Прощай навеки

      Желтый Икарус ехал по проселочной дороге. Автобусу было весьма непросто перебираться через ухабы и кочки, на каждой такой он подскакивал навстречу космосу, после чего с грохотом хрупких деталей подвески, и криками наиболее неудачливых вожатых приземляясь обратно.              Алисы в прочем это не касалось, Электроник стоящий в данный момент рядом повел себя как настоящий джентльмен, благородно уступив девушке место, и, кажется миллион раз успев об этом пожалеть. Он без возможности схватиться за какой-нибудь поручень шатался во все стороны, пытаясь, удержать равновесие. Усложняла ситуацию причина, по которой он не мог за что-нибудь ухватиться, а именно – занявшие обе руки коробки всяческого робототехнического заумного барахла. Наконец, на очередной кочке его старания оказались тщетными, и он повалился на пол. Вместо того чтобы упереться в пол руками, он поднял их вверх, и ценой разбитого носа спас коробки.              - Ботаник, у тебя там все хорошо?! – Алиса не раз и не два видела, как Сыроежкин получает всяческие травмы, более того, зачастую она была их первопричиной, однако все это оставалось в постыдном, в первую очередь для неё самой, прошлом девушки. – Живой хоть?              - Живой-живой, не пугайся. И я вообще-то не ботаник, а кибернетик. – нос ботаника, точнее кибернетика кровоточил, подняв согнутую в колене ногу, тем самым придерживая коробки, Электроник освободил одну руку, нырнул ей в нагрудный карман и достал оттуда непривычно чистый платок. Вытерев кровь вокруг носа он положил платок обратно, вернулся в исходное положение и широко улыбнувшись произнес. – Вот видишь, как ни в чем не бывало.              - Ты видать очень быстро о синяках забываешь. – пробормотала Алиса, заметив в улыбке Сыроежкина золотой зуб, и тут же вспомнив, о причине появления данного импланта. – Дурак ты Серега. Я тебе и зубы выбивала, а ты мне место уступаешь.              - Ты, бабка, хоть хуй нюхай, а пионер должен быть вежливым. – процитировал известный анекдот Сыроежкин.              - Ты кого бабкой назвал? – через смех возмутилась Алиса.              - Уж лучше бабкой тебя звать, чем ДваЧе, — после чего уточнил. - по крайней мере безопасней.              Кулак Алисы рефлекторно сжался, и уже хотел отправиться навстречу оставшимся зубам шутника, но девушка подавила это желание.              - Да какой уж из тебя пионер. – обиженно буркнула она.              - Вот именно, — подала голос с соседнего сидения Славя, Алиса тут же закатила глаза, предвкушая нудную лекцию. – пионер – всем ребятам пример, а ты уже не пионер, ты комсомолец и к тому же вожатый, ты и пионерам пример, а сам материшься.              - Не вожатый ещё, мы только едем в лагерь. – поправил Сыроежкин. – и ты кстати тоже вожатой станешь только за воротами лагеря, так что не надо меня учить!              Этот обмен фразами быстро перерос в спор. В автобусе и без того было душно, а потому у Алисы не было никакого желания следить за этой перебранкой. Вместо этого она достала из кармана в гитарном чехле книгу. Зеленая, пахнущая пылью обложка, судя по её состоянию свидетельствовала о том, что книга приходиться Алисе как минимум ровесницей. Она открыла книгу где-то на середине и облизнув палец, принялась искать место, на котором остановилась в прошлый раз. Взгляд летел по строчкам, а на глазах появились слезы по, в прочем совершенно не тем причинам, о которых можно было бы подумать.              «Вот же бред... и как я тогда это читала...»              Алиса громко захлопнула книгу, на что тут же обратила внимание Славя.              - Ты лучше спрячь, говорят Женя в этом году снова отвечает за библиотеку. Она тебя за то, что ты этих «утомленных ветром» не сдала, прибьет!              - Не «утомленных», а «унесенных». – Перебил Сыроежкин и усмехнувшись добавил. – И это ещё вопрос, кто кого прибьет. Уж я-то знаю.              Они снова начали спорить.              «Ей богу, как дети малые. А в прошлом году казались такими умными. Электроник знал кажется вообще все, а ответственности Слави кажется завидовала даже Ольга Дмитриевна. Черт... - Алиса поняла, как звучат её мысли. – похоже, когда Электроник назвал меня бабкой, он был прав. Ну и черт с ним, лучше быть бабкой на лавке, чем снова вести себя как тогда. – Воспоминания, как и при чтении книги снова больно кольнули, за три года она успела смириться и избавиться от навязчивости этих мыслей, но когда они все же посещали её голову, было сложно отделятся отделаться от чувства вины, от мыслей, что всего бы этого удалось избежать, если не она... – Ну хватит, хватит! Успокойся, — попыталась она отогнать эти мысли. – вспомни, как там писал отец. «Не нужно, вытри слезки, все обошлось хорошо». Если уж он тогда не унывал, у тебя просто нет на это права!»              