Господин посол

— Неужели мое мнение так всем важно — что спрашивает его каждый первый? — Гарри лукаво улыбается, чуть склоняя голову к плечу. — Твое мнение важно — как и ты сам. В любом случае. — Император смотрит прямо, а в глазах его вечность. И Гарри первый отводит взгляд в сторону, вздыхает. Королева рассказывала немногое, но ночами, под лунным светом, пусть и с благодарностью, но с ноткой обиды, она вспоминала сжатые пальцы на подлокотнике трона, тяжелый взор и мелькающие звезды в одеяниях одного из правителей мира мертвых. Мальчик ковыряет носком ботинка камень пола, по въевшейся привычке всем собой демонстрируя ребенка, разглядывая потертый каменный пол тронного зала. Иногда он и в самом деле забывал, а какой же он настоящий. Что за лицо скрыто под той приросшей, что и не отодрать, маской. Вспоминается один знакомый гробовщик, живший в семнадцатом веке. И детские гробы, что тот так искусно строгал — лучше, чем для взрослых, получалось. Удобнее — Гарри по себе примерял. И сам Гарри как тот гроб: детский — лучше. — Он почти уже сам нашел ответ. Просто боится закончить логическую цепочку. — Гарри делает паузу. Добавляет: — Умный мальчик. Губы Императора чуть приподнимаются в улыбке, взор загорается, и он молвит: — Мой сын, — в голосе Императора гордость и сила. Безоговорочное принятие. Гарри прикрывает глаза, а под веками рыжие волосы мамы на фоне зеленых холмов. Действительно, когда он родился, они жили еще в холмах и никакие ублюдки им не мешали. Как же давно это было… Когда он еще надеялся на принятие собственного отца. — Ичиго — уже хороший принц, пусть он и только знакомится со своим народом. И будет отличным правителем. Гарри спокойно встречает взгляд Императора, чуть улыбается, отбросив любое «личное». — Иди ко мне, — зовет его Император, манит на приставку у трона. Сильные, но тонкие пальцы путаются в его волосах, и Гарри наклоняет голову, буквально ложиться на чужие колени. — Рассказать тебе сказку? Гарри слабо кивает и закрывает глаза, вслушиваясь в негромкий хриплый голос. И все же достаточно громкий, чтобы Ичиго, который как раз подошел и стоит в тени двери тронного зала, его слышал. Голос рассказывает о зарождении Империи квинси, о возведении первого из ее белокаменных городов. Хорошо.

⊹──⊱❁⊰──⊹

Ичиго никак не может забыть подслушанный разговор. Сказку, которую ему позволили подслушать — он не настолько глуп, чтобы обманываться в такой малости. И достаточно взрослый, чтобы признать — на миг он почувствовал зависть. Желание, чтобы и ему вот так рассказывали сказки, нежно перебирая волосы и убаюкивая. Успокоили, сняли груз и с тела, и с души, и с настойчиво-надоедливой совести. Ичиго уже и не помнит, каково это быть ребенком. Он привык быть старшим, защитником, укладывать девочек и целовать тех перед сном, защищая от кошмаров. Но никто не защищал от кошмаров его — он же взрослый, он же мальчик. Он ведь всего лишь видел, как умерла его мама, любимая милая нежная мама. Всего лишь. А Ишшин всего лишь… отец. Заботливый, любящий девочек, тепло относящийся к нему самому, но не так. Никогда так. Может, тогда, когда он не помнил, до того, как ему исполнилось девять, и память о том времени — лишь расплывчатый образ, может, в то время, его отец… нежно прижимал его, маленького и рыдающего, к груди, рассказывал сказки на ночь и обещал обязательно поиграть с ним в мяч, может, они играли в прятки, а может, он, когда матери не было дома, сжигал еду, жаловался, утешал его и заказывал что-то на дом. Может быть… Ему не надо закрывать глаза, чтобы чувствовать, как во внутреннем мире идет дождь. Как хмурится Хичиго, а Старик смотрит внимательно из-за очков. «Мы были рядом», — звучит в громе трескающегося неба перевернутого мира. Действительно. Были. И все же Ичиго так по-жадному хочет большего. Листает страницу за страницей Шекспировской пьесы и… Он все признает для себя завтра. Сделает выбор, да. Но сперва поговорит с Гарри. А все остальное обязательно будет завтра. Ичиго посмотрел на двери тронной залы и пошел к себе в комнаты. С сегодня достаточно.

