Ветер, земля, залитая солнцем ривьера

      —… на-ре-чёшь…ся про-ро-ком Всевышнего, — с прилежностью читал по слогам Момо, ведя пальцем по вздувшимся от влаги жёлтым страницам, — ибо пре-ды-дешь пред лицом Гос-по-да…       Момо, читая Евангелие, очень хорошо запомнил слово «Всевышний», и оно скользило на его ломаном прежнем-английском ничуть не хуже, чем на родном языке. Впрочем, сколько он ни читал, всё не мог понять, зачем прежние-люди так верили в этого «Всевышнего» и почему его враз бросили: книгу, которую вручил ему Збалтазар в рваном переплёте и с крестом на лицевой стороне, нашёл Док запакованным в целофан среди выкинутых журналов и детских раскрасок.       Збалтазар слушал чтение Момо, куря самокрутку и развалившись на диване перед телевизором, звук которого барахлил и на котором постоянно проигрывалась одна и та же запись мелодрамы про девушку из бедной семьи, переезжающую в более благополучный район. Хозяину телевизора этот фильм очень нравился, и он сам придумывал для него реплики, а Збалтазар, видя на экране отрывисто немую заставку, без интереса пялился.       — Люди верили в Бога затем, — ответил Збалтазар, и Момо очнулся, — чтобы во что-то верить. С верой приходит покой.       —… про-свет-ить сидящих во тьме и те-ни сме…-ртной…       «Люди ушли от Бога потому, что закрылись во тьме под барьером?» — подумал Момо, и он вновь обернулся на Збалтазара — нет, все мысли остались только в его голове.       Збалтазар не от мира сего. Глаза его всегда смотрели с язвительным прищуром, лоб был гладко выбрит, с затылка ниже лопаток тянулись тёмные косы, и так он отличался от остальных Выходцев, что Момо с Шеймусом каждую встречу пялились на него то как на великое чудо, то как на сухую корягу. Збалтазар — христианин, совсем не такой, как другие жители Трущоб, верующий и верящий. И именно такой воодушевлённый и мудрый человек, по мнению немногочисленных Выходцев, должен вести к свету, и Момо согласен прочитать под его надзором Евангелие от форзаца до нахзаца, лишь бы идти рядом с ним, Клементиной и Доком.       — Збалтазар.       — Да? — отозвался тот, сдвинув брови и придав лицу более живой вид.       — А ты этот… пророк? — Момо почесал переносицу и поджал колени, откинувшись на спинку стула.       — Пророк предсказывает будущее, Божий замысел. Значит, всё-таки нет.       Это «нет» прозвучало зычно и коротко. Вслед за «нет» по квартире прошлась тишина, и даже безгласная девушка на экране сомкнула губы.       Збалтазар совсем потерял интерес к телевизору и продолжил смотреть уже на Момо, в растерянности пожавшего плечами и вернувшегося к чтению с пропуском в два стиха.       — Момо, ты правда веришь в Выход?       — Верю, конечно верю! — кивал тот. — Иначе зачем я присоединился к вам?       — И веришь, что Выходцы найдут путь?       — Разумеется…       — И что на Выходе нас ждёт то, что рисовали прежние-люди на полотнах?       — Может быть…       — Значит, ты и я — пилигримы, мой дорогой друг! — воздел палец вверх Збалтазар и вальяжно закинул ногу на ногу. — И нас ждëт долгая дорога.       Момо молчаливо согласился, ибо сложное слово пи-ли-грим было доселе ему незнакомо. Стало быть, не ему решать, кто пи-ли-грим, а кто нет, и кто этот пи-ли-грим есть. И вообще Збалтазару всё виднее.       — А кто такие эти… пи-ли-гримы?       — Паломники.       — Хмпф! — вспылил Момо и закрыл книгу, зажав большим пальцем страницу, на которой закончил читать. — Я не понимаю, Збалтазар, ты смеёшься надо мной или решил донять? Я, по-твоему, мало прочитал сегодня? Зачем я вообще это делаю?       Збалтазар, вскочив с дивана, в действительности рассмеялся и, пока Момо в замешательстве откладывал книгу, отхлебнул от его кружки не то растворимый кофе, не то мутную коричневую жидкость, похожую на набранную из лужи воду.       — Чтение не при чëм. Всë осознаешь сам, Момо! Там, за тёмным небом, есть светлое, а под ним — всё, что оставил нам Бог. И мы, паломники-пилигримы, в странствии найдём Божью милость, блажь. А когда придёт час остановиться, мы поймём.       — Почему ты так уверен? — Момо поправил шляпу так, чтобы можно было полностью видеть лицо друга. — Ты же сказал, что не предугадываешь будущее.       — О, я не предвижу. Но у меня есть кое-что, с чем я могу загадывать на будущее.       — И что же?       — То же, в чëм ты признался, мой дорогой Момо! Вера, что можно найти выход.