Автобус остановился. Вожатые стали вылезать из него, и, к счастью у Алисы появились дела, на которые она могла отвлечься от невеселых мыслей. Люди долго толпились, так, что Алиса выбралась из автобуса только минут через восемь после остановки. Закинув на плечо гитару и взяв в обе руки увесистую спортивную сумку она посеменила к воротам.              Солнце уже заходило, на горизонте оставался только красный полукруг. Перистые облачка наскакивали на светило, образуя на алой поверхности причудливые узоры. В то же время синевато-фиолетовые кучевые облака окольцовывали его, как застывшие в какой-то миг волны, расходящиеся вокруг брошенного в воду камня.              Алиса шагнула за зеленые ворота, и закрыв глаза, глубоко вдохнула аромат вечернего лагеря. Сзади послышался нарастающий шум. Не успевшую ни обернуться, ни понять, что вообще происходит Алису чуть не смыла волна детей, бегущих к лагерю. Обернувшись она увидела еще один Икарус, покрашенный в красный. Звуки его приближения она приняла за отъезд автобуса вожатых.              Странно. Дети должны были приехать только через три часа после персонала лагеря. Не понятно было, это водитель гармошки такой фантастический копуша, или дети прибыли раньше времени. Учитывая, что уже сейчас начинало темнеть, больше верилось в первый вариант.              Заметив краем глаза целую вереницу приближающихся машин, совершенно не желая толпиться с очередной группой детей, как только первая волна миновала ворота, Алиса ускорив шаг пошла дальше.              Все в лагере выглядело странно: Высокая трава. Выходящая далеко за пределы отведенной для неё территории растительность. Все говорило о долгом отсутствии людей на этой территории. В то же время, относительно опрятный вид зданий, отсутствие мусора и работающее по периметру лагеря электричество свидетельствовали о том, что перед тем, как переоткрыть лагерь, районная администрация все-таки провела какую-то работу по наведению порядка. Однако, судя по тому, что ворота, через которые Алиса буквально только что прошла заметно отличались от стоявших тут во время прошлого её визит, и здесь не успев закончиться, наведение порядка сменилось перестройкой.              У здания общих кружков уже суетился Электроник, перетаскивая пресловутые коробки. Все это время у него под ногами терся черный кот, по всей видимости обосновавшийся здесь достаточно давно, чтобы считать это место своим домом, а Сыроежкина непрошенным гостем. Электроник отгонял пушистую бестию грозными для кота, и крайне потешными для любого, кто видел это со стороны, взмахами ног, в то время как кот выгибал спину, шипел и использовал в борьбе с его ногами все приемы бесконтактного боя.              - Вы там усами что ли меряетесь? – Иронизировал над жиденькими усиками Сережки помогающий ему вожатый.              - Было бы чем мериться, — указал Сыроежкин, на очевидное превосходства кота в этом вопросе.              Однако, пушистый своей победой на этом конкурсе красоты отнюдь не удовлетворился, продолжив докучать кибернетику. В конце концов, Сыроежкин вновь пришел к закономерному итогу и кубарем повалился на пол. Коробки драгоценного хлама спасти не удалось. Их содержимое со звоном попадало на земли. Звон диталей чуть приглушал дикую смесь воя Иерихонских труб и тувинского горлового пения, издаваемую котом, погребенным прямо под животом невезучего кибернетика. Выскользнув из-под тела Сыроежкина, кот, понимая, что в случае промедления его ни ждет ничего хорошего, поскакал куда глаза глядят. А сам Электроник кроя животное самыми неприятными эпитетами принялся подбирать уцелевшие радиолампы с платами.              Дальше, у столовой скопилось несколько грузовиков. По словам одного особенно эмоционального шофера, кой на повышенных тонах что-то обсуждал с вожатыми, машины стояли тут несколько часов, в ожидании персонала лагеря, видимо по совместительству, выполнявшего и обязанности грузчиков. И судя по тому, что тот же шофер со всей своей кавказской эмоциональностью не скупился на обидные выражения в адрес вожатых, данному стечению обстоятельств они были совсем не рады. Один из вожатых, полноватый и кудрявый объяснял шофёру, что им еще не выдали ключи от столовой.              - Я же говорю, — в который раз повторил он. – мы бы и рады разгрузить, да только у нас ключей нету, понятно тебе, Аравидзе?              Шофер действительно был похож на Варлама Аравидзе. Квадратные, хоть и значительно бОльшие очки, массивный подбородок, густые брови, только усы были намного шире, чуть-чуть не доходя до ширины уголков губ.              Несмотря на такой аргумент, шофер продолжил стоять на своем, требуя несмотря не на что разгрузить машину. Он напоминал, что машины и так ждали слишком долго. И вообще ему лучше побыстрее выехать, чтобы вовремя лечь спать, ибо завтра «снова целый день таким балбесам развозить всякое добро».       - Слышь ты, — не выдержав такого выражение сорвался второй вожатый, лысый и невысокий. – или ты ждешь, или я тебе глаз на…       - Что за сыр-бор? – вмешалась Алиса, пытаясь сделать свой голос грозным и настойчивым, как у Ольги Дмитриевны, когда та отчитывала за всяческие проделки уже саму Алису. – Почему крики?       - Да этот черно… - лысый запнулся, поняв, что такие словечки должны оставаться за воротами лагеря. – Этот… В общем этот шофер возмущается, говорит, чтоб мы все внутрь затащили.       - А я ему раз десять сказал: ключей - нема. - подхватил второй.       - Да я и не прошу открывать. –подал голос, до того молчавший шофер. – Говорю, что пусть разгрузят, и дело с концом.       На эту фразу как-то обидно огрызнулся лысый, и перепалка продолжилась с новой силой. Теперь они перекрикивали и перебивали друг друга уж совсем беспорядочно. Четко понять, кто, что говорит, было невозможно. Недовольно хмыкнув, Алиса прошла мимо спорщиков, и попыталась выполнить многократно применяемый в прошлом, но уже подзабытый трюк. Вытащив из волос заколку, она, оттянув ручку на себя, всунула её в замочную скважину. Не переставая оттягивать ручку, она навалилась на дверь, прижав её максимально плотно. Резким движением девушка надавила на ручку, и дверь, как по волшебству открылась.       Не дожидаясь реакции спорщиков, Алиса, легким шагом пошла по своим делам. Вряд ли, в прошлый раз, когда она взламывала дверь, девушка могла подумать о том, что её навык может пойти на благо. Во все предыдущие смены, такое нарушение уголовного кодекса, приводило в лучшем случае к скандалам между вожатыми, а в худшем случае, если в её домике все-таки находили десяток несанкционированных треугольников кефира, красными ушами и темной кладовкой, наедине с многочисленными килограммами картошки.       «Ну, что? Съела, Дмитриевна?» - пронеслось в голове девушки, при воспоминаниях о причитаниях вожатой, на вроде: «Ты бы лучше свою смекалку в правильное русло пустила».       Идя навстречу административному корпусу, уже предвкушая тошнотворные бюрократические приключения, Алиса невольно зацепилась взглядом за статую на площади. Своими каменными глазами Генда, уже который год подряд, неизменно, чуть прикрывая лицо рукой, задумчиво смотрел куда-то в даль. Смотрел как-то меланхолично, и чересчур живо для высеченного из камня болванчика. Почему-то, несмотря на то что его взгляд, точно не был направлен на девушку. Алисе, да и, наверное, не только ей казалось, что он за ней следит. Конечно, обычное глупое наваждение, но Алисе оно от чего-то вовсе не давало покоя. Почему-то, в ней заиграло злорадство.       «Ну, что? – прокричала она про себя. – Кто теперь здесь главный? Ты меня не зли, в этом году мне никакой дурак не помешает уголь взять. Захочу - взорву, захочу – повалю, захочу – в столовой посажу, будешь там картошку чистить, до китайской пасхи!».       Памятник кажется услышал эти мысли. Впрочем, он сохранял невозмутимость, ему явно было наплевать на угрозы какой-то вожатой.       «М-да, кто ж его посадит, он же памятник». - мысленно отшутилась Алиса, поняв, как на самом деле забавно и нелепо звучат её угрозы.       Не желая больше смотреть на Генду, Алиса продолжила идти навстречу администрации. На полпути у нее от чего-то вдруг появилось непреодолимое желание обернуться, как будто сзади был кто-то знакомый.       Или что-то. Чуть отделенное от остальных линий домиков, их с Ульянкой  жилище она тут же узнала.       «Даже флаг пиратский остался». – улыбнувшись подумала Алиса, и развернулась, в направлении того самого домика.       Легкие туфли мягко скользили по заросшей травой брусчатке. Сила ностальгии откинула все неприятные чувства и мысли в сторону. Алиса ненавидела ностальгию. Она заставляла смотреть на прошлое через розовые очки. Тем не менее ностальгия всегда была доступным наркотиком, позволявшем, на десяток минут отбросить все проблемы реальности. И все же сравнение с наркотиком не случено, всегда происходит отходняк, если часто обращаться к воспоминаниям, наступает ломка, если очень часто – зависимость. И вот, ты уже заложник воспоминаний, живущий лишь прошлым, что обращается за приятными эмоциями к былому, не имея сил найти их в дне сегодняшнем. А потом – привыкание. Все та же жизнь прошлым, без радости в настоящем, только колодец прошлого, не то завален, не то осушен до дна.       Все это было очень неприятными мыслями, тем не менее, Алиса была благодарна своему разуму, что тот подкидывает такие размышления, не позволяя глазам вогнать весь мир в тошнотворные, глянцевые, пурпурно-бардовые оттенки.       - «Ладно, всего несколько минут. Потом сразу обратно». – прошептала Алиса, отогнав все это.       