***

Если верить календарю — уже три месяца, как они с «дипмиссией» ступили на белоснежные камни мостовой Зильберна, прошло. От этого почти смешно, Ичиго ведь и видел своих «советников» не больше раза или двух за все это время — и все случайно, когда в очередной раз искал Гарри. Те оборачивались вслед, приветственно кивали и, слава Королю, никогда не пытались отвешивать поклонов, как квинси, провожали долгими взглядами в спину, каждый из которых Ичиго отлично чувствовал, и шептались при виде каждого нового поклона ему. — Переметнулся? — Переметнется? — Зачем он здесь? Ичиго не думал об этом и не обращал внимание на споры сопровождающих, потому что с каждым днем пребывания ответы на эти вопросы находились сами собой, а он либо закрывал глаза, либо был не готов, а может, просто пытался забыть о чувстве неизбежного, которое, будто лавина, накрывало его с головой. Империя оказалась загадкой, красивой сказкой с мрачными тайными ходами, шалостями детей-не-детей и магией, бессмертным Императором на троне и ответом — титулом Принца, который не был никем ему предложен, но был заочно и бескомпромиссно, неизбежно уже давно вручен. Ичиго задумчиво рассматривает свой шкаф — огромный шкаф, Рукии бы такой и за целую собственную комнату сошел, а не только как кровать. Шкаф весь завешен многослойными кимоно и их составляющими, что он носил все это время: золотыми, коричневыми, черными, изумрудно-зелеными хаори, разными парами таби и таким количеством вееров, что взгляд разбегался. И даже близко нет белоснежных мундиров квинси. А ведь он точно помнит, что с собой у него было не более трех таких "посольских" комплектов. Зато кимоно все шиты точно по нему, и почему-то пробивает на смех, когда Ичиго пытается представить, как с него снимали мерки. Пытались их снять — ведь он точно такого не помнит. Может, пока он спал? — Войдите, — реагирует он на стук в дверь, делает шаг назад от шкафа-гардероба — какое же пафосное второе слово. Подходящее. — Привет. — Гарри улыбается самыми кончиками губ. — Сегодня мне не надо тебя искать? — улыбается в ответ Ичиго, вновь подходит к шкафу. — Поможешь с выбором. — Еще не вечер, — последователен в своем ответе Гарри. — Конечно. Повинуясь Гарри, Ичиго достает темно-синее, почти что черное кимоно, расшитое золотыми цветами. Ичиго совсем не разбирается в них, но Гарри кивает: «каллы». — И что же они значат? — Ичиго задает вопрос на ощупь, подчиняясь шепоту Старика. Гарри смотрит в ответ долгим странным взглядом. Нечитаемым. — Восхищение, — а в голосе у него сотня эмоций. Вот только Ичиго не в состоянии интерпретировать и одну из них.

***

— Значит — фейри. — Ичиго стоит у ограждения очередного моста-перехода между высотными уровнями Зильберна, облокотившись о перила и смотря куда-то то вниз, то вдаль. — Ага. — И кто в этом уравнении жизни я? — А это уже зависит от того, кем же ты себя считаешь. Гарри серьезен, будто ему далеко не те восемь лет, на которые он выглядит. Хотя Ичиго и раньше не обольщался насчет его возраста — просто предпочитал не акцентировать внимание. — Не шинигами, — и Ичиго не знает, чего в его словах больше: вопроса или утверждения. — Для фейри ты кровью не вышел, прости. — Тогда квинси? — Ичиго приподнимает в вопросе брови, косится на Гарри. Тот тонко улыбается, не пряча взгляд. — А ты себя им считаешь? Чувствуешь общность? — И кто тогда? — сдается Ичиго, а в голове металлически хохочет Хичиго. «Король, хватит лукавить, совсем уж объайзенился!» — Поговори с Императором — тот как раз славное чаепитие готовит через полтора часа, — вместо ответа говорит Гарри. А затем вздыхает, запрыгивает на перила, только чтобы взлохматить волосы Ичиго. — Вам обоим это нужно. Решение.

