Господин посол

Гарри было скучно, и эта скука просто выводила из себя. Отчаянная, сухая, как лекции МакГонагалл, и ядовитая, как Снейп. Печальная — как ни погляди. Казалось, она просто разъедала только что бывшее хорошим настроение. За спиной слышались крики, над хижиной Хагрида уже третий раз за месяц поднимался столб дыма, но ничего не радовало. Приелось — такая беда. Гарри вздохнул, потыкал веточкой в Черное Озеро. Отражение его-тринадцатилетнего пошло рябью, и он показал сам себе язык, ткнул еще раз — ровно в центр лба. Водная мраморно-черная гладь снова колыхнулась, отражая небо, кроны деревьев, будто показывая иную реальность на мгновение, да так и замерла, снова превратившись в хрупкое зеркало, готовое исказиться от любого дуновения ветерка. Носить гламур тринадцатилетнего в пятнадцать лет, когда выглядишь в реальности максимум на восемь — а по словам некоторых завистников-низкоросликов и вовсе на шесть. Тяжела его доля, тяжела… Мимо промчались маги в лимонных мантиях, торопливо некоторые из них подобрали края одежды, чтобы та не успела запачкаться о грязные брызги, летящие из-под их ботинок — Гарри проводил колдунов тоскливым взглядом и вновь вздохнул. Опять Амбридж, а ведь в этот раз ничего особого так и не придумал — теряет хватку, теряет. Его скоро перестанут «ужасом Хогвартса» звать такими темпами, какой ужас. Среди унылого шотландского пейзажа белоснежную бабочку, с тонкими прожилками цвета того самого идеального кленового листа осенью, он заметил не сразу. Казалось, она неспешно парила, поддерживаемая лишь ветром да настроением. Неведомо как занесенная в промозглую Шотландию, она, однако, несмотря на то, что была нежданным гостем, казалось, нежеланным не была. Но, как только он заметил ее, тут же отбросил в сторону ветку, выпрямился. Бабочка все же летела именно к нему, да, да. Гарри протянул руку, невесомо провел над тонкими крылышками, когда та мягко села ему на палец. И вслушался в неслышный шепот ее тельца. С каждым новым словом улыбка на губах становилась все шире, Гарри буквально чувствовал, как заблестели глаза. Отправив с бабочкой свое никому не нужное согласие, он подпрыгнул, хлопнул в ладоши. — Да! — захихикал, не выдержав. Это будет отлично. Просто, просто вол-шеб-но. Когда бабочка слетела с пальца, крылья ее чуть колыхнулись, будто в дружественном кивке, и она снова отправилась в путь, сверкнув на прощание переливами осени.