Домик порос мхом, в прочем, оставаясь при этом вполне красивым, и более того, приобретая особое, неряшливое очарование. Словно это домик лесника, или избушка из какой-то давно позабытой сказки. Алиса шагнула на ступеньку, и та приветственно заскрипела. Приятно, не визгливо, как это бывает обычно, а трескуче и бархатисто. Судя по этому звуку, по тому, каким приветливым он казался, дом явно был рад встрече, ничуть, не меньше, чем девушка. Алиса протянула руку к двери. Некогда блестящий лак, придающий двери сияние, и делающий её гладкой, сейчас облупился и облез, а в тех немногих местах где он остался, от былой гладкости не осталось и следа. Буквально вросшая в побледневший лак пыль, сделала его неровным, шершавым. Рука скользнула с дерева на блестящую, неестественно чистую и опрятную на фоне самой двери, ручку. Один поворот, и смазанная дверца раскрылась. В воздухе витала пыль, и благодаря этому, четко видно было каждый лучик света по отдельности. Пахло хвоей и ещё чем-то, не понятно даже, чем. Это был запах времени. Его приобретали лежавшие годами в сыром погребе банки, им отдавали пролежавшие, в лесу, полусгнившие упавшие деревья. Этот аромат, как тень преследовал давно позабытые, зачахшие в сухом шкафу старые вещи. Алиса вдруг поймала себя на мысли, что и та рубашка, что сейчас была на ней, тоже висела в шкафу, чудом спасаясь от моли, с самого отъезда из лагеря. Алиса понюхала белую ткань, она пахла тем же.       Девушка быстрым взглядом окинула помещение. Кажется, все и осталось таким, каким было раньше. Все те же плакаты на стенах, все те же танки на полках, и ещё один такой же на картинке, в разрезе. Тапочки, что были здесь до них, и остались после. Только от чего-то, все равно было какое-то чувство запустения. Открытые дверцы шкафов оголяли внутренние стенки, демонстрируя пустоту. Кровати остались без матрасов, и лишь блестели металлическими кудрями сеток. Тумбочки тоже больше не горбились под весом хлама, что вечно на них скапливался.       В помещении определенно было пустовато, а от того, хоть воздух и пронизывала атмосфера беззаботного детства и теплого, радостного времени, тут и там взгляд Алисы все же спотыкался о чувство меланхоличного запустения и тянущей, ноющей тоски. Она дала себе слово, что не будет проводить внутри много времени, но поняла, что даже без этого обещания она не смогла бы находиться здесь долго. Стены начали давить на нее. Алиса вдруг почувствовала себя несчастной металлической фигуркой, которую куда-то тянет всемогущий магнит. Тянет и тянет. Уводит от места, где она не хочет находиться, и ведет в какое-то загадочное и безвременное, но от того еще более жуткое место. Алиса уже и позабыла это чувство. А ведь когда-то для неё это было почти также привычно, как подъем по утрам и отбой ночью.       Сама не зная, идет ли она на встречу магниту, или наоборот из последних сил сопротивляется ему, Алиса сдержала обещание, и захлопнула за собой дверь. Снова чеканя шаг на встречу администрации, она старалась не думать о всем, что раньше было в этом домике. Стоило ей отойти от домика на какой-то десяток метров, как голову уверенно начали заполнять всяческие воспоминания. Они хаотично бились о стенки черепа, кружились, роились словно разъярённые пчелы в запечатанном улье. Как пчелы же, тяжело зажужжали уши, они как комары пищали, каждый раз, когда взгляд девушки сталкивался с до боли знакомыми сооружениями.       «Дура, ну кто тебя сюда потянул? Кто потянул?!». – Ругала она себя в мыслях.       С губ, неслышным даже для самой Алисы шепотом, сорвались два слога. Тут же в монологе с самой собой она парировала эти два слога.       «Бред, такие никуда не тянут, скорее отгоняют, особенно в таком состоянии».       Алиса до самой администрации шла склонив голову, так, что все окружение скрывалось за шторами рыжих прядей волос. Благо, за все те многочисленные смены в лагере, она кажется выучила его настолько, что, наверное, смогла бы с завязанными глазами обойти территорию от края до края, ни разу не врезавшись ни во что. Тем более, идти с поникшей головой в сторону администрации, давно вошло для нее в привычку. Уже столько раз, попавшись на очередной пакости, грустно предвкушая очередное сотрясание воздуха со стороны вожатых, она ползла в белое здание под конвоем Ольги Дмитриевны. Да… за долгие годы, она наверняка получила под сотню взбучек за свое поведение, а потому, уже к 16-и годам, её имя вызывало содрогание не только у пионеров, но и у многих вожатых. Только поварихи, хоть в слух и ругали рыжую бестию, за регулярное воровство булок с котлетами, но в глубине души наверняка были ей благодарны. Все-таки, они вместе взятые, наверное, не почистили столько же картошки, сколько и она.       В прочем, килограммов картошки она начистила не сильно больше, чем лиц неаккуратных шутников, и всех прочих немилых ей личностей. И после драки, нередко под руку или в обнимку, с тем, кому она десяток минут назад превращала лицо в месиво, они сразу из медпункта топали под все тем же конвоем, навстречу наказанию. Особенно странными выглядели те случаи, когда оппонентом Алисы был какой-нибудь очередной городской острый на язык, а на деле являющийся тем еще нюней мальчишка. Еще не отойдя от шока после неожиданной драки, он вдруг осознавал, что его ведут к каким-то очень важным дяденькам и тетенькам, встреча с которыми может обернуться заметным пятном, на репутации. И вот Алиса, уже утешает и успокаивает испуганного пацана.       