До встречи во снах

— Астрид… — чуть слышно позвал Порко, осторожно коснувшись её плеча кончиками пальцев. — Просыпайся. Её тело дёрнулось, будто от разряда. Астрид распахнула глаза и приподнялась, запутавшись в складках больничного одеяла. Локоть едва не задел тумбу рядом, и стеклянный стакан на ней тихо звякнул, но устоял. Она замерла, тяжело дыша. Белые ширмы вокруг каждой койки мягко колыхнулись от её резкого движения. Их блёклая ткань пропускала свет, но скрывала лица — жалкое подобие уединения. — Всё в порядке, — прошептал Порко, наклоняясь ближе, чтобы его голос не ушёл дальше их узкого пространства. — Сюда никто не заходил. Астрид огляделась, напряжённо вслушиваясь, и медленно выдохнула, только сейчас понимая, как сильно сжала челюсти. С соседней койки донеслось мерное дыхание Райнера. Он спал без снов, провалившись в вязкое забытьё. Пик, свернувшись калачиком под тонким одеялом, казалась совсем маленькой и беззащитной. Астрид принялась нервно одёргивать халат, поправляя его. Пальцы путались в пуговицах, никак не хотели попадать в петли. Она пригладила выбившиеся из пучка волосы, разозлившись на себя за эту суетливую, глупую женственность. Она ещё раз оглядела палату, будто ожидала увидеть кого-то за ширмой, в дверях или в отражении металлических поверхностей. Но всё оставалось прежним. И только тогда её взгляд снова вернулся к Порко. Он сидел на койке, опершись спиной о холодную стену. Живой. Настоящий. И он смотрел на неё так, что внутри всё обрывалось. Они, чёрт возьми, вспомнили друг друга. Эта мысль не укладывалась в голове. Разрывала привычную картину мира на куски. Астрид несмело, будто ступая по минному полю, обогнула край койки. Её ноги бесшумно ступали по холодному кафелю. Она наклонилась к нему и откинула край одеяла. На его боку не осталось и следа: ни шрамов, ни болезненной красноты. Только ровная, тёплая кожа, будто раны никогда и не было. — Ты полностью регенерировал… — тихо произнесла она, больше для себя, чем для него. Порко коротко кивнул. — Да. Он почти не дышал. Смотрел на её пальцы, касающиеся его тела, и чувствовал, как плавится где-то под рёбрами стальной стержень, который он привык считать своим позвоночником. А потом тишину разорвали шаги. Астрид отшатнулась так резко, словно её ошпарили. Кровь отхлынула от лица, сделав кожу почти прозрачной в этом мертвенном освещении. Она бросила быстрый, лихорадочный взгляд на койки: Райнер даже не пошевелился, Пик по-прежнему спала, подложив ладонь под щёку. Ей стоило уйти. Немедленно. Эта мысль билась в голове набатом, заглушая даже стук собственного сердца. Не смотреть на него. Не позволять себе этой слабости. Не оглядываясь на Порко, словно его и не существовало, Астрид выскочила в коридор. Она чувствовала его взгляд спиной, прожигающий тонкую ткань халата между лопаток. Длинный коридор тянулся вперёд безжизненным туннелем. В конце виднелся лестничный пролёт и узкое окно между этажами, откуда падал скудный свет. Тревога подступала к горлу, сбивая дыхание. Казалось, сейчас распахнутся все двери и на неё уставятся десятки вопрошающих взглядов. Астрид понимала, что это — игра её воображения. Последствия вчерашнего кошмара. Взвинченные нервы. Никому нет до неё дела. Она всего лишь медик, который делает свою работу и не представляет никакого интереса. Но за спиной снова послышались шаги. Чужие. Ровные. Уверенные. Она дошла до конца коридора, где лестничный пролёт зиял тёмным проёмом. Астрид шагнула к перилам, вцепившись в холодный металл, и только тогда позволила себе остановиться. Сделала глубокий вдох. Обернувшись, она увидела Порко. Он стоял в нескольких шагах позади, остановившись так же резко, как и она. Несколько секунд он просто смотрел, внимательно и недоверчиво. Затем сделал шаг вперёд, нахмурившись. В его движении чувствовалось нетерпение. — Я не могу поверить, что ты просто встала и ушла, — сказал он негромко. Он не повышал голос, но напряжение в нём было заметно: сжатая челюсть, жёсткость в плечах, взгляд, в котором раздражение смешивалось с чем-то более глубоким — тревогой, почти обидой. Астрид не сразу ответила. Она медленно повернулась к нему, не отпуская перила. Её пальцы всё ещё сжимали металл так сильно, что побелели костяшки. Несколько долгих секунд она просто смотрела на него, не мигая, словно проверяла, не исчезнет ли он, если моргнуть. Будто всё ещё пыталась решить, кто перед ней: человек из реальности или очередная иллюзия её измотанного разума? Этот человек даже не потрудился застегнуть бомбер, наспех накинутый на голое тело. Ткань расходилась на груди, открывая перебинтованный торс. Белые повязки плотно обхватывали рёбра, создавая хотя бы видимость приличия. Впрочем, выглядело это скорее упрямо и вызывающе, чем небрежно. Астрид бросила на него быстрый взгляд и тут же отвела глаза, напряжённо оглядывая пустой коридор. — Я не хочу быть замеченной кем-либо, — прошипела она. — Мне не нужны проблемы. — У тебя их не будет, — отмахнулся Порко так, словно речь шла о чём-то несущественном. Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние. Между ними не осталось дистанции. Ни сантиметра. Она ощущала его дыхание на своих губах. — Что ты будешь делать дальше? — спросил Порко, и взгляд его изменился. Стал жёстким и требовательным. Колючим. Так смотрят, когда заранее знают, что ответ не понравится, но хотят услышать его своими ушами. — Не знаю, — выдохнула она и дёрнула плечом в нервном, почти детском жесте. — А что я могу делать? Вернусь в отель. Она отвела взгляд, уставилась куда-то в стену за его плечом, потому что смотреть на него было невыносимо. — Я остановилась в «Гранд Кайзерхоф», — слова лились сами собой, механически, лишь бы заполнить тишину. — Там мои вещи и документы. Нужно забрать. Порко нахмурился. — А потом? Вернёшься в Эйзенклау? — Он вскинул подбородок, и в этом движении чётко угадался вызов. — С ним? Последние два слова прозвучали с ядовитой насмешкой, от которой у Астрид внутри всё перевернулось. — Я там живу, — возразила она, и голос её предательски дрогнул. Это прозвучало жалко. Астрид и сама понимала. Она разозлилась. На Порко — за его тон, и на себя — за то, что вообще оправдывается. Эйзенклау — её дом. Её работа. Её жизнь. Какое ему, чёрт возьми, дело? Она сжала зубы, пытаясь подавить раздражение, которое поднималось в груди горячей, злой волной. Его манера общения, этот напор, эта безапелляционность, этот собственнический тон — всё выводило из себя. Кто он такой, чтобы указывать ей? Чтобы требовать ответов? Чтобы стоять вот так, в полушаге, и смотреть этим невозможным взглядом? Она не собиралась выходить за Стефана. Эта мысль сидела в ней где-то глубоко, неоформленная, загнанная в самый дальний угол. Но она не собиралась и бросать свой родной город. Свою жизнь. Всё, что она знала. — Ты никуда с ним не поедешь, — отрезал Порко. — Мне нужно вернуться! — выпалила Астрид, и в голосе её прорезались истеричные нотки. Она попыталась отступить, сделать хоть шаг назад, но упёрлась поясницей в холодный металл перил. — Зачем? — Порко даже не повысил голоса, но в этом тихом вопросе звучала такая убийственная логика, что у Астрид внутри всё похолодело. — Я сниму тебе квартиру, документы восстановишь здесь. — Он перехватил её за руку, крепко, но без грубости, будто боялся, что она снова развернётся и уйдёт. — Ты же марлийка. С этим не возникнет никаких проблем. Устроишься в местную больницу. Астрид на мгновение опешила. Растерянность плеснулась в глазах, прежде чем их захлестнуло возмущение. Что он вообще себе позволял? Кто дал ему право решать за неё, распоряжаться её жизнью, преподносить это как что-то само собой разумеющееся? — Это шутка? — выдохнула она, скептически изогнув одну бровь. Другую же вызывающе вскинула, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля над ситуацией. Хотя бы над собственным лицом. — Похоже, что я шучу? Астрид глубоко вздохнула, пытаясь унять бешеный стук сердца. Медленный вдох. Выдох. Мысли лихорадочно заметались в черепной коробке, натыкаясь друг на друга. — Нет. Не похоже. Но я не могу просто всё бросить и остаться здесь. — Она отвела взгляд, подбирая слова. — И документы я вряд ли смогу восстановить. Они и так фальшивые. Мне нужно вернуть прежние. Она перевела дыхание, чувствуя, как участился пульс под его пальцами. — Нельзя, чтобы служба безопасности рылась в моих старых архивах. — Астрид сглотнула, и в горле пересохло. — Нет, я не могу так рисковать. — Я помню, но Ларсен… — Какие могут быть «но»? — перебила Астрид, вскидывая на него отчаянный взгляд. — Какое вообще значение может иметь Ларсен теперь, когда твой город едва не сравняли с землёй? С лестничной площадки тянуло холодом, издалека доносились приглушённые звуки больницы: шаги, скрип тележки, чьи-то голоса. Мир продолжал жить своей жизнью, не замечая их спора. — Не уезжай, — повторил Порко с уже большей просьбой. — Как ты себе это представляешь? — вскинулась Астрид, нервно оглядываясь по сторонам. — Ты говоришь какие-то глупости. Как я могу остаться? Моя квартира, моя работа, мои вещи! Всё в Эйзенклау. Я не буду с ним, о помолвке и речи быть не может. Но мне нужно время, чтобы подумать, как всё замять без серьёзных последствий. — Ты сама не веришь в то, что говоришь, — перебил Порко. Его голос прозвучал глухо, почти равнодушно, но в глазах плескалась такая горечь, что у Астрид перехватило дыхание. — И хочешь, чтобы в это поверил я? Астрид уже открыла рот, чтобы ответить, когда сверху, со стороны лестничного пролёта, раздались два мужских голоса. Один — незнакомый, приглушённый расстоянием. Обрывки фраз эхом разносились по лестничному пролёту. Второй она узнала мгновенно. Ларсен. Сердце пропустило удар, провалилось куда-то в живот и забилось там испуганной птицей. Она метнула в сторону Порко напряжённый, полный