небо над Берлином

      В последние дни июля Билли толкался в стрит-баре — пока в конце концов не оказался по эту сторону стойки.       А справишься ли, малявка?       Ухмыльнулся, корча рожицу, — ещё го-гордиться бушь.       Билли для этого не надобно вытряхивать остатки денег на пойло из чужих карманов. Главное, пусть будет сам.       Им гордишься — потому что он всем назло. Родакам-обществу-властям — иногда даже Меркелю.       Думал, достался тебе только на счастье?       Одетый в джинсовый комбинезон, обросший булавками, он громыхал бутылками под стойкой. Хмурился на местных бычар — страна вроде как рухнула, а тутошние звери никуда не делись.       Их, как Меркеля       да же? признай, ну       не приручишь. Руку откусят по локоть.       Так что он за Билли приглядывал — не сомкнётся ли на его плоти чужая пасть.       К полуночи народ прибывал — не готовый уж сбегать от местных хорстов шимански. Нынче у полиции проблем хватает — посерьёзнее вяленой панк-роком молодёжи.       Да и старичья.       Глянь на себя в зеркало. Глянь следом на Билли.       О вас сняли бы драматический фильм с плохим концом — в котором бойкий мальчуган уж давно не цедит слёз из промаринованных глаз.       Все, что имелись, выцедил.       — Давненько-давненько тя видно не было, Меркель, — прохрипел кто-то в толпе.       Протиснувшись — Меркель приметил лысую головёнку, — Хэнк протянул ему ладонь через стойку.       — Запрыгивай, — подмигнул он, пожав Хэнку руку. — Заменишь нас с крохой. Как по старой памяти, а?       Хэнк, прищурившись, вгляделся в Билли, подавшего кому-то бутылку. Ругнувшись, он прикарманил пфенниги-марки — липкой от       спермы       пролитого пива ладонью.       Всё впереди.       Целая ночь. Хоть и пугливая летом — времени хватит.       Наесться-насытиться       ай-й не жадничай       друг другом.       Зря, верно, Билли его приручил. Зря позволил лакомиться его плотью.       — Так ты его нашё-ол, — протянул Хэнк, покивав, и опёрся локтями на стойку. — Честно сказать, я-то был уверен, ты где-то сдох, Гордан. По Алексу прошёл слушок, что многих штатников позакрывали после… Свалили, короче говоря, на то, что придавило обломками Стены.       — Ну а я, видишь, целый. И даже ничего не отвалилось, — усмехнулся Меркель, опёршись ладонями на стойку. Повеяло дымом от группки малолеток не старше Билли неподалёку — их тоже ещё не украла школа.       — Рад за тебя, Гордан. Искренне это говорю. Я, знаешь, — почесал бровь Хэнк, оглядевшись, — был уверен, что больше тебя не встречу. А ты, гляди-ка, светишься.       — Крепкий сон.       Об остальном умолчал.       У них с Билли свой рецепт — ингредиенты которого никому не раскроешь. Иначе рассеется волшебство.       Гавкнула чья-то собака — вослед грохоту битого стекла.       Меркель вскинул голову — Билли отшатнулся в стене, едва не потонув в граффити.       Свет тусклых лампочек путал — разрисовывал и его бледное лицо.       Переглянувшись с Хэнком, Меркель — лопались под гриндерсами стёкла — направился к Билли. Коснулся плеча — дрогнуло, что у озябшего.       Булавка не держала рваную лямку комбинезона.       — Херовый у тя стажёришко, Меркель, — выплюнул мужик лет сорока, отлипнув от стойки. — Наебать меня хотел, да? Да, сука?       — Эй, заткнись, — шагнул к нему Меркель. — Не то эти грёбаные стёкла тебе в хлебальник затолкаю.       Рука дёрнулась — подтащил его к себе за лямку дырявой майки.       Вдохнул — в ноздри будто впилась стеклянная крошка. Виски зажгло — втиралась стеклянная пыль.       Хорошо бы нашлась у кого смелость тебя усыпить.       