небо над Берлином

      Прачечная спасала от духоты снаружи.       Едва пришли, притащив в кулях бельё из сквота, — Меркель затащил Билли поближе к кондиционеру.       Выдохнув, огляделись — запихнули в свободную стиралку все свои пожитки. Поймали пару пристальных взглядов — от тутошней сотрудницы, от случайной незнакомки.       Кем бы ни были, всё равно впору бы скривиться.       Это ещё что за отродье?       Они с Билли вроде случайно вписавшихся в среду, тряханутую революцией, деклассированных сегментов. Те, про которых пишут — если увидите, звоните по       как можно скорее. Вдруг они опасны.       Порычишь на них для виду — воспримут как симптом.       Что течёт в вашей крови?       Никогда не догадаться.       Билли, втолкнув во вторую стиралку постельное бельё, отошёл к витринному окну, помахивая у лица ладошкой. Глянешь ему за ухо — различишь сырость пота.       Примкнёшь носом — сладковатый запах.       Словно летом Билли тоже расцветает на солнце. Коснёшься кожи       ниже, ни-и-иже       нежнее лепестков.       Окропи меня, будто росой.       Он взобрался на бездельничающую машинку под грохот её сестриц в рядах вдоль стен. Воздух пронзил запах порошка и кондиционера — завезённых с той стороны дырявой Стены.       Ругая капиталистов, не забывай пользоваться их благами. Приговаривать — да это им, скотам продажным, назло.       Оглядишься — вдруг поймёшь, что живёшь в стране дикарей.       Подай руку цивилизации. Пока она не вздумала отвернуться.       — Душно всё-таки. До-ождей не обещали? — спросил Билли, опёршись на руки.       — Не-а. В октябре не жалуйся, что солнышка не хватает, — усмехнулся Меркель, притулившись к машинке рядом с ним.       Дуновение сквозняка от кондиционера донесло до него тепловатый запах Билли.       Он потёр за ухом, весь встряхнувшись.       Весь — жарой исколотый в местечки под хлипенькими шмотками. Стянешь шорты-трусы-майку — и не останется ничего.       Ты совсем беззащитный — без своей кожанки-брони да арсенала булавок на вороте.       Сколько Билли стращали небось в детстве про здешних дикарей. Прислушаешься — у Меркеля вместо ритуального клейма шрамы.       — Зато мне есть где ск-крыться, — прищурился Билли, обратив на него взор. — Я года два на-назад купался в Шпрее. Спьяну, канеш. Ты ведь трезвым в неё не по-полезешь?       — Ну… вдруг придётся. Знаешь, сколько там утопленников?       — А-ага. Мне к-кажется, — зашептал Билли, поозиравшись, — в тот раз я нащупал ногой одного…       Его передёрнуло — не то воспоминания пробрались за шиворот майки, не то прохладный воздух. Меркель коснулся его остывающих ляжек — не добравшись до кромки шорт.       Ладно. От воспоминания всё-таки.       У Билли вообще таких полно — отгонять замучаешься, что ос от сластей.       Накинуться первым не дадут ведь. И до встречи с Меркелем его ужалили.       — Но я был п-пьяненький, — дёрнул плечами Билли, словно оправдываясь. — Может, мне показалось.       — Ну. Попробуй сказать в темноте: «Там кто-то стоит», — понизил голос Меркель, припав подбородком к его плечу. — Как, страшно?       — Уже дрожу.       — А я чувствую, — щипнул за ляжку он — дёрнуть его коленкой вынудил.       Захихикать — будто хмельного на берегу Шпрее.       Как жаль, что меня рядом с тобой тогда не оказалось.       Прикрыть от страшных снов и октябрьских дождей, оттолкнуть мужиков в туалетах кинотеатров — и давящую Стену прочь.       Оттолкнуться самому — лишь бы не причинять больше боли.       Тебе больно?       Что тебе снится?       Двери звякнули — и Меркель обернулся. Зал впустил мальчонку лет семи и мужика с выбритым загорелым лицом — пацанёнок потащил его за руку к свободной стиралке.       Сколько дыр в Стене ни проредись, Восточный Берлин из себя не вытравишь.       Из взгляда — тоже. Мужик глянул на них, словно на местную шпану, бьющую окна, — и ушёл вслед за сыном.       Может, хоть он спустя лет двадцать не приветит их таким взглядом.       Фу, клещи. Почто вцепились в светлое социалистическое будущее?       Хмыкнув, Меркель повернул голову к Билли — не убирая с его ноги ладони.       — У него рубаха точь-в-точь как у моего папаши, — сказал, зевнув. Тряхнул головой, словно заспавшееся на охоте животное, — добыча-то в лапах, — и продолжил: — Как сейчас помню, кроха. Мне лет семь, наверное, а у него эта рубашка. И мы идём покупать велик. Я хотел от «Диамант».       — «Диамант»?       — О-о-о, у них тогда шикарный был, зелёный. Как сейчас помню.       — Купили?       — Не-а, — мотнул он головой. — Он всё бухтел, мол, всё равно я не умею кататься. Ну да. А он шпёхаться с мамашей не умел. Тогда на что ему гондоны?       Билли прищурился вновь, задумавшись, — перехватил его ладонь обеими руками.       — Даже не хоч-чу знать, с чего ты это решил, — заметил он.       — Они просто однажды перестали. По-моему, это уже повод.       Билли покривил губы — словно воспоминание вновь его охладило — похлеще кондиционера.       Меркель своим не поддавался — хоть и обступали порой, что вражеские агенты.       Начни с нейтрализации самого крепкого. Так будет легче.       — Вы не… вид-делись? — спросил Билли, подняв на него осторожный взор. — Ну, с тех пор как ты слинял из д-дома и…       — Даже раньше. Он помер, когда мне было четырнадцать.       