предупреждения взгляд и, не говоря ни слова, шагнула к ступеням. Нужно было подняться первой. Лестница мелькала под ногами. Холодный камень, стёртый миллионами подошв. Астрид летела вверх, и каждый шаг отдавался в висках глухим, болезненным спазмом. Она вышла на площадку и замерла. Стефан стоял в трёх шагах. Высокий, темноволосый, в идеально сидящем пальто, которое совершенно не вязалось с больничной обстановкой. Рядом с ним маячил какой-то чиновник в форме. Стефан сразу же заметил её. Лицо его дрогнуло, и в следующее мгновение тревога, плескавшаяся в глазах, сменилась таким искренним и неподдельным облегчением, что у Астрид сжалось сердце. Он сделал широкий шаг и в следующую секунду сжал её в своих объятиях. Его руки обхватили её плечи, прижимая к груди, и Астрид уткнулась носом в дорогую ткань пальто, невольно вдыхая запах его одеколона. — Ты цела… — пробормотал Стефан ей в макушку. Чиновник тактично отвернулся, разглядывая табличку на двери. Где-то внизу, этажом ниже, остался Порко. А она стояла здесь, в чужих объятиях, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Стефан отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. Его пальцы коснулись её щеки, бережно и осторожно, будто она была фарфоровой. — Господи, — выдохнул он, прижимая её к себе. Упоминание Бога с его стороны прозвучало настолько абсурдно, что Астрид едва не рассмеялась ему в лицо. Истерическим, нервным смехом, который наверняка закончился бы слезами. Давно ли Стефан уверовал? Давно ли тот, кто годами высмеивал любые проявления религиозности, вдруг вспомнил о высших силах? Её передёрнуло. Ладонь упёрлась ему в грудь, прямо в то место, где под дорогой тканью пальто бешено колотилось сердце. Она оттолкнула его. Не сильно, но достаточно, чтобы разорвать объятия. — Не прикасайся ко мне, — прохрипела Астрид. Голос сел окончательно, сорвался в сиплый, больной шёпот. Она смотрела куда-то мимо его плеча — на стену, на табличку, на тусклую лампу — лишь бы не видеть это лицо. Лицо человека, от одного присутствия которого её мутило. — До сих пор от тебя воротит. Стефан замер. На секунду его лицо напряглось, но он подавил первую реакцию усилием воли. Взгляд его вновь сделался холодным и собранным. — Переодевайся и спускайся в холл, — сказал он сухо, уже деловым тоном. — Мы уезжаем. — Как скажешь, — ответила Астрид и равнодушно кивнула. Она развернулась и пошла прочь по коридору, не оборачиваясь. Стефан смотрел ей в спину, и это ощущалось физически, пробирало до костей. Чиновник что-то тараторил ему, пытаясь сгладить неловкость, но это уже не имело значения. В ординаторской Астрид развязала пояс и стянула с себя халат. Засохшие пятна крови потемнели до бурого, жёстко стянув волокна ткани. Брюки и свитер выглядели не лучше. И неудивительно. Больница буквально утопала в крови. Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя в пустоту и собираясь с мыслями. Астрид прекрасно понимала, что заходить в палату к воинам в гражданской одежде — откровенно глупо. Это выглядело слишком лично. Стефан уже ждал её внизу, и любое промедление или лишний визит могли привлечь его внимание, что было небезопасно. Но и уехать молча она не могла. Ей казалось правильным зайти и попрощаться с Порко. Когда она вернулась к палате и открыла дверь, то сразу увидела, что Райнер не спит. Он сидел на кровати, прислонившись спиной к подушкам. Его присутствие меняло ситуацию. — Райнер, — поздоровалась она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Выглядишь лучше. Я рада. — Да, — ответил он, слабо кивнув в ответ. — Спасибо. Астрид прошла к кровати Порко. Тот выглядел слишком здоровым для пациента. И Райнер, конечно, это видел. Так что если у него и возникли вопросы о том, почему здесь находится медик в гражданской одежде, — он предпочёл их не задавать. — Мне пора, — тихо сказала Астрид, обращаясь в основном к Порко, но понимая, что в тишине палаты её слышат оба. Райнер продолжал смотреть в сторону, делая вид, будто его здесь нет. Но Астрид прекрасно знала, что он слушает. И он никогда не был лишён логики. А значит, уже делал выводы. — Астрид… подожди, — негромко, но настойчиво позвал Порко. Она остановилась у двери. Спина напряглась, рука замерла на ручке. Лёгкое движение головы влево, а затем вправо, совершённое ею, было отчаянной просьбой к молчанию. Но было поздно. Порко уже произнёс её имя вслух при постороннем человеке. — Чего ты добиваешься? — спросила Астрид, сдвинув брови. В её лице не было злости, только напряжение и растерянность. Она не знала, что делать дальше в этой ситуации. — Живи своей жизнью, Порко. Я не ищу проблем. Надеюсь, ты их тоже не ищешь. Она договорила и, не дожидаясь ответа, отвернулась, открывая дверь. Уже выходя, боковым зрением поймала взгляд Райнера. В его глазах читалось одновременно недоумение и странного рода понимание, противоречащее всему. Но Астрид не стала на этом зацикливаться.

