Господин посол

Гарри внимательнейшим образом составлял план на день, лениво покачиваясь на стуле в своей комнате. Надо было тщательно подготовить все, оправдать имя учителя. Да и самому было любопытно. Этот Ичиго… Он был слишком похож на Владыку, чтобы это не заметить. В совсем непохожей одежде, с ярко-рыжими волосами — слишком похож. И он же был в чем-то с Владыкой совсем-совсем различен — и это тоже интересно. Гарри хмурился, на пальцах высчитывал, сколько краски может пригодиться в ближайшее время, прикидывал, где же столько достать. Вновь в склады наведаться?.. Заодно и разведает, какой-такой навороченной защитой посмел перед ним хвастаться какой-то залетно-мимолетный Рыцарь. Мельком взгляд скользнул по вазе, полной ярко-красных маков с парочкой тонких стеблей золотистых колосков. Гарри на миг грустно улыбнулся, почти вздохнул — поймав этот вздох уже у самых губ. Королева обещала подумать о ритуале, если он сделает все как надо. Отличный стимул, ведь обрести свой цветок… Гарри оборвал мысли, это все пустое. С маленькой, а не большой. А что, если… И Гарри, азартно сверкнув глазами, начал сильнее раскачиваться на ножках стула, выдумывая поистине шикарнейшую каверзу.

⊹──⊱❁⊰──⊹

Ичиго идет с Гарри куда-то по поистине бесконечным коридорам Дворца и тщетно пытается навести порядок в голове. Порядок не наводится, мыслей с каждым шагом все больше и больше, а Пустой с Зангетсу, хмыкнув, самоустранились. Он так погружается в свои мысли, что, оглянувшись в какой-то момент, не понимает, где же он очутился. Стены увиты плющом и виноградом, где-то расписаны под ящериц — и каждая из них моргает. А еще рядом нет Гарри, и это пугает во сто крат больше неизвестной геолокации. Ичиго первым делом бросается к окну — мало ли — но докуда он видел — ни следа Гарри. Но он на всякий случай выглядывает так, что чуть не падает, а затем отходит назад, потерянно озираясь и вороша волосы на затылке. Он не смог проследить за ребенком — сколько бы лет той душе ни было — и пары часов, рекорд. Позорный. Ичиго хмурится, используя шумпо, скользит по коридорам, внимательно оглядываясь, — но его скорость в разы ниже, чем обычно. Тяжеловесное кимоно сковывает движения, шаг такой короткий выходит, что раз за разом Ичиго чудом не встречает носом пол. Пустой гнусно хохочет, а Старик прикрывает ладонью лицо. Ичиго тоже хочет ладонью прикрыть лицо, но у него есть веер и он прикрывает то им. И скользит, скользит по коридорам в поисках Гарри. С женщиной в столь непривычной для квинси — каких видел Ичиго, о которых он читал, — одежде он не сталкивается чудом, благодаря медленную из-за одежды походку. Незнакомка в юбке-листьях и вязаном свитере, яркая-яркая и будто даже ярче его волос. — Простите. — Ичиго чуть склоняется перед ней, готовый бежать дальше. — Это вы меня простите, — улыбается та легко-легко. — Но, может, поделитесь, по какому поводу такая спешка? Ичиго замирает, не уверенный как поступить. С одной стороны, ему доверили ребенка, а он не уследил. С другой, приходилось признать, что сам он вряд ли способен того найти, не при полном незнании даже территории дворца, не говоря уже про весь город. — Я ищу одного мальчика. — Он все же отвечает, аккуратно подбирая слова. — Тот убежал, а я никак не могу его найти. — Что за мальчик? — от собеседницы веет доброжелательностью, так и хочется довериться. Ичиго это настораживает только больше, но… — Его зовут Гарри, примерно лет восьми… Но женщина перебивает его, внезапно прыснув, чтобы почти сразу замахать руками, затараторить: — Простите-простите, это я не с вас! Просто Гарри в своем репертуаре. Поищите его на крыше — он любит высоту. — Спасибо. — Ичиго вновь склоняет голову, задумчиво прислоняет к губам веер. Он совсем не знает, как же «правильно» подняться здесь на крышу. Но… Всегда остается «неправильный» вариант. И Ичиго проворно выбирается в окно, так точно заблудиться не должен.

