но как объяснить её наготу? И трупную бледность? И этот запах? — Даже не обнимешь меня? — Мара поднялась со скамьи, подкашиваясь.       Её нога была то и дело подворачивалась. При осмотре я заметил, что её лодыжка была сломана. Вероятно, она пыталась избавиться от пут, так как на коже были явные следы верёвки, и в ходе попыток, покалечилась. Очередной неаккуратный шаг привёл её ко мне и почти уронил. Она схватилась за нагрудные карманы моей рубашки, чтобы спастись от падения. Её ледяные сырые руки в момент пробрали меня до мурашек. — Шарахаешься от меня, как в первую брачную ночь, — она улыбнулась и из её рта выползла трупная муха, — любимый.       Мне понадобилось какое-то время, чтобы осознать, что я не сплю. — Ты, конечно, можешь попробовать убежать. И мне разумеется понадобится много времени, чтобы догнать тебя… — Мара притопнула носком сломанной ноги, и та неестественно прогнулась, — но я всё же догоню. — Я сплю. — убедительно произнёс я, почти убедив в этом Тиди. — Да что ты? — она как-то хищно улыбнулась и глянула в сторону дороги, — готов поспорить на собственную жизнь? — до нас доносился свет фар проносящихся машин.       Я не знал, что предпринять. Я не привык контактировать с трупами. — Да что ты? — она выгнула белые брови.       Для утопленницы у неё была очень живая мимика. — Работа у тебя такая, Вик. С трупами контактировать. Привыкнуть должен был… — в её голосе промелькнуло раздражение.       Я начал оглядываться, пытаясь понять, есть ли возле нас свидетели. Я их не наблюдал. И всё же, что-то заставило меня хотя бы попытаться прикрыть Мару. Я снял рубашку, оставаясь в футболке, и накинул её на серые плечи Тиди.       Она смотрела на меня не отрываясь, с лёгкой насмешкой. — Какой ты джентльмен. — Чего ты хочешь? — спрашиваю я, игнорируя абсурдность происходящего.       Мара улыбнулась полупрозрачными зубами. Из её рта больше не вылетали насекомые, и не вытекала прудная вода. В её лице теперь больше человеческого, чем трупного. Она решилась мне озвучить свою просьбу, пока я, стараясь не подавать виду, иду домой. Тиди поднимается со мной по ступенькам, медленно ковыляя, вынуждая дожидаться её. Она просит подержать ей двери лифта, и я соглашаюсь. Мы проходим мимо консьержского стола, за которым в очередной раз пусто.       Когда мы оказываемся в квартире, она по-хозяйски расхаживает, оставляя за собой сырые следы, проходит в спальню и падает на кровать, раскинув руки.       Я вижу, что она уже обнажена и ищу глазами рубашку, чтобы забросить её в стирку. Мара хлопает по матрасу возле себя, привлекая внимание. Она терпеливо ждёт, а затем замечает камеру лежащую на подушке. — О, какая прелесть… — Тиди берётся за находку и пересматривает запись, которую я знаю наизусть, — мне тут где-то три или даже два… Хах… Не помню, — она смотрит и улыбается, не так, как обычно.       В её лице детская невинность, лёгкость, радость. Жуткое зрелище, если помнить о том, что она мертва. Кажется, она сама об этом сейчас забыла. Я сажусь рядом. Нервный. Взвинченный. Напуганный. — Правда Анабель чудо? Она так старалась… — улыбается Мара, — у меня не было друзей ближе неё… Никто никогда не хотел быть моим другом…       Я посмотрел на неё иначе. Королева школы, модель, маленькая мисс счастье с идеальным лицом, даже будучи мёртвой, позволяла себе грустить. Не привык, что у трупов есть эмоции. Тем мне и нравилась моя работа. Отсутствие непонятных мне реакций, непредсказуемых действий. Лишь в этом году мне пришлось работать с интернами, и то… Мара спасла меня от этой участи своим появлением.       Я посмотрел на неё, отматывающую запись на самое начало, подпирающую белый подбородок влажной рукой покрытой венками. Я разглядывал следы от верёвки на запястьях и слегка подбитые костяшки и улёгся на подушку, подпирая затылок ладонью.       Она отвела взгляд от экрана и встретилась глазами с моими. Я не мог различить зрачков, словно в глазницах Тиди были сплошные белки. Белки, в которых всё ещё было больше жизни, чем во мне, чем в других людях, и уж тем более мертвецах.       Мара нахмурила брови, откладывая камеру. Её взгляд стал каким-то томным. Она не могла дышать, но почему-то я слышал её тяжелеющее дыхание. На локтях Тиди подобралась ко мне ближе и принялась смотреть в упор не моргая. Я смотрел в ответ.       В поезде я боялся с ней встретиться глазами, но теперь… когда она лежала напротив меня, глядела на меня своими полными жизни стеклянными глазами… я не страшился совсем. Это странно? Почему-то мне так совершенно не казалось.       Мне показалось её сырые синие губы потянулись к моим, но лишь показалось. Она уложила голову мне на грудь, вслушиваясь в сердцебиение. Её голова, насквозь мокрая, моментально пропитала прудной водой серую футболку. Я осторожно уложил руку на её ледяное плечо.       Она сказала снова, совсем тихо, едва различимо, что ей нужна помощь. Что я должен найти того, кто сделал это с ней. Что это мой долг, как её мужа. И я не мог не согласиться. Таков был мой долг.