~

Всё своё внимание Астрид сосредоточила на мерном стуке колёс. Этот ритм заполнял голову, не оставляя места для тревожных мыслей. Рассеянным взглядом она скользила по проносящимся за окном силуэтам деревьев, которые податливо склонялись под напором ветра. Гибкие ветви опускались так низко, что почти касались земли, чертя невидимые узоры по высокой траве. Астрид заворожённо следила за этим движением, отмечая про себя удивительную пластичность берёз. Они гнулись, но не ломались. Интересно, подумала она, если бы и ей удалось научиться такой же податливости, может, и получилось бы вывернуться из той ловушки обстоятельств, в которую она сама себя загнала? Гибкость — вот что могло бы сейчас помочь обернуть всё в свою пользу. Она настолько ушла в себя, что не сразу заметила, как Стефан, сидящий напротив, подался вперёд. В купе повисла пауза, заполненная всё тем же перестуком колёс. Стефан прочистил горло, явно подбирая слова, и Астрид перевела на него взгляд, оторвавшись от окна. — Я хочу внести ясность, — произнёс он негромко, но твёрдо. Стефан отвёл взгляд в сторону, на секунду засомневавшись, затем снова посмотрел ей прямо в глаза. — Мне искренне не хотелось тебя пугать и как-либо смущать своей настойчивостью. — Он слегка нахмурился, опасаясь, что она перебьёт его или отвернётся. — Ты очень дорога мне. Астрид почувствовала, как внутри что-то дрогнуло, но не подала виду, лишь сильнее вцепилась пальцами в край сиденья. Стефан вздохнул, видя это, и продолжил чуть мягче: — Сама понимаешь, наши семьи связаны определённым образом, поэтому всё происходит вполне закономерно. — Он развёл руками, предлагая ей согласиться с неизбежностью этого факта. — Мы оба знали, к чему всё идёт, ещё с детства. Астрид почувствовала, как её собственная гибкость, о которой она только что размышляла, подвергается первому серьёзному испытанию. — Как скажешь. Она шумно вздохнула, принимая неизбежное, и медленно накрыла его руку своей ладонью. Пальцы у неё были прохладными, и Стефан тут же перевернул ладонь, пытаясь согреть их в своих руках. — Я не люблю тебя так, как ты бы того хотел, — продолжила Астрид, пытаясь придать лицу печальное выражение, и опустила глаза, чтобы он не увидел в них пустоты. — Однако я сильно к тебе привязана. Ложь снова одержала верх. Но другого выхода не оставалось. Астрид понимала простую истину: чем усерднее она будет от него бежать, тем более желанной добычей станет для этого охотника. Стоило идти от обратного и притвориться ручной, чтобы однажды исчезнуть навсегда. — Если свадьба — это единственный способ тебя удержать, то я готова. Она подняла на Стефана глаза, стараясь показать преданность. — Ведь кроме тебя у меня никого нет. — Астрид сделала паузу, сглотнув подступивший к горлу ком. — Ты вся моя семья. Вернее, всё, что от неё осталось. Эти слова подействовали на Стефана мгновенно. Он подался вперёд и пересел к ней на полку, прижимая её к своей груди. Астрид уткнулась лицом в его пиджак, чувствуя, как гулко и часто бьётся его сердце. Стефан шумно вдохнул, зарываясь носом в её волосы, и по её коже побежали мурашки от едва сдерживаемого отвращения. — Ты сделаешь меня самым счастливым мужчиной на свете, — прошептал он хрипловато от переполнявших его чувств и потянулся к её губам, но Астрид ловко увернулась, отстранившись ровно настолько, чтобы это не выглядело грубым побегом. — Стефан… — Она упёрлась ладонями ему в грудь, создавая спасительное расстояние. Голос её звучал серьёзно и убедительно, хотя внутри всё кипело. — Для меня очень важны традиции. — Астрид поправила выбившуюся прядь волос, стараясь выглядеть смущённой. — Такой я человек. До свадьбы — ни-ни. Ты же знаешь. Стефан замер, всматриваясь в её лицо с таким выражением, будто видел перед собой не девушку, а по меньшей мере мадонну с алтарной росписи. — Да, — кивнул он с понимающим видом. — Поэтому я и полюбил тебя. — Он взял её ладонь и поднёс к губам, почтительно коснувшись пальцев. — Ты не такая, как все эти грязные женщины. Твои помыслы чисты и невинны. Я уважаю тебя за это. «Помешанный ублюдок», — подумала Астрид, глядя на его склонённую голову и чувствуя, как в груди разрастается пропасть. — «Знал бы ты мои действительные помыслы, в тот же час скончался бы от сердечного приступа». Вслух же она произнесла совсем другое, прикрыв рот ладонью, чтобы скрыть зевок: — Я устала и хочу спать. — Астрид высвободила руку и указала взглядом на своё место. — Не мог бы ты освободить мою полку? — Конечно, — Стефан тут же поднялся, послушный, как хорошо выдрессированный пёс. — Доброй ночи. Он щёлкнул выключателем, и купе погрузилось в полумрак, который разбавляли лишь полосы света от проносящихся мимо фонарей. Астрид замерла на своей полке, прислушиваясь к его дыханию и изо всех сил стараясь не уснуть раньше времени. Когда дыхание Стефана стало ровным и глубоким, она осторожно, стараясь не шуршать, нащупала в изголовье тряпичное полотенце. Пальцы дрожали. Скомкав ткань, она плотно затолкала её в рот: на тот самый случай, если вновь начнёт болтать во сне и выдаст себя. Стук колёс звучал ровно, убаюкивающе. Астрид закрыла глаза и провалилась в глубокое, тяжёлое забытье, даже во сне не выпуская из рук край полотенца.