***

— И зачем ты сбежал? — Ичиго упал рядом на крышу, впервые радуясь многослойному кимоно — Гарри сидел на фигурном коньке, и всякие мелкие детали не так впивались в тело. — А почему нет? — Гарри не повернул к нему голову, все так же смотря куда-то вдаль, но и то, что он все же ответил — хоть как-то — Ичиго уже посчитал победой. — Я тебе не нравлюсь? — А есть разница? Ичиго хмыкнул, взъерошил волосы мальчишки, который сразу же после этого взглянул на него недовольно, отвел голову в сторону. Вот только Ичиго и нужен был один лишь взгляд — он улыбнулся легко, ласково, как улыбался девочкам. — А мне ты нравишься. Покажешь, где здесь можно вкусно перекусить? А главное бесплатно… — пробормотал Ичиго в сторону, но Гарри в ответ прыснул, показывая, что со слухом у него все хорошо. — Догоняй! — Гарри хлопнул Ичиго по плечу и сорвался в хиренкьяку, правда какое-то неровное, будто даже неуверенное. Ичиго легко поравнялся с ним, используя шунпо, но не пытался вырваться вперед, просто бежал следом. И мысленно прикидывал, может ли он как-то помочь мальчишке поправить поступь.

***

Мальчик резко тормозит, невольно заваливается набок, и Ичиго подхватывает его и помогает удержать равновесие. Они останавливаются перед большими, тяжелыми даже на вид белоснежными дверьми из резного дерева, вокруг них такой же белоснежный коридор с большими окнами в потолок, вазонами с самыми разными цветами, золотой лепниной, темным паркетом под ногами. Гарри разворачивается, хитро улыбаясь и смотря на удивленное лицо Ичиго. — Пришли! — довольно провозглашает он. — К моим комнатам? — спрашивает в ответ Ичиго. — Ты ведь просто мог позвать слуг! — восклицает мальчишка. — А что, не знал? — невинно замечает он на скептическое выражение лица Куросаки. — Они бы точно ответили тебе. Ичиго смотрит на ребенка долгим пронзительным взором, трет переносицу и толкает тяжелую дверь покоев. Та с тихим скрипом поддается, открывая им небольшую гостиную, пару дверей поменьше, ведущих в умывальную комнату и спальню; еще одна ведет в кабинет, из которого открывается превосходный вид на дворцовый сад — тоже весь в цвету и постоянно оберегаемый парочкой садовников: те переходят от цветника к цветнику, поправляя уже сделанную ранее работу. Но, остановившись на полушаге, Ичиго все же спрашивает: — С чего такая уверенность? — тихо звучит его голос. Мальчик изумленно оборачивается на него, смотрит изумрудными, яркими, что само лето, глазами и даже чуть приоткрывает рот, оглядывая его, всего такого разодетого в тяжелые традиционные одежды, совсем не понимающего, к чему клонит Гарри, ведь почему слуги должны его слушаться, в самом деле. — Ну а разве ты не п… — тут же резко замирает, в глаза закрадывается очень подозрительное понимание, и он как ни в чем не бывало продолжает, — посол? Важный гость? Дипломат? Смотри-ка, у тебя даже колокольчик на столе. Ичиго с подозрением смотрит на мальчика, который, заложив руки за спину, начинает торопливо расхаживать вокруг стола с позолоченным колокольчиком на нем, но почему-то так и не касаясь узорчатой металлической поверхности, а выжидающе поглядывая на самого Ичиго. Он же наконец выдыхает, решаясь не забивать этим себе голову. Зангецу и Пустой почему-то тоже подозрительно молчат среди громад высоких зданий, чьи верхушки упираются в самое небо. Его мечи только прямо и уверенно смотрят вперед — на него. — Он разве для этого? — с сомнением спрашивает Куросаки, поднимая колокольчик. — А для чего еще? — наклоняет голову в сторону Гарри. — Звони уже, — просит он, — я растущий и голодный организм. — А я откуда знаю, — насмешливо и тихо роняет Ичиго, кидая на мальчика хитрый взгляд и удостаиваясь такого же, и аккуратно встряхивает колокольчиком. По всей гостиной, заставленной мягкими креслами тепло-коричневого оттенка, с камином с небольшим обеденным столом рядом с ним, раздается тихий мелодичный звон, переливаясь, будто капель весной, и в комнату входит молодой человек, опрятно одетый в униформу слуги, и склоняет в почтении голову. — Вам что-то требуется? — вежливо спрашивает он. — Еда! — восклицает Гарри, чуть подпрыгивая. — Много еды! Ичиго смотрит чуть удивленно на мальчика, и его уста трогает мимолетная улыбка, а брови расслабляются, и он совсем не замечает, как чуть изумленно расширяются глаза слуги, а голова, чтобы скрыть это, опускается еще ниже. — Пожалуйста, — устало вздохнув, добавляет Ичиго.