Как многих штатных единиц. Глядь — растворяются их лица.       Билли сохранит в памяти Меркелево — хоть и жить ему суждено до глубокой старости.       Своей линии жизни он не прячет.       Вот, коснись же.       Билли нашёл свободную Меркелеву ладонь — вложил свою, остывшую, мокрую. Словно едва не утонул.       Гляди — они меня чуть не утопили.       — Слуш, Меркель, мужик…       — Катитесь на хрен отсюда. Все, — отшвырнул он мужика в пёструю толпу. — Пиво кончилось. Бар закрыт. У нас тут по-прежнему диктатура, а не сраная демократия.       Народ загалдел — что-то намерился ему втолковать, будто на дебатах. Бойкая девчонка с розовым маллетом показала средний палец.       Пахло хлебным запахом пива и сырым бетоном. Кто-то принёс сюда аромат ночного дождя.       — Билли, — повернулся Меркель к нему — всё ещё сжимая ладонь. — Идём домой. Лады?       Он кивнул, не поднимая головы.       — Вот, накинь. — Стянув с себя кожанку, нахлобучил на Биллины плечи.       Почудилось, дрогнули — словно взвалил на них латы.       Огляделся — площадка перед баром почти опустела. Словно дождём смыло — вместе с листовками, прилипшими к асфальту.       Меркель прижал его к себе — прикорнувшего под рукой, что напуганный ночным кошмаром малыш.       Они тебя не тронут.       Билли вскинул голову — а т-тебя?       Как многие штатные единицы.

* * *

      Он не промолвил ни словечка.       Только помычал согласием на пару вопросов, словно глотнувший ответы вражеский агент.       Ты в порядке? Ты расстроен?       Билли тоньше фарфоровой посудинки.       Руки у Меркеля грубы — а как-то выучился с ним обращаться.       В темноте их спальни Билли почти растворился — руку только протяни, вот тогда и нащупаешь.       Не откажется?       К прикосновению прильнул — из объятий выскользнул, что рыбёшка.       На какого ж живца тебя ловить?       Опустившись на разложенный диван, Меркель взялся снимать гриндерсы — мышцы икр отозвались лёгким покалыванием. Перекинулось на плечи — тоже не поймать, словно заразу, впрыснутую в вены.       Хорошо, что от этого есть противоядие.       Меркель вскинул голову на щелчок — в ванной зажёгся свет. Плеснул наружу — на мокрые следы Биллиных кед.       Пойдёшь следом — он вновь отмолчится.       Сколько ответов он проглотил? Больно ли они режутся внутри?       С колкостями ведь. Впрыснутым в слова ядом.       Отставив гриндерсы, Меркель выпрямился — покалывание в плечах навострилось.       Прогнать вздумал? Нет уж. Задержусь.       — Не думай об этом, Билли, — проговорил Меркель — чтоб он слышал за глотками сливного отверстия в раковине. — Увижу эту скотину ещё раз — предупреждать уже ни о чём не буду. Но и ты туда больше не пойдёшь.       Струя воды притихла. Сперва из ванной выплыла его блекловатая тень — будто крохотного привидения. Мальчика, почившего на дне Берлина от родительской нелюбви.       — Точно д-диктатура, — хмыкнул он, скрестив руки на груди. — Всеми распорядился?       — Ты знаешь, что у тебя очень мелодичный голос? Просто симфония.       Билли улыбнулся — об уголки губ уколоться можно.       Ладно тебе. Не пытай.       Других не переплюнешь.       — У тя с-слуха нет, Меркель. — И он вновь скрылся в ванной.       Дверь не замкнул — тень приплясывала на высыхающем полу.       Вслушаешься — кажется, сквот им что-то бормочет. Будто престарелая родственница, порицающая ссоры — разве на это жизнь надобно растрачивать, а?       Особенно когда её легко отнять.       Вышел Билли уже в одной футболке и трусах. На щеке — по алому растёртому пятну.       Увидел, пока он не отсёк свет щелчком выключателя.       — Иди ко мне, — позвал Меркель, протянув к нему руку.       — А если я д-дуюсь?       — Прослежу, чтоб ты не лопнул.       Темнота ответила ему смешком.       Диван позади дрогнул — Билли забрался за спину, навалившись на плечи с объятием. Стылые ладони крест-накрест упрятал под — у-ух! — Меркелевой майкой.       Покалывание с плеч не согнал. Подселил только мурашки.       — Од-днажды я научусь долго на тебя злиться, — промолвил он рядом с ухом. Голову повернёшь — почуешь запах жвачки и стылой воды, впитанный кожей.       — Невозможно. Я слишком обаятельный.       — И скромный, — хмыкнул Билли, отлепившись от него.       Меркель голову не повернул — вдруг он хочет припрятать остатки слёз.       Никогда на них не смотри. Не то заимеешь криптонит — и влёгкую можно тебя прикончить.       Даже Биллиными руками.       — Забей на мудаков, Билли, — проговорил Меркель, не глядя на него. — Даже на меня. Ничего твоей слезинки не стоит.       Даже я.       Особенно — я.       Билли приник вновь — отогретыми ладонями повёл к плечам под лямками майки. Поприжал немного — словно чтобы оставить свои отпечатки.       Как наскальный рисунок на стенах древней пещеры — дошедшей до наших дней.       Стены падут, атомные ядра расщепятся — а она будет себе стоять.       — За-затекли, да? — прошептал он, сминая плечи.       — Малость самую.       Билли спросит — сколько ты на себя взваливаешь?       Сколько, Меркель?       Да не боись, малявка, — ты восседаешь на самом крепком местечке. Под тобой ни за что не потрескаются.       Приподнявшись на коленках позади, Билли попробовал налечь на его плечи — смял туже. Разгонял покалывание — словно прочь гнал электрические импульсы.       Обезвреживая — будто перерезал по проводку.       Где-то под окном вспыхнул румяный фонарь — подглядеть бы ему, а макушка не дотянется.       — Лучше? — вновь шепнул Билли — словно не в сквоте его руками отогревал — где-нибудь в восточной лечебнице.       Где лекарств не пьют, шприцев не колют — боль впитывают пальцами.       Меркель кивнул — язык не шевельнулся.       Мышцы шеи — Биллиными пальцами размятые — кое-как.       — Я в-видел, как на тебя смотрят там… в баре, — вдохнул он где-то позади затылка.       Притих — может, дождался, когда Меркель голову повернёт.       Смотрят, чтоб       думал ты сдох       определиться с целью?       Никогда не угадаешь, имеют ли на тебя планы. Со стороны или свои.       Закроют одни, закроют другие — никому и не узнать.       Интересно, сколько придётся простоять в очереди       тебе не привыкать, дитя социализма       в Чистилище, если могилы у тебя нет.       — О чём ты, Билли? — наконец спросил Меркель, не отвернув от него головы. — Кто смотрит?       — Кое-кто. — Его ладони замерли на миг — будто напитывались жаром от Меркелевых плеч. — Заб-будь. Я просто…       Ты ревнуешь? Боишься?       Что уйду. Куда-нибудь, к кому-нибудь или на тот свет.       Везде Меркелю, кажется, закрыты двери. Изредка ломился, конечно, в последнюю — да и там, скоты, не отпирали.       Билли всегда ждёт его у порога.       Сомкни глаза и представь — однажды закрыто и там.       — Ты вст-тречался с кем-нибудь? До меня, — добавил Билли — может, твёрже, чем хотел.       Чтоб вопрос не вместился обратно в рот.       Допросы он проводить не умеет — сам сдастся эмоциям быстрее своей жертвы.       Что, и даже до игл под ногтями не дойдём?       Меркель вздохнул — он вернул руки на его плечи, большими пальцами добравшись до задней стороны шеи. Примял поверх позвонков — выдавливая нытьё из-под кожи, будто гнойники.       И не страшно тебе, кроха?       Знаешь, сколько таких — ещё? Чем инфицированы?       