~

Зелёная поляна встретила Порко привычным шелестом травы, но горизонт сегодня казался опасно-багровым. Астрид ждала его там же, где и всегда. Хрупкий силуэт на фоне бесконечного неба. Но на этот раз Порко не собирался играть в загадки. Его поступь была тяжёлой и решительной, а в глазах метались искры раздражения и отчаяния. — Ты… — выдохнул он, остановившись в паре шагов. Астрид обернулась. Она безошибочно считала его состояние: челюсти сжаты так, что проступили желваки, руки скрещены на груди в защитном жесте. — Теперь ты не можешь оправдываться тем, что не помнишь меня, — отчеканил он. Каждое слово давалось с трудом, словно он выталкивал их сквозь вязкую смолу. Весь вечер, до самой глубокой ночи, Порко мерил шагами свою комнату, прокручивая в голове их встречу в реальности. Марлийка и элдиец. Пропасть между ними была глубже Марианской впадины. И всё же мысль о том, чтобы просто вычеркнуть её, казалась Порко физически болезненной, неестественной, как попытка перестать дышать. Кем они были? В реальности — едва знакомыми людьми из разных миров. Во снах — любовниками, собеседниками, единственными выжившими на обломках искренности. Здесь, в мире грёз, он знал её от и до, но там, под солнцем Марли, она была ледяной крепостью. Неприступной. Закрытой на все замки. «Может, она была честной только потому, что не верила в нашу встречу?» — горькая мысль не давала покоя. Он предложил ей спасение, а она отмахнулась, как от назойливого насекомого. — Я люблю тебя, — произнесла Астрид. Голос её прозвучал так обыденно, будто она предлагала выпить чаю или комментировала погоду. Порко замер. Скептическая ухмылка сама собой дёрнула уголок его губ. — Ты что? — Он вскинул бровь, не меняя закрытой позы. — Повтори. — Я люблю тебя, — так же ровно, глядя ему прямо в глаза, повторила она. — Ты оставила меня там, — напомнил он, и в голосе прорезалась обида, которую он так тщательно пытался скрыть. — Развернулась и уехала. С ним. Ты даже слова не дала мне вставить. — Я испугалась! — Впервые за весь разговор её спокойствие треснуло. Астрид вскинула руки, пытаясь защититься от его обвинений. — Всё навалилось слишком быстро, Порко! Реальность, сны, ты… настоящий, живой, прямо передо мной. Ты должен понимать… я… — Давай вернёмся к тому, что ты только что озвучила, — перебил он, не давая ей уйти в самооправдания. Астрид шумно выдохнула и задрала голову к небу, будто ища там поддержки. — Я люблю тебя. Ты доволен? — Она обернулась к нему, и её взгляд стал серьёзным, почти деловым, но в глубине зрачков плескалась надежда. — И я не имею ничего против того, чтобы ты снял квартиру. Для меня. Или для нас. Я готова уйти от него. Готова переехать. Она сделала шаг к нему, сокращая дистанцию. — Если, конечно, это не было твоим импульсивным решением, — добавила она уже тише, почти шёпотом. — Ты готова переехать в Ребелио? — Порко пристально вглядывался в её лицо, пытаясь отыскать тень сомнения. — Променять Эйзенклау на это гетто? — Да, — Астрид утвердительно кивнула. Порко покачал головой, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Понятия не имею, что у тебя в голове. Это безумие. — Ты этого не хочешь? Порко тяжело вздохнул и посмотрел на свою повязку со звездой. — Я хочу, чтобы ты ушла от него, — глухо произнёс он. — Так будет лучше для тебя. И переезд, пусть даже временный, поможет сменить вектор жизни. Но что касается нас… Не делай того, о чём пожалеешь. — О чём ты говоришь? — Такие отношения не поощряются. Ты — марлийка. Для твоего же благополучия нам придётся прятаться, врать, существовать в тени. — Он горько усмехнулся, коснувшись пальцами повязки. — Да, я воин, но какое это имеет значение? Пока на мне это клеймо, я никогда не стану тебе ровней в их глазах. Ты погубишь свою репутацию и жизнь. Астрид сделала последний шаг и прижала ладонь к его груди, прямо над сердцем. — Мне наплевать, — возразила она. — Я не хочу от тебя отказываться. Только не в этот раз. Если это взаимно… Порко накрыл её ладонь своей, чувствуя тепло, которое не могло быть просто игрой воображения. Напряжение в его плечах наконец исчезло. — Это взаимно, — сдался он, притягивая её к себе, прежде чем их сон оборвётся. — Чёрт возьми, Астрид… будто могло быть иначе.