***

День клонится к закату как-то слишком быстро, и лилово-оранжевый цвет, раскрасивший белые стены дворца, они встречают вновь на крыше. Любуясь. Гарри больше не убегал, но успел протащить Ичиго, казалось, по всему дворцу — вот бы он еще что-то от такой «экскурсии» запомнил. Ичиго лениво обмахивается веером, ловя взглядом совсем даже не белые дома вдалеке — в который раз уже. Он отмечает, что за весь день ни разу не видел своих «помощников» из делегации, но все это безразлично — чистый фарс же. Он и своих обязанностей «посла» в глаза не видел, зато вроде как смирился с должностью «няньки». Хичиго, что-то булькает во внутреннем мире, придавленный Зангетсу, вроде как ржет; Ичиго закатывает мысленно глаза, машет на них рукой, совсем не горя желанием разбираться, что у этих двоих опять приключилось. Ему достаточно знать, что если надо будет — они оба будут на его стороне не задумываясь. Более, чем достаточно. Гарри рядом чуть ежится, будто от холода, и Ичиго пододвигается ближе, обхватывает его рукой, укутывая в широкие рукава кимоно. Оранжевый цвет все больше лиловый, вплетаются синие нотки. Красиво.

⊹──⊱❁⊰──⊹

Дети — это цветы жизни. Сам он цветком жизни не был ни разу, может разве что зыбучими песками или особенно сильным ядом, потому что каждый, кто когда-либо прикасался к нему, умирал. Рассыпалась душа на части — сыпалась-сыпалась с шелестом; медленной струйкой песка времени к нему текли знания, сила, мечты и надежды. Жаль, что только от человека не оставалось тогда ничего. Говорят, что даже яд в разумных дозах — лекарство. Тогда его разумной дозы просто не существовало. Бесконечное одиночество, череда сменяющихся и мелькающих век за веком лиц сводила с ума, и постепенно он начал медленно понимать — осознавать — что просто не создан для того, чтобы жить в том же мире, что и другие, в том же времени и пространстве, разве что, может, с отцом… покинувшим его, отрекшимся и смотрящим откуда-то свысока с насмешкой и странной жаждой не то мести, не то зрелища. Вся его жизнь — пародия и кажется какой-то насмешкой. Не смешной. Особенно, когда попытка взглянуть в глаза папаше проваливается, а он остается не жить, а существовать целое тысячелетие. Смотря на разбросанные осколки и память тысяч душ, он думает: «Справедливо». А потом, спустя это самое тысячелетие, у него и самого появляется сын. Рожденный так же из реацу, сильный и здоровый, уверенный и даже счастливый; он узнает о нем только после смерти его кровной матери, но к тому моменту, когда он встречает его лично, мальчик уже другой. Свет и тепло, кажется, замерзают, кристаллизуются, и ребенок буквально сияет силой, сияет волей и… просто сияет, как путеводная звезда. Если он тьма миров, тьма поглощения и тьма разрушения, то его сын — свет созидания, надежды и покоя, солнце, равномерно и тепло озаряющее Зильберн. От которого трава зеленеет еще сильнее, цветы распускаются быстрее и ярче благоухают, а лед сверкает на горных вершинах мира квинси. Как тень дарит покой и отдых путникам, так и свет разрушителен по своей натуре, ярости, и чем ближе ты подлетаешь к солнцу, тем быстрее сгораешь. С неприязнью и каким-то раздражением он поглядывает на свою форму, и давление его реацу падает, заставляя слуг склонять головы ниже, его взор, наполненный золотой ядовитой реацу, сияет ярче, когда он выслушивает слова одного из посланников шинигами, прибывших вместе с ним. А его взор холоден и жесток, как самые острые клинки Рыцарей, когда он отвечает твердым непреклонным голосом. И мир находит истинное равновесие в этом совершенном несовершенстве.