Смешно вспомнить.       Мальчонка с папашей шмыгнули мимо них — договорившись раскошелиться на мороженое.       Зачем, если ты не умеешь его есть.       Зачем тебе велик, если ты не умеешь ездить.       Зачем тебе сердце — если ты не умеешь любить.       Билли спорить возьмётся — когти распахивая, словно бойкий птенец. Эй, эй, не трожь моё гнездо.       Не вороши. Нам хорошо здесь.       Мы хотя бы умеем летать.       Он пожевал нижнюю губу, словно угадать пытаясь — сочувствовать или промолчать.       Выбирай сам.       — Что п-произошло? — спросил Билли вполголоса.       Угадал — смышлёный.       Дверь прачечной вновь звякнула, выпроводив мальчонку и его папашу. Цветной ком белья накручивался за стеклом по соседству с их стиралками.       — Не поверишь, ягодка, — усмехнулся Меркель, привлёкши его к себе за плечи. А он — левым почуял ведь влагу в колючей подмышечной впадине — и не дёрнулся. — Попробуешь угадать?       Билли помотал головой:       — Я с т-тобой в «угадайку» не играю, Меркель. — Вздыбив указательный палец, потыкал ему в щёку — будто поклевал. — Всегда п-проигрываю. А у тя каждый раз новые и новые усло…       — Его завалили в Штази.       Билли примолк — нахмурился, будто понять пытался — верно ли услышал.       Словно некоторые слова — тс-с — между ними под негласным запретом.       «Вавилон». Клуб «Джунгли». ЦРУ.       Что-то ещё дополнит список?       Пороешься в воспоминаниях каждого — замучаешься записывать.       — В Шта… — начал Билли и, вняв Меркелеву кивку, угукнул самому себе. — То есть… он был какой-то в-важный тип?       — Он на них работал.       Билли вглядывался в его лицо — не вздрогнул, даже когда пискнула напоследок чья-то машинка.       Под Меркелевой рукой нагревался — а не отстранился. Фу-у, ты липкий.       Да ладно тебе. Ты тоже.       Языком коснёшься — растает, что «Вузил».       — Вот тут ты мне б-брешешь, — заулыбался Билли, вскинув подбородок — принц словно, готовый покарать подданного за ложь.       Пади к нему в ноги — раскайся. За то, что ты весь сшит из вранья.       — Честное пионерское, — округлил глаза Меркель. — Ты не жил на «Зоне», Билли. Я за тебя рад. Но ты не знаешь, что им просто избавиться от кого угодно.       Даже от того, кто лижет ботинки приёмышу Вильгельма Канариса.       Улыбка на его лице поугасла — растворились ямочки.       — Почему так… Что он нат-творил? — спросил он, чуть склонив голову вбок.       Щёку подставил желтизне из окна — словно весь сочился солнцем.       Руки подставляй — обрызгает. Оставит следы ярче загара.       — Не знаю, — ответил Меркель с коротким вздохом. — Матери не сообщили. А потом, знаешь… как-то и узнавать охота прошла. Он помог всё это, — кивнул он в окно, — построить. Винтики вроде бы не принято ругать за гнилую систему, но они помогают ей не развалиться. Понимаешь, о чём я?       Билли помолчал — словно в мысли его взглядом забирался.       Что у тебя там? Что ты от меня п-прячешь, а?       Тебе не понравится.       Щёлкнула чья-то стиралка — кликнула временного хозяина.       — Ты тоже винтик, — заметил Билли, уткнувшись ладонями в поверхность машинки.       — Какой ты у меня смышлёный, — усмехнулся Меркель, щипнув его — оп! — за талию сквозь майку. Дрогнув, Билли качнулся вбок — теснее к его торсу, ткнувшись плечом в подмышку. — Винтик, конечно. Но моя система не гнилая.       — А! — воскликнул Билли, вскинув подбородок. — См-мотря для кого.       Полгода назад он ещё так не рассуждал.       Откуда у тебя эти мысли?       Словно подцепил от Меркеля — контактным путём, как дерматит или что покрепче.       Думай об этом почаще — начнёт зудеть.       — Кажется, я на тебя плохо влияю, — заметил Меркель, прищёлкнув языком.       Билли хохотнул — просёкший наконец, что в мире всё не так однозначно.       А в их мирке, изолированном от внешнего, — тихо. И ничего не студит ни одна холодная война.       — Я и ра-аньше обо всём этом догадывался, — пожал плечами Билли, глядя перед собой. — Ну знаешь… Отец дома всякое болтал. М-матери в основном. А мне-то интересно!       — Уши, значит, грел, — поддел мочку его уха кончиком носа Меркель.       — Чуток, — сложил он щипком пальцы с важным видом. — Если б ты знал, ка-а-ак он не-ненавидел осси… Небось газеты нынче лист-тает и кривит харю.       — А я-то ждал приглашения на ужин в честь официального знакомства, — почесал Меркель висок.       — Не надейся.       И хоть слова колючие — куснул щёку, словно собрата по стае.       Мы с тобой одни в душном логове — мирке, изолированном от внешнего.       Снаружи отгремела холодная война, народив фронтов. Билли дождался его, будто комиссованного солдата.       Залижу все твои раны.       — А знаешь, пока кряхтит эта старушня, — ткнул большим пальцем в сторону стиралок Меркель, — можем навернуть по мороженому. Годится, кроха?       — М-м… Мне шоколадное.       Соскочив со стиралки, он подхватил Меркеля за тёплую руку — потянул на выход, к порталу в душный день, оттаявший от наледи холодной войны.       Никогда не возвращайся на её фронты.       Взгляд вскидывал, обещая — но я всё рав-вно тя дождусь.