~

Астрид медленно шла по гравийной дорожке, и каждый хруст под подошвой отзывался в сердце глухой тоской. Она помнила это место другим — залитым солнцем и пахнущим свежескошенной травой. Теперь же поместье напоминало декорацию к готическому роману. Некогда изысканные сады превратились в спутанный лабиринт: живые изгороди, которые садовники подстригали по линейке, разрослись в бесформенные чудовища, тянущие ветви к прохожим. Тот самый газон, где они когда-то носились босиком, визжа от ледяных брызг садового шланга, теперь был погребён под слоем сорняков и пожухлой листвы. Казалось, дом не просто опустел, а омертвел. — Почему ты всё так запустил, Стефан? — Астрид не выдержала. Она провела ладонью по облупившейся краске садовой скамьи. — Здесь же… дышать тяжело от этого запустения. Стефан даже не обернулся. Его плечи, обтянутые тёмным пальто, казались неестественно прямыми. — Не знаю, — бросил он, и между бровей залегла глубокая складка. — Я занял левое крыло. Остальная часть дома осталась нетронутой с тех самых пор. — Но пыль, грязь… Ты хотя бы прислугу нанимаешь? — Им запрещено входить в основные залы, — отрезал он, и в его тоне промелькнуло что-то фаталистичное. — Пусть всё остаётся так, как было при отце. — Но это поместье было таким прекрасным! — Астрид обхватила себя руками, чувствуя, как от каменных стен веет могильным холодом. — Оно было живым, Стефан. А сейчас это склеп. Он резко остановился и обернулся. В его глазах не было сочувствия, лишь странная, давящая прямота. — Когда станешь здесь хозяйкой, делай всё, что пожелаешь. Хочешь — вырубай деревья, хочешь — перекрашивай стены в розовый. Я не стану тебе мешать. Астрид сглотнула. Мысль о том, чтобы «хозяйничать» в этом призрачном месте, пугала. Она посмотрела на его суровое лицо и, сама не зная зачем, задала вопрос, который мучил её с самого въезда в ворота: — Ты приводил сюда каких-нибудь женщин? До меня? Стефан замер. Его взгляд стал ледяным, а губы искривились в едва заметной, почти болезненной усмешке. — Я похож на человека, который водит домой «каких-нибудь женщин»? — переспросил он так холодно, что воздух, казалось, застыл. — Нет… — Астрид непроизвольно поёжилась, жалея о своей бестактности. — Прости. Я просто… Я буду спать в отдельной комнате? — Разумеется, — его голос снова стал бесцветным. — Я не варвар. Твои вещи уже перенесли. Они вошли в просторный холл. Над камином, прямо напротив входа, висел огромный портрет. Мистер Ларсен смотрел с полотна так уверенно и властно, словно всё ещё контролировал каждый вдох в этом доме. Стефан остановился перед изображением, засунув руки в карманы. — Скажи мне, — начал он, не отрывая взгляда от нарисованных глаз отца, — ты когда-нибудь задавалась вопросом, почему мой отец спас именно тебя? Астрид почувствовала, как по спине пробежал неприятный холодок, и вернула внимание к портрету перед собой. — Потому что наши семьи были близки… — голос дрогнул, и она судорожно сглотнула. — Наверное, ему просто стало меня жаль. Чисто по-человечески. Стефан издал короткий, сухой смешок, который больше походил на кашель. — Наши семьи не были близки, Астрид, — отрезал он. — Что? — переспросила она, надеясь, что ослышалась. — Как это «не были»? Мой отец всегда говорил о нём как о верном друге… а мама… — Наши семьи никогда не были близки, — с ледяной настойчивостью повторил Стефан, делая шаг в её сторону. — Были близки мой отец и твоя мать. Астрид замерла. Она почувствовала, как лицо заливает краска, а сердце начинает отбивать рваный ритм в самом горле. Мир, который она знала, пошёл трещинами. — Не переживай, — отмахнулся он, заметив, как она побледнела, и, предугадывая её самую страшную догадку, добавил: — Я не твой брат. Стефан подошёл вплотную так, что она почувствовала запах его парфюма — тяжёлый, с нотками табака и старого дерева. — Они просто трахались, — выплюнул он с такой непринуждённостью, будто говорил о погоде. — И, возможно, даже любили друг друга. Иначе я не знаю, чем ещё можно объяснить такой неоправданный риск. Поверь, тогда я вовсе не хотел, чтобы он спасал тебя. Я хотел, чтобы эта история закончилась на том острове. — Что ты несёшь? — Астрид взорвалась, срываясь на крик. Она отступила назад, едва не споткнувшись о тяжёлую подставку для зонтов. — Это ложь! Моя мать была… она не могла! Стефан сократил дистанцию и коснулся её плеча. Его пальцы были холодными, как мрамор статуй в саду. Он погладил ткань её платья, и этот жест, почти ласковый, показался Астрид верхом цинизма. — Трахались они, говорю тебе, — повторил он, глядя ей прямо в глаза. — Лет двадцать так точно. За закрытыми дверями отелей, в охотничьих домиках, в этом самом особняке, пока все спали. Из-за чего, думаешь, моя мать скончалась на самом деле? Не вынесла такой жизни. Повесилась в своей спальне, пока отец вёз твоей матери очередной букет орхидей из нашего сада. — У неё… у неё же была онкология, — Астрид чувствовала, как почва уходит из-под ног. Информация не укладывалась в голове, рассыпаясь на бессмысленные фрагменты. — Все так говорили. Все газеты писали… — Самоубийства не в почёте в нашем кругу, знаешь ли, — Стефан равнодушно пожал плечами, убирая руку с её плеча. — Имидж — это