⊹──⊱❁⊰──⊹

Империя квинси — какая она? Ичиго старался не думать об этом, не перебирать мысленно варианты и не выдумывать кошмаров, но получалось так себе. Даже Карин походя, собираясь на очередную тренировку, заметила как-то: — У тебя хмурость зашкаливает, скоро мопсом от складок на лбу станешь, — насмешливо прозвучал ее голос. Ичиго замер тогда на полдвижении, вгляделся в Карин, маскирующую заботу под грубость, уловил тревожный взгляд Юзу, которая внимательно смотрела на него взором мягких карих глаз их матери. Постарался улыбнуться, приподнимая непослушные уголки губ: — Все хорошо. Все — хорошо, — вот только убедить он пытался сам себя. Со дня договора с квинси прошло уже две недели — совсем ничего времени на фоне всей истории. Для Ичиго, чей каждый день начинался и заканчивался рассказами о Тысячелетней Войне с перерывами на школу, которую он чаще прогуливал, бездумно бродя по парку, — целая бездна времени. Говорили много что: квинси — безжалостны, квинси — враги, квинси — белое, а шинигами — черное, то, что при смешении не дает ничего цельного, хорошего и даже разумного. Честно, Ичиго предпочел судить бы сам, но рассказами о жестокой и древней войне так пугали, что подозрение и неверие волей-неволей, но зарождались в нем. Хотя шинигами и сами были не лучше, почти уничтожив проигравших. Завтра. Завтра Ичиго уже должен будет шагнуть в разлом между мирами, даже дважды пройти по краю миров: из Мира Живых до Сейретея, от Сейретея до Ванденрейха. «Посол доброй воли», — звучит насмешкой над насмешками. Потому что оттуда, из места, куда его отправляют, из белого града с белоснежными куполами дворцов и громадами колоколен, башен и храмов, он может и не вернуться живым. — Отец, — вечером, но пока девочки еще не вернулись со школы, говорит Ичиго, — на когда у вас билеты? Спрашивать почти больно, и Ичиго хмурится, ему не перед кем притворяться. Он просто знает, что так будет лучше. Будто от этого легче. — Завтра на три. Со школой я уже решил все. — Отец курит, крутит-вертит в пальцах сигарету — уже третью за вечер. Он всегда курил только на могиле их матери, медленно выкуривал одну сигарету и так печально, как-то даже горько улыбался да вспоминал, что она ведь когда-то считала это крутым. А потом он бросил. Из-за девочек. — Хорошо. — Ичиго медленно кивает. — Обнимешь их за меня? — Обязательно. Ичиго давно уже считает отца больше старшим товарищем, чем реальным отцом, — смерть мамы многое изменила. Он и зовет его «отец» только из уважения к возрасту, к крови, что их связывает. Улыбается, кивает, прислушивается, но давно уже не слушает. Ичиго всю ночь перед зеркалом тренирует улыбку, самую обычную улыбку. И с этой улыбкой он прощается рано утром с девочками, которые еще не знают, что уже следующее утро встретят в другой части света. Эту улыбку он запирает в сердце — на светлую память. Сейретей больше похож на растревоженный улей, на муравейник, на который наступил невнимательный мальчишка, еще и лимонада пролил — все бегают, что-то кричат, кто-то тащит тяжелые папки с документами, а кто-то ящики с асаучи; один взъерошенный паренек, обливаясь потом, но гордо и высоко держа голову, нес свиток, отмеченный печатью Совета Сорока Шести. Ичиго только равнодушно пожимает плечами на всю эту суету, показывается на глаза малышу Тоширо — который слишком забавно реагирует, чтобы прекратить называть его малышом — давая знать, что пришел. А затем теряется среди бараков одиннадцатого отряда — удивительно самое тихое место во всем Готэйе сейчас. Его находит лично Сой Фонг — какая честь. На миг он чувствует себя будто под конвоем, но отмахивается. Какая разница, если он все равно не собирается куда-либо деваться, бежать. Только косится на мгновение на солнце — в Мире Живых уже наступило три часа дня? Они уже улетели? Ичиго зачем-то переодевают-наряжают, тяжеловесные одежды будто так и норовят склонить к земле. На пояс цепляют какой-то свиток, веер — а его-то зачем? Ичиго радуется уже и тому, что не заставляют надевать гэта. Его «свита» — какой-то служка Совета и офицер второго десятка шестого отряда, они тоже разодеты в свою лучшую форму и тоже высоко держат задранные подбородки, но белы что мел. Ичиго совсем не понимает, что они должны будут делать в Империи, что будет делать он сам — кроме статусной игрушки-намерения. Ямамото говорит прощальное слово, что-то, наверное, напутственное, Ичиго все прослушивает. Ему обещали, что Мир Мертвых не коснется его сестер, если он примет правильное решение. И это стоит всего. Намерение же. Ичиго ступает вперед, спокойно и размеренно, выпрямив гордо спину и голову. Он загнал себя в транс, за спиной настороженно молчат Старик с Пустым, готовые ко всему. Второй шаг, третий. Белая вспышка.