На лицо Алисы наползла улыбка. Хоть это воспоминание было о неприятном событии, оно было приятным. Было в этом что-то волшебное, когда буквально за несколько минут отношение к человеку от - «Я тебе глаза выцарапаю», меняется на – «Не реви ты, я всю вину на себя возьму».       Это подействовало на Алису отрезвляюще, и следующий взгляд, на до боли знакомую скамью, о которой у девушки тоже было отнюдь не мало воспоминаний, уже нес, сопровождался комариным писком в ушах.       Заметив, как слева появилась трансформаторная, она окончательно взяла себя в руки. Алиса убрала волосы в стороны и посмотрела на здание.       Административный корпус явно переживал не лучшие свои времена. Если деревянные дома относительно неплохо переждали запустение, то белоснежное бетонное здание время не пожалело. Побелка выцвела, пожелтела, словно нечищеные зубы, потрескалась, в некоторых местах. Некоторые куски краски окончательно отодрались от стен, оголяя унылый серый бетон. Сделав шаг на деревянную ступень, оказавшись в паре десятков сантиметров от двери, Алиса глубоко вдохнула, сжала кулаки, зажмурилась, и выдохнув, тут же широко открыла глаза и разжала руки.       События в здании были столь скучны, что у Алисы полезли на лоб глаза. К счастью, не испытывающая никакой аллергии на бумажную работу Славя, так удачно встретившаяся ей, помогла сориентироваться в этих лабиринтах списков, папок и бланков. Тем не менее, бесконечные коридоры, ручки, печати и прочий хлам неизбежно превращались в голове в один большой клубок каракулей и концентрированной скуки. Славя испытывала ко всей этой бюрократии какое-то труднообъяснимое почтение, на грани наслаждения процессом. Алиса же получила от этого удовольствие лишь в тот момент, когда вся эта волокита наконец закончилась, и она со спокойной душой смогла выйти из проклятой администрации, надеясь, что в кошмарах к ней будут приходить все, от зайцев-роботов, до потца. Кто угодно, кроме этих чертовых бланков.       Однако, стоило ей через второй выход шагнуть за порог администрации, вся бюрократия забылась в одночасье. Все на секунду померкло, только одна точка сверкнула вспышкой, стоило Алисе лишь кинуть беспокойный взгляд на домик под номером 13.       Вдруг стало понятно, что мир не померк. Просто стемнело.       Алиса выдохнула, но по спине все равно пробежали мурашки. Она сглотнула, и попыталась сделать шаг навстречу дому. Как только ступня коснулась земли, девушка почувствовала, как та, будто бы утопает в вязкой кипящей смоле. Одернув ногу, она вернулась на исходную позицию. Песчаная дорожка до домка номер 13, представлялась не иначе, как болото, или огромная кастрюля вязкого густого супа, в котором плавают кровавые куски вонючей свинины, по которым и нужно было прыгать, чтобы добраться до злосчастного дома.       «Вдох-выдох, вдох-выдох». – повторила несколько раз в голове Алиса.       Прохладный ночной воздух наполнил легкие, потом, покинул их, и так несколько раз.       Хоть Алиса и была бунтаркой до мозга костей, нарушая всевозможные правила, внутри себя она имела множество сконструированных ей же рамок, запретов и правил. Одно из этих правил звучало так - «Если тебе страшно - не смотри вниз, и никогда не оборачивайся».       И если первый пункт уже давно потерял актуальность и почти не соблюдался, с тех пор, как Алиса перестала бояться высоты, то второй - лишь укреплялся и цементировался. Взглянув назад, самое худшее, даже не увидеть нежеланную фигуру, заносящую нож для удара, а сам вид того, что находится сзади. С годами вдруг приходит осознание того, как иногда просто все бросить, и уйти назад, так ничего и не сделав. С опытом, же не менее неожиданно, неизбежно приходится понять, насколько скотским и отвратительным поступком может быть такой разворот.       Она снова огляделась по сторонам, собираясь с силами. Темнота неумолимо вытесняла солнце, словно старуха, которая гонит ребенка со двора. Еще не успела набежать на тьму тучная дева-луна со своими звездами. Пока была только тьма. Её можно было легко ощутить. Обычно, в безлунную ночь тьма густа и тягуча, словно черная, загустевшая кровь. В ней тонет твое тело, твои вытянутые руки. В ней без следа исчезает абсолютно все. Сейчас тьма была другой. Она осела в воздухе, микроскопическими хлопьями, все вокруг не исчезло в черноте, а просто стало мутным и тусклым. Весь мир размывался, словно это и не ночь, а туман, черный, но все же туман. Только 13-й домик был четким и ярким, наперекор всему.       