всё. Кто вообще о таком говорить станет? Проще придумать красивую легенду об угасании от болезни, чем признать, что женщина сунула голову в петлю из-за измен мужа. — Господи… — Астрид прижала кончики пальцев к вискам, зажмуриваясь так сильно, что перед глазами поплыли цветные пятна. Она не хотела видеть ни этот дом, ни этот портрет, ни Стефана с его беспощадной правдой. — Зачем тогда? Если ты так ненавидишь эту историю… зачем ты забрал меня с острова? Зачем привёз сюда? Стефан снова перевёл взгляд на портрет отца. В его профиле промелькнуло что-то похожее на обречённость. — Его последняя воля, — произнёс он, и в его тоне впервые прозвучала не злость, а глухая, вековая усталость. — Он взял с меня клятву. И, как видишь, я всё выполнил. Астрид почувствовала, как по щекам расползся лихорадочный румянец: то ли от возмущения, то ли от унижения. Она сделала шаг вперёд, сокращая дистанцию, и посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь найти в этом ледяном спокойствии хоть каплю тепла или искренности. — Но зачем тогда тебе наша помолвка? — потребовала она. — Если ты так презираешь всё, что связывало наших родителей, зачем привязывать меня к себе этим кольцом? Это ведь не входило в «последнюю волю», верно? Стефан медленно перевёл взгляд с портрета на неё. Его лицо оставалось непроницаемым, как посмертная маска, но в глубине зрачков промелькнуло что-то похожее на искру интереса. Он не спеша достал из кармана серебряный портсигар, щёлкнул крышкой, но так и не достал сигарету. — Откровенно говоря, я и сам иногда задаюсь этим вопросом, — ответил он, и в его голосе прорезалась опасная, бархатистая мягкость. — Сойдёмся на том, что я… проникся к тебе за это время. Так или иначе. Он сделал шаг к ней, вынуждая её невольно вжаться спиной в холодную дубовую панель стены. Его присутствие подавляло, заполняя собой всё пространство холла. — Мне давно пора остепениться, Астрид. Моё имя требует наследников, мой статус — стабильности. И ты — единственная, кого я могу представить рядом с собой. Кого я вообще хочу представлять в этой роли. Он протянул руку и коснулся кончиками пальцев её подбородка, заставляя поднять голову. Его кожа была сухой и горячей, контрастируя с тем холодом, который он источал мгновение назад. — К тому же дети не должны отвечать за грехи родителей, — добавил он, и его глаза опасно сощурились. — Это было бы слишком просто и слишком скучно. Поэтому я искренне рассчитываю, что блядство твоей матери не передалось тебе с кровью. Астрид стояла неподвижно, задыхаясь от унижения, но рука, занесённая для пощёчины, так и не шелохнулась. Слова Стефана, грязные и резкие, подействовали на неё как ушат ледяной воды, в которой внезапно прояснилось всё мутное дно её детства. Картинки прошлого, прежде казавшиеся невинными фрагментами семейного альбома, начали складываться в иную, уродливую мозаику. Она вспомнила тот самый лабиринт в саду Ларсенов, бесконечные зелёные стены из тиса. Маленькая Астрид, играя в прятки, случайно свернула к тупиковой нише и замерла. Там, в тени густой зелени, стояли её мать — Адель — и мистер Ларсен. Он прижимал её к стволу старого дерева, а она… она не отталкивала его. Напротив, её пальцы были запутаны в его волосах с такой жадностью, какой Астрид никогда не видела в домашних стенах. Тогда, в свои семь лет, она лишь подумала, что взрослые странно мирятся после ссоры, и тихонько ускользнула прочь, боясь помешать «секрету». Теперь этот «секрет» жёг ей внутренности. Она помнила и ледяную вежливость матери по отношению к отцу. Адель всегда была безупречна: идеальная осанка, идеальная причёска, идеальный тон. Но за этим фасадом скрывалась арктическая пустыня. Она целовала мужа в щёку так, словно выполняла скучную повинность, но стоило мистеру Ларсену появиться на пороге их дома, как лёд давал трещину. В её глазах вспыхивал живой, лихорадочный блеск, голос теплел, а смех становился грудным и частым. Они проводили «деловые встречи» в кабинете часами, и никто не смел их беспокоить. — Господи… — выдохнула Астрид, прислоняясь к стене. Перед глазами возник образ отца. Он часто засиживался в кабинете допоздна. Астрид помнила тяжёлый запах виски, пропитавший комнату, и его поникшие плечи. Иногда, когда он обнимал её перед сном, от его пиджака пахло чужими женскими духами — резкими, дешёвыми, совершенно не похожими на тонкий аромат матери. Тогда она не понимала, почему папа порой так печален. Но теперь стало очевидно, что он пытался забыться в случайных связях. Однако продолжал боготворить женщину, которая давно отдала своё сердце и тело другому. Он любил её мать слишком сильно, чтобы разрушить этот фальшивый брак и лишить дочь семьи. Адель же это едва ли заботило. Её мать действительно была такой, какой её назвал Стефан. — Ты прав, — произнесла Астрид, открывая глаза. Её взгляд, прежде растерянный, теперь стал жёстким, подёрнутым пеленой горького осознания. — Моя мать действительно была… искусной актрисой. Она посмотрела на Стефана, который с холодным любопытством наблюдал за её внутренней трансформацией. — И если ты думаешь, что это наследственное, — её голос окреп, — то ты сильно рискуешь, предлагая мне стать хозяйкой этого дома. Ведь ты сам