***

Их ждали, встречали. Ряды белоснежной формы — Ичиго не видел лиц, все сливались в одно пятно и только белоснежный коридор, и только идти прямо, гордо подняв голову. Он не хотел смотреть — не сейчас, еще ведь будет время, — но не мог не замечать яркие вкрапления среди белоснежных башен, так и бросающиеся в глаза с высоких ажурных переходов с уровня на уровень, по которым они шли словно бы уже вторую вечность. Казалось, будто солнце спускалось, снисходило тут и там среди ослепительно белоснежного великолепия и будто божья ладонь касалась мест, где цвели яркие живые благоухающие цветы. У их сопровождающего золотые волосы, плащом спадающие на спину, и холод скованного льдом озера в голосе. Но на белоснежной своей форме он носит браслет-фенечку из ленточек, и это кажется таким странным. Диким. Ичиго хватается за веер, пальцами гладит даже в собранном состоянии мягкую ткань. Ищет в ней равновесие, вслушивается в ритм, с которым раз за разом неслышно бьет его по ногам ветер. Холодный, пробирающий до костей, он, кажется, иногда сменяется теплым бризом, будто насмехаясь над тем, как Ичиго вздрагивает от особо сильных порывов. В какой-то момент, стоя у очередных дверей, Ичиго внезапно понимает — Император именно за ней. Нос щекочет грозовая свежесть чужой души, пьяный привкус силы. Он в последний раз до побледневших костяшек вцепляется в веер, чтобы в мгновение тот отпустить, спрятать ладони в складках, в рукавах — спрятать. Дверь открывается бесшумно, и их сопровождающий, чье имя Ичиго даже и не услышал, делает шаг в сторону, насмешливо-недоверчиво пропуская их вперед. Шаг. Ичиго — глава «делегации», сколько бы смешно это ни звучало. Ичиго идет первым, не спеша, перекатываясь с пятки на носок, невообразимо мягко, плавно. Он изо всех сил старается зачем-то, чтобы казалось будто он плывет, а не идет — зачем? Это не в его характере, это не он — но он продолжает. А дойдя до расстояния в десять шагов до фигуры, закутанной в черное, с традиционным поклоном равного протягивает свиток. Игра, ошибка в которой — жизнь. Ичиго не знает, что в том свитке, возможно и вовсе его приговор. Он выпрямляется и просто ждет — девочки в безопасности, он знает-знает-знает это, все остальное не имеет значение. — Добро пожаловать в Империю, — негромко говорит в конце концов Яхве, на миг насмешливо сверкнув винным взглядом, — Ичиго… — первое имя — европейский манер, отмечает Ичиго, а затем и нарочную паузу перед собственной фамилией, которую и вовсе не понимает, — Куросаки. Юграм покажет ваши покои, — чуть поводит он рукой. Аудиенция явно закончена — к лучшему.

***

Ичиго вновь стоит перед Яхве, и вновь он в многослойном кимоно — другой одежды ему и не положили, как оказалось. Но сейчас за его спиной нет «сопровождающих», и от этого странно легче. Или не странно, но он не хочет задумываться на эту тему, нет. Он удивленно моргает, хватается-держится за веер, прикрывает им лицо, презрев все правила. Ичиго не совсем уверен, может, он ослышался? Но рядом с Яхве все так же стоит мальчик не старше лет семи-восьми, лохматый, в глупых очках и с обжигающе-зелеными глазами. — Присмотри за ним, Ичиго… Куросаки. У этого дитя сложная судьба, тяжелая. Я верю — вы найдете общий язык. Ичиго хочет отказаться. Он открывает и закрывает, не издав ни звука, рот — благодарит всех богов за веер в руках. Ичиго не имеет права отказаться, точно не сейчас, когда он меньше суток в Империи и права у него… У него здесь есть права? Но зачем же ему доверять присмотр за ребенком? Да еще за таким, у которого «сложная судьба» и который стоит рядом с Императором. Ребенок — необычен хотя бы потому, что душа его явно старше восьми лет, на которые он выглядит, а глаза слишком зеленые, слишком яркие, слишком похожие на листву и слишком живые для мира мертвых. — Это честь для меня, — шелестит Ичиго, переламывая себя, переводит взгляд на мальчика. — Как тебя зовут? — Гарри Поттер. — Мальчик светло улыбается, щурится ему. — Приятно познакомиться!