Алиса снова сделала шаг вперед. Ногу защипало. Девушка повторяла шепотом:       - «Это просто самовнушение, просто самовнушение».       А в душе, скрипели суеверные голоса, которые визгливо, как комариный писк, скрипуче, как несмазанная дверь, и надоедливо, как старая бабка, без конца тараторили что-то несвязное: О призраках мертвых, о проклятии, о гневе неуспокоенных душ, о мстительном духе, о злопамятной тени, что все эти годы ждала своего часа, и наконец получила возможность загубить чужую жизнь, и загубить разумеется, неслучайно. Алиса как могла, отгоняла эти мысли, не ведая в слух, и стараясь даже не признавать то, что лавируя между этими навязчивыми мракобесными вскриками, она все чаще, словно кит на острые скалы, напарывалась на одну лишь мысль:       «Это твоя вина…»       Шаг за шагом, зловещий дом был ближе. Вокруг было на удивление пусто, никто не ходил рядом. Быть может, просто все уже пошли спать, но в голове Алисы — это непременно становилось очередным штрихом зловещей картины, ведь, в её воспаленном воображении, огибать этот дом люди могли лишь потому, что в нем было что-то злое.       Темнота и не думала рассеиваться, только не до конца угаснувший свет тусклого фонаря на другой стороне улицы, лениво бликовал в мутных стеклах домика. Судя по тому, что в отличие от остальных помещений там не горел свет, вполне резонно было предположить, что в «проклятый» дом никто не желал заселять пионеров, это естественно вызывало еще больше жути.       Вызывало бы, в том случае, если бы сейчас навстречу этому якобы дому-призраку шла та, семнадцатилетняя девочка, та девочка, которой Алиса была в тот самый злополучный день. Однако, вперед, храбро выстукивая каблучками шла двадцатилетняя комсомолка, не боящаяся ничего, и готовая встретиться там с кем, или с чем угодно.       Алиса, сначала шла медленно и боязливо, но уже несколько секунд спустя прибавила в скорости. Выпрямив спину, сжимая кулаки, и направляя на злополучное здание пару хищных, не иначе как лисиных глаз, Алиса с напором парового катка шла вперед. Пара шагов по ступенькам порога. Легкое движение руки - дверь не поддаётся. Еще одно, более настойчивое – никакой реакции. Наконец Алиса окончательно осмелела, и достигнув пика своей уверенности, со всей силы ударила ногой по двери. Послышался треск дерева, затем глухой звук удара металла о метал. Но дверь, хоть и шатнулась, но не открылась. Алиса решила, что если после такой экзекуции над входом дверь не откроется, то она все равно сделает все, чтобы попасть в дом. Попробует взломать дверь, если не получится - найдет ключ, если и ключа нет – она готова даже разбить окно, но пробраться внутрь. В этом было что-то детское, что-то незрелое. Непонятно зачем, непонятно ради чего, Алиса готова была сделать такое. Даже раньше, в хулиганской юности, за этим простым «хочу», стояло куда больше ответственности. А ведь сейчас, все могло кончиться чем-то посерьезней чистки картошки. И все же, Алиса прошла через много сложностей. У неё было мало времени, чтобы повзрослеть. Взросление далось не слишком-то легко. И в конце концов, она была взрослой уже достаточно долго, чтобы позволить себе хотя бы один такой детский поступок. Алиса дернула за ручку и она, к её огромному удивлению отвалилась. Вырванная с куском дерева дуга метала, упала из руки девушки. Под собственным весом, дверь медленно поползла, беззвучно приглашая Алису внутрь.       В одну секунду, раскаленную до предела, полную решительности, гордо выпрямившуюся Алису, будто бы подменили. Внутри похолодело. Она вжала шею и плечи в тело. Коленки задрожали. От былой смелости не осталось и следа, даже желание идти внутрь сильно пошатнулось. Её пришлось ещё несколько секунд убеждать себя в том, что внутрь все-таки нужно идти. Одно лишь чувство не сменилось на радикально противоположное, и даже наоборот, возросло. Алиса ни за что на свете не согласилась бы обернуться. Тем более, сзади послышался странный шорох.       Вообще все звуки исходили сзади. Ни открывающаяся дверь, ни комната не издавали шумов вовсе, будто бы, там был какой-то вакуум. Алиса сделала шаг вперед. Совершить его было даже сложнее чем самый первый к дому. Еще десять секунд, чтобы собраться с силами. Еще шаг, и за ним снова десятисекундная передышка. Но подняв ногу Алиса почувствовала, как она чего-то коснулась. Кровь в венах застыла, и Алиса уже хотела оглушительно закричать, когда её отрезвил звук падения чего-то стеклянного на пол. Все-таки это было не заколдованное место и не вакуум.       Алиса нагнулась. На ощупь она пыталась найти упавший предмет. Рука коснулась холодного железа. Еще несколько секунд подробного ощупывания позволили безошибочно понять – это керосиновая лампа. Лена вполне могла хранить такие антикварные штучки у себя, считая их милыми.       