сказал, что дети не должны отвечать за грехи родителей. Или ты надеешься, что я буду такой же «удобной» для тебя, какой она была для твоего отца? Он не выглядел разозлённым; скорее, в его глазах вспыхнул опасный азарт, какой бывает у охотника, заметившего, что добыча скалит зубы. — Удобной? — он переспросил это слово, пробуя его на вкус, и криво усмехнулся. — Адель никогда не была «удобной». Она была наваждением. Она была болезнью, которая сожрала моего отца изнутри, оставив от него лишь оболочку, одержимую чужой женщиной. Я не ищу в тебе её черты, Астрид. Напротив, я буду внимательно следить за тем, чтобы они не проявились. Ты здесьОна посмотрела на Стефана, который с холодным любопытством наблюдал за её внутренней трансформацией. — И если ты думаешь, что это наследственное, — её голос окреп, — то ты сильно рискуешь, предлагая мне стать хозяйкой этого дома. Ведь ты сам сказал: дети не должны отвечать за грехи родителей. Или ты надеешься, что я буду такой же «удобной» для тебя, какой она была для твоего отца? Он не выглядел разозлённым; скорее, в его глазах вспыхнул опасный азарт, какой бывает у охотника, заметившего, что добыча скалит зубы. — Удобной? — он переспросил это слово, пробуя его на вкус, и криво усмехнулся. — Адель никогда не была «удобной». Она была наваждением. Она была болезнью, которая сожрала моего отца изнутри, оставив от него лишь оболочку, одержимую чужой женщиной. Я не ищу в тебе её черты, Астрид. Напротив, я буду внимательно следить за тем, чтобы они не проявились. Ты здесь не для того, чтобы повторять её сценарий в чужих спальнях. Ты здесь, чтобы искупить его. — Искупить? — она дёрнула головой, высвобождаясь из-под его руки. — Я не подписывалась на роль твоей заложницы или монахини, Стефан. Если ты притащил меня сюда ради мести покойникам, то ты ещё безумнее, чем я думала. Стефан резко переменился в лице. Холодная ирония исчезла, уступив место тяжёлой, свинцовой серьёзности. Он схватил её за локоть, не больно, но властно, лишая возможности отвернуться. — Ты подписываешься на то, чтобы это имя, — он кивнул на портрет отца, — снова начало что-то значить, кроме позора и грязных сплетен. Нам обоим нужна эта помолвка. Тебе — чтобы не сгнить в безвестности после того, как твоё наследство пошло прахом. Мне — чтобы закрыть этот чёртов гештальт и показать миру, что Ларсены всё ещё держат всё под контролем. Даже своих призраков. Он отпустил её так же внезапно, как и схватил, и сделал шаг назад, восстанавливая дистанцию. — У тебя есть час до ужина, — сухо бросил он, возвращаясь к своему обычному отстранённому тону. — Горничная проводит тебя в комнату. И Астрид… Он остановился у подножия массивной дубовой лестницы и обернулся через плечо. — Постарайся к этому времени не выглядеть так, будто ты собираешься падать в обморок от каждого моего слова. Комната встретила её запахом старого дерева и едва уловимой сырости. Как только тяжёлая дубовая дверь защёлкнулась, отрезая Астрид от ледяного взгляда Стефана и давящего величия холла, силы покинули её. Она не стала зажигать свет. В серых сумерках, пробивающихся сквозь тяжёлые шторы, комната казалась чужой и колючей. Астрид рухнула на кровать, даже не снимая обуви. Покрывало было холодным, словно его принесли с мороза, но она лишь сильнее сжалась, обхватив плечи руками и подтянув колени к подбородку. — Это не может быть правдой, — прошептала она в пустоту комнаты, зажмуриваясь до боли. — Он просто хочет сломать меня. Отравить всё, что мне дорого. Перед глазами поплыли обрывки тех лет, которые она считала золотыми. Вот отец дарит матери огромный букет её любимых лилий, и они оба смеются, обсуждая планы на лето. Вот они сидят за общим столом, и папа накрывает ладонь мамы своей, а та мягко улыбается ему в ответ. В памяти Астрид они были монолитом, крепостью, внутри которой ей всегда было тепло и безопасно. Ни криков, ни битья посуды, ни взаимных упрёков. Только тихая, респектабельная гармония. Но теперь в эту гармонию, как ржавчина, въедались слова Стефана. «Они просто трахались… Неоправданный риск… Повесилась…» Астрид перевернулась на спину, глядя в высокий лепной потолок. Она вспомнила ту роковую ночь на острове. Хаос, крики, запах гари и солёной воды. И лицо мистера Ларсена — искажённое отчаянной решимостью. Он действовал не как рассудительный друг семьи, спасающий ребёнка партнёров по бизнесу. Он действовал как человек, у которого вырывают сердце. Он буквально прорывался сквозь огонь к ней, игнорируя крики собственного сына, который захлёбывался от ужаса рядом. Стефан был прав в одном, самом страшном: мистер Ларсен поставил жизнь Астрид выше жизни своего единственного наследника. Жалость? Нет, жалость имеет пределы. Дружба? Дружба не заставляет человека бросать своего ребёнка в пекло ради чужого. Такую цену платят только за своё. Или за то, что осталось от единственной женщины, которую по-настоящему любил. Астрид почувствовала, как по щеке скатилась одинокая, обжигающая слеза. Если Стефан не лгал, то вся её жизнь была лишь красивой обёрткой для гнилого подарка. Если её мать была любовницей Ларсена двадцать лет… — Значит, папа всё это время жил в аду, — глухо произнесла она, опускаясь на кровать.