⊹──⊱❁⊰──⊹

Солнце нещадно палит, а ты стоишь один в поле на окраине одного из самых бедных районов Рукона, исследуя непонятно что и непонятно как, потому что кто-то, видите ли, заприметил жарким летним днем, вроде как мираж. Невольно задаешься вопросом: какой мираж? Кто заприметил? Пустой пронесся да посыльный пробежал — вот тебе и мираж! Но посылать это специально проверять шинигами, у которого и так работы навалом, а потом еще заставлять писать отчет, скучный, затянутый и абсолютно бессмысленный? Зачем? Рядовой двенадцатого отряда раздраженно нахмурился, поправил соломенную шляпу с широкими полями и посмотрел на горизонт, то и дело покачивающийся где-то там вдали из-за жара плавящегося воздуха. Вокруг не было ни души. Колосья злаков шелестели свои истории в такт дуновению ветра да покачивались полевые травы, где-то рядом, кажется, у единственного дерева звонко и громко чирикали несколько ярко-желтых птичек, нежась в тени кроны, жужжали пчелы, усердно собирая невесомую сладкую пыльцу для своего улья. — Черт! — зло сплюнул он на землю и снова оглядел пустое поле — ни-ко-го. В такой день бы нежиться здесь под лучами солнца, может, провести пикник, как популярно сейчас в Мире Живых, со своей суженой да отпраздновать принятие в отряд, но никак уж точно не стоять в одиночестве в черной форме шинигами в больше чем тридцать градусов тепла, когда над головой нет ни единого облачка! Прибор, который считывал фон реацу, мерно гудел и не выдавал аномалий, и уставший и раздраженно-расстроенный рядовой уже хотел было развернуться и направиться в шунпо поскорее к баракам, тени, кондиционеру, который всегда исправно работал только в их отряде, даря прохладу как офису, так и небольшой комнатке — закутку, где было принято обедать или иногда дремать ночью во время дежурства. Внезапно мерное гудение прервалось пронзительным писком, показывая нестабильность пространства, и, резко обернувшись, шинигами увидел небольшой изгиб разрыва ткани между мирами, непохожий ни на один, что он видел в своей жизни. — О Король, — слабо пробормотал Яхикиро Кадзуки и бросился прочь. Глупый юношеский гнев сменился страхом, и опомнился он, когда уже промелькнула пара духовных миль, а небольшая деревушка осталась позади. Будучи одним из самых молодых в своем отряде, чем он безмерно гордился, Кадзуки в свои небольшие семьдесят шесть лет наконец остановился и отдышался, приходя к ужасающему осознанию, что образцы реацу он так и не собрал. Тоскливо обернувшись назад и вздрогнув, он расстроенно пробормотал: — Наоми постоянно говорила: выбирай двенадцатый отряд, он самый безопасный, смертность от рук пустых низкая, — рядовой сглотнул, — почему же мы не проверили ее от рук капитана нашего отряда? С трудом подавив дрожь в ногах, он бросился обратно, но уже куда медленнее и как бы с нетерпением ожидая, что, может, свершится чудо и закат наступит на пару часов пораньше, но теплая и так манящая надежда сменилась осознанием, что тогда след реацу пропадет и он точно останется ночевать один холодной ночью в поле, потому что без заветного образца на порог отряда его не пустят. А может, и пустят, но не выпустят потом. История пережитого этим рядовым, его чувств и эмоций, так и осталась никем не узнанной. Потому что через день гордый собой юноша явился на порог к лаборатории одного из офицеров и передал тому образец. Офицер, смеривший его подозрительным и довольно проницательным взглядом, сдержанно поблагодарил Кадзуки, а тот постарался уже и сам позабыть, что видел тогда. Собранная в тот жаркий день реацу, принесенная одним из рядовых Отряда Исследований в тонкой колбочке из специального материала, принадлежала квинси, и заседавший уже спустя пару часов после анализа структуры рейш Совет Сорока Шести принялся спорить о возможной второй войне.