Подняв и встряхнув лампу, Алиса услышала, как внутри плескается топливо. Еще раз тщательно проверив лампу, Алиса поняла, что ни капли горючего вещества не пролилось. Достав зажигалку из кармана девушка зажгла тоненький хилый огонек, который начал разгораться, наполняя комнату желтоватым светом. Сырой запах, со сладковатыми и терпкими, в самом худшем смысле, нотками, начал разгонять запах горящего керосина. Алиса не была здесь никогда раньше, но, кажется, тут ничего и не изменилось, с тех пор. Лишь с кроватей убрали все, оставив только старые полосатые матрасы. От остальных комнат это место отличалось отсутствием коврика и какой-то странной неравномерностью. В то время как та сторона, где жила Мику, была опустошена: Все полки пусты, на тумбочках не единой вещи. Полки Лены были заполнены всем, чем только можно. При этом, вещи были расставлены небрежно и хаотично, совершенно нетипичным для Лены образом. Словно кто-то раскидал часть всего этого по комнате, а после, кто-то, не особо стараясь, в спешке расставил все обратно. Плакаты с музыкантами на стороне Мику, оставались целы и невредимы. В то время как на стене Лены были лишь куски приклеенной к стене бумаги, будто кто-то содрал все плакаты в гневе.       Место вгоняло в странные чувства. Труднообъяснимое беспокойство, хотелось встать, и просто что-то разбить. Это явно не был отпечаток созидательной энергичности Мику. Это был последний крик долго терпевшей, не дождавшейся счастья души. Она разорвалась на части, оставив окровавленные ошметки, на стенах, впитавшись в них, и навсегда пропитав это место своими чувствами.       Алиса вдруг подумала, что мама и вправду была права. Вечно энергичная, сияющая добром, быть может лишь немного вспыльчивая женщина, всегда казалась Алисе странной. Кто кроме полной дуры променяет престижную работу в столице, на жизнь огородника в райцентре, где-то на юге центральной России? Кто может так часто просить своего ребенка говорить маме «я тебя люблю», кроме дуры, не понимающей, что Алиса и так любит её? В конце концов, кто в здравом уме может сказать, что они с Леной похожи?       Все это время, Алиса носила маску. Претворяясь боевой и дерзкой, а в глубине души, оставаясь той, кем была в глазах окружающих та темноволосая девочка, что не выпускала из рук книгу. В глубине души Алиса кричала:       «Ну почему она, а не я!? Почему вы не видите меня?!? Неужели я не стою того, чтобы порыться во мне, попробовать увидеть меня настоящую?!».       За последующие мысли Алисе было еще более стыдно. Алиса видела Лену, и прекрасно понимала, что все её стеснение и грусть - не более чем такая же маска. От того было еще больнее. Ведь маска Алисы была ничуть, ни хуже, а за маской Алисы, была более правильная, как ей тогда казалось Лена. Стыд кольнул в ту секунду, когда она вспомнила о том, какую Лену она видела под маской.       «Меркантильная, капризная и алчная девушка, которая пользуется парням, что от неё без ума. Ах, если бы хоть кто-то из них увидел меня…»       Похоже, глаза — это действительно зеркало души, зеркало твоей души, в которые, ты смотришь сам на себя, от чего-то думая, что видишь кого-то со стороны. Пара скупых слез, стекли по щекам Алисы, так же, как и во все те разы, когда она об этом думала.       Алиса поставила трещащую лампу на пол. Тени заходили, и девушка почувствовала себя некомфортно. В след за тенями, что двигались в такт с сильно задрожавшим языком пламени, забегали и выискивающие духов янтарные глаза.       Чуть успокоившись Алиса повалилась на кровать. Девушка тяжело задышала. Появилось ощущение того, что кто-то давит на грудную клетку. Секундная паника ушла, когда Алиса в очередной раз повторила, что никаких призраков не существует. Черт. Мысли неизбежно спотыкались о Семена. Казалось, что он и сейчас находится в этой комнате, не то сожалея, о случившемся, не то смеясь над дурой, что из-за него решила уйти из жизни, не то вовсе сойдя с ума, и катаясь по полу бессвязно мыча. Алису еще с тех пор переполняла ненависть к этому парню.       В первую же неделю после окончания смены какие-то дети нашли тело. Полиция выявила следы полового акта в тот же день. Первая версия – изнасилование, с последующим убийством/самоубийством, правда всплыла позже, когда экспертиза не обнаружила никаких следов борьбы, что в прочем ничуть не оправдывало Семена.              