Знаешь, сколько от меня шарахалось?       Словно от чумного странника столетия назад.       — Да. Встречался, — ответил Меркель, чуть склонив голову — когда пальцы проехались по шейным позвонкам ввысь — к затылку. — Много с кем.       — Не хвастайся, — цыкнул языком Билли.       — И не думал, — пожал плечами Меркель. — Я просто не мог найти себе места. Мотался туда-сюда.       Билли помолчал — вдохнул в тишине спальни поглубже.       — Значит… по-постоянного у тебя типа не было? — чуть тише спросил он.       — Кому охота со мной встречаться подолгу, Билли. Вот только по чесноку.       Может быть, Ульриху. Забыл?       Как быстро в памяти растворяются лица.       Чужие касания — ещё быстрее. Будто промытые хлоргексидином раны.       А ты глотни. Может, нутро надобно тоже выскоблить.       — Был один паренёк, — потёр переносицу Меркель. Почувствовал — Билли навострился — касания-то замерли. — Ульрих. Восемьдесят шестой был — я запомнил, потому что переизбрали Хонеккера. Мы с ним сходились-расходились, трахались-гавкались.       — Как со мной.       Словно выстрел грохнул.       — Ну вот ещё, — хмыкнул Меркель. — Сравнил. Нет. Он уходил наутро, просил звякнуть, когда закончу со всем этим дерьмом.       — Он з-знал, что ты?..       — Может, догадывался, — промолвил он, уставившись на ладони. Не верилось — когда-то кого-то кроме Билли держали. — Или, может, думал, что я припахиваю на Штази стрекозкой… Короче, у него была хорошая чуйка — и на этом всё.       — А секс как же? — фыркнул Билли, вновь отстранив руки.       Чтобы касания не напомнили ему Ульриха — так, что ли?       Да ни с чьими не сравнится. Ты подумай, кроха, — в ладошках своих принёс свободу в Восточный Берлин.       — Как с другими.       — Не п-помнишь?       — Не помню.       — Удобно.       Спине стало прохладно — он отодвинулся, шерохнув коленками по покрывалу.       Билли не соврёшь — пусть орудиями пыток он и не владеет.       Повернулся к нему корпусом — Билли уставился в окно. Допрыгивающий досюда свет касался его щеки — будто утешающей ладонью.       — Мне не хотелось, чтобы он уходил. Наутро, — добавил Меркель. Билли перевёл на него взор — не поймёшь, смягчился ли, расколотый на свету. — Хотелось, чтоб он встречал меня, когда вернусь из… Меня тогда частенько мотало. Чаще, чем сейчас. Вроде как надо было высовывать нос перед начальством — чтоб дослужиться до чего-то посерьёзнее.       Билли взгляда не спрятал — и больше им, казалось, не кромсал.       — Он не встречал, — продолжил Меркель. — Говорил, что его это не устраивает, и иногда приползал… Мы как нужду справляли. Когда ты в процессе словно не участвуешь.       Смехота, если Ульрих сподобится на автобиографию.       Расскажет, какой из тебя хреновый любовник.       А Билли заорёт — непра-а-авда! — на весь чёртов Берлин.       — Со мной по-друг-гому? — прошептал он из полутьмы.       — Как в кино.       Билли усмехнулся, сдвинувшись с места вновь. Подполз, что таинственное существо, — окутает касаниями-обещаниями-колдовством.       Поразит в самое сердце.       Вот кто послан тебя убить.       Только медленно — смерть для тебя подобрали самую мучительную. Самую сладкую.       Повиснув на Меркелевом плече, он наклонился, чмокнув в губы, — носом потереться призвал, словно они два зверя.       В своей маленькой стае. В своём большом логовище.       — Я ре-ревную, канеш, Меркель, — начал он, не отстранившись. — Но мне нрав-вится. Нравится играть с тобой главные роли.       Вместо щелчка хлопушки — поцелуи, замыкающие каждую их сцену.       Пусть мы никогда, никогда не увидим титров.