В тот день, все только и говорили об этой загадочной убитой. Никто и не связал это с бесследно пропавшей Леной, все говорили, что та уехала в город. Выбежав из дома, несмотря на проливной дождь, Алиса первым же делом ломанулась в ларек за газетой. Начало эпохи гласности давало о себе знать. Огромная часть милицейской информации уже утекла в прессу и могла беспрепятственно печататься, и в то же время тяжкие преступления еще не стали нормой. Огромная часть первой страницы районной еженедельной газеты уже была уделена этому. Для Алисы весь мир исчез, были только эти несколько десятков квадратных сантиметров пожелтевшей бумаги. Все что было - забылось. Беспокойные, мокрые глаза бегали по строчкам такой же мокрой от дождя газеты. Она вычитывала эти строки, пыталась разобрать текст в тех местах, где чернила расплылись из-за капель воды или слез, а затем перечитывала, а потом еще раз, и еще, и еще. Наверняка, она шла бы так по дороге без конца, в какой-то момент упершись в Балтику, Белое или Черное море, или, хотя бы дойдя до какого-нибудь ближайшего большого города. И все же, ни до Харькова, ни до Воронежа она не добралась. Так и не выйдя из райцентра девушка провалилась в открытый канализационный люк и потеряла сознание.       Спустя много часов гротескных снов на следующий день, она проснулась. Алиса очнулась в больнице. На руке повязка и страшная боль, а в голове все те же мысли. Десять минут, и вот девушка в больничном халате, с виду настоящая сумасшедшая, бежит навстречу дому Лены. По дороге срывает с веревки одежду, переодеваясь прямо на ходу, не сбавляя темп мчится. Дверь открывает усталая женщина. Бывшая подруга любимой дочки вызывает на морщинистом лице еле заметную улыбку, которая тут же тонет в бесконечном океане материнского горя. Все стало ясно и без слов. Да, эта безымянная девушка из газеты – Лена.       - «Здравствуй Алисочка, что-то нужно?» – тщетно пытается улыбаться женщина, которая и сама нуждается в серьезной помощи.       Переступая с одной босой ноги на другую, Алиса не моргая глазеет на её лицо, мямля, заикаясь и тщетно пытаясь что-то произнести.       - «З… З… Здравствуйте тетя Лида, п-простите, я кажется ошиблась квартирой» - единственное, что срывается с сухих губ, перед тем, как дверь захлопывается.       Возвращаясь в сегодняшний день, от досады Алиса сжала кулак и замахнулась       - «Дура!» - вскрикнула она, и со всей силы ударила по матрасу.       Из ткани выскочила железная пружина, оцарапав до крови, сжатую в кулак руку. Несколько багровых капель упало на ткань. Алиса посмотрела на матрас. Глаза округлились, застучали виски, девушка отпрыгнула в сторону. На матрасе оставались другие пятна, черные пятна старой засохшей крови, крови Лены.       Будто бы тот самый «царь», без которого в голове Алиса жила все это время, вдруг из неоткуда материализовался посреди черепа, и начал бегать туда-сюда, внутри несчастной рыжей головы. Колотил по костяным стенкам. Пинал и рвал эти куски наэлектризованного белка.       Пытаясь успокоиться, Алиса вновь и вновь рассматривала комнату. Снова те же разорванные в гневе плакаты, все те же царапины на кровати, все те же попадавшие вещи.       «Так вот кто ты…» - Алиса наконец все поняла. Она поняла, что её мать – действительно мудрая женщина. Она поняла, кто такая Лена, она поняла, кто есть она сама.       Наверное, маленькой, рожденной в собственном максималистично-гротескном разуме, беспричинно грустной и холодной Лене в рыжем парике, нужно остаться там же, на этом же пятне крови, которым из костюма Лены вытекла она настоящая. Рожденная не менее гротескной, злая и грубая, жестокая и на весь мир обиженная, ненавидящая на самом деле лишь саму себя, Алиса в зеленых линзах. Пора уже Алисе быть Алисой, а лене…       «А Лене здесь плохо, — подумала Алиса. – надо её отсюда забрать, или уж по крайней мере забрать эту маленькую Алису-Лену».       ДваЧе еще раз посмотрела на эти пятна. Черная дыра, а на ней пара больших красных звезд. Черный коврик, на котором свернулась пара красных котов, черный квадрат Малевича, на которые какой-то уличный художник добавил и своей геометрии, чернота, из которой смотрит пара налившихся кровью глаз. Так много можно было представить в этой минималистичной композиции. Но от чего-то, черное пятно виделось горкой угля и праха, от давно сгоревшего дерева. А красные капли – упавшими спелыми яблоками.       Алиса взглянула на правую руку. Всего в паре сантиметров от вены виднелся огромный шрам. Он шел от самого запястья, вился подобием зигзага у локтя, и продолжался прямой как стрела линией почти до плеча. Последствие падения в тот злосчастный люк. Она достала из кармана нож. Обычный самодельный нож, только заточен очень остро. На отполированном лезвии танцевало отражение огонька лампы. Крепко сжав в руке деревянную рукоять, девушка стянула с воротника галстук. Она посмотрела, как на нем, играют блики и тени уже с самого ножа. Сероватый блеск кромсал красный бархат своими лучами. Алиса до предела сжала руку с ножом, за ней, так же сжала и вторую, на ней стали видны вены.       Занеся нож, Алиса чего-то ждала. Сама не знала, чего. Просто держала над матрасом дрожащую руку, не представляя даже, что делать дальше. Вдруг, моргнув, под сомкнутыми веками она увидела перед глазами такое же яблоко, как-то, которое она представляла смотря на пятна крови. Она взмахнула лезвием, и оно полетело вниз, словно это и не нож, а целая гильотина. Алиса зажмурилась еще сильнее…