***

Традиционное японское чаепитие — ритуал. И Ичиго в чем-то готовился к этому ритуалу, совсем забыв, что Яхве по большей части европеец, как бы он не выглядел похожим на японца. Диванчик полукругом, столик, две исходящие паром чашки. Вазочка с печеньем. Ни определенной позы, ни коврика, ни даже самого набора для заваривания. Уже дымящийся чайник стоит тут же, как и блюдца, ситечки, небольшая молочница, сахарница и даже графин с холодной водой. Кажется, что приготовили все для удобства гостя, правда ненароком забыли, что сам гость был воспитан как японец и чаепитие представлял не так. Ичиго глубоко вдохнул, выдохнул, прикрыл на секунду лицо веером, перед тем как вновь повесить тот на пояс. Выражение его лица было нейтральным, а взор собранным и спокойным, Император же наоборот чуть нахмурился, но приглашающе махнул рукой: — Присаживайся, — молвил он низким голосом с долей предвкушения и любопытства. — Благодарю, Ваше Величество, — следуя этикету, ответил Ичиго. Император уже потянулся к своей чашке и решил отпить, Ичиго также последовал его примеру, невольно задержав взгляд на чае, черном, классическом, который был в его фарфоровой, цвета нефрита чайной паре. — Он не отравлен, — заметил Яхве. Ичиго кивнул, сделал наконец глоток и потянулся к печенью, которое заприметил с самого момента, как вошел. — Я знаю, — он откусил и медленно прожевал, — просто мой разум терзают некоторые мысли. — И какие же мысли терзают разум господина посла? Ичиго чуть не подавился, но вовремя успел скрыть поразившее его замешательство, почти недоверчиво посмотрев на Яхве: тот правда назвал его «господин посол»? Сам Император? Ичиго откашлялся, отвел взгляд куда-то в сторону: — Мое пребывание в вашем царстве довольно затянулось. — Ичиго вновь перевел взгляд на Императора, пальцами гладя веер — успокаивало. — Я полагаю, что хотел бы знать о дальнейших сроках моего пребывания здесь. — Ну что же вы так. — Яхве опустил чашку на блюдце. — Вы вольны оставаться столько, сколько пожелаете. Ичиго посмотрел на него прямо, сложил руки на коленях, расправляя складки на темно-синем хаори, по которому были рассыпаны золотые цветы, и спокойно спросил: — В качестве кого? — Его взор не отрывался от глаз Императора. Бордовых, винных, темных и глубоких настолько, что, казалось, в них скрывались вселенные, а Ванденрейх был лишь одной из них. Император не медлил ни секунды, не отвел взгляда, лишь усмехнулся, несколько печально и даже горько, но что-то вроде искры слабой надежды мелькнуло в его голосе. — Можете остаться в качества посла, а можете в качестве моего сына. — Он на мгновение замолк. — Хотелось бы надеяться, что это измерение понравилось вам в достаточной мере, чтобы стать домом. Ичиго помолчал, рассматривая спокойную гладь чая. Он даже не удивился, знал, еще стоя у входа в зал, но все же… Слово было сказано. Ичиго допил чай, доел печеньку и осторожно спросил: — А сами бы вы кого хотели? Яхве лишь пожал плечами: — А вот это уже не мне решать. Хотелось спросить: «А кому же?», пусть это и было глупостью. Хотелось отбросить весь театральный официоз, незамысловато потереть ладонями лицо, взъерошить волосы. Хотелось одновременно сделать с сотню глупостей. Хотелось. Ичиго перевернул свою уже пустую чашку кверху дном, так и поставил на стол, презрев блюдечко. Он знал, что сейчас небольшая капля напитка медленно, почти мучительно медленно стекает по стенке, касается стола и так и остается на деревянной поверхности. Либо ее вытрут, либо она так и будет лежать на поверхности, впитается со временем, въестся в дерево и станет частью истории этого стола — этого мира. Но это на деле всего лишь капля, мысль о которой внезапно закралась к нему в голову. Кто в детстве не наклонял чашку и не наблюдал, как капли медленно ползут по ее стенкам. Любопытство и пытка. Долгая и тягучая, что тишина между ними. Наконец Ичиго произносит, разрывая ее путы: — Игра в наперстки, — сказал он отстраненно. — Зритель никогда не знает, что же на самом деле под наперстком, в этом и весь фокус. Ведь шарик может быть под любым, а может, и вовсе его нет на столе, а прячется он в рукаве шулера, а может, речь и вовсе не о шарике, а о монете. — Ичиго подтолкнул свою чашку к Яхве, не поднимая ту. — Забавная игра, весь смысл которой — нет верного ответа. — Но вопрос был задан, — в глазах Яхве будто отражалась вечность. Кровавая. А может, и вишнево-черничная. — Мне было девять, когда мамы не стало. Пустой или Аусвелен, а может, просто стечение обстоятельств — как уж здесь разобраться спустя столько лет. Пустой же — часть моей души. Вы — хотите назвать сыном. Жизнь может быть менее насмешливой? Конечно, не может. Жизнь — череда тревог, испытаний и триумфа, потерь, счастья и восхищения. Круговорот и ирония. — Я не собирался ее убивать, — взгляд Яхве был прям, а голос спокоен. — Но меня и не было там, чтобы рассказать, как же все было на самом деле. Ичиго усмехнулся, чуть грустно. Во внутреннем мире сопел Хичиго, а Старик прятал глаза за закрытыми веками, не доверяя очкам. В самом деле. — Поднимите чашку. Яхве помедлил мгновение и все же потянулся, послушно поднимая ту. Отставил в сторону, взамен беря в руки небольшой, покрытый шипами бутон. — Цветок кактуса? — протянул задумчиво он, вертя тот осторожно в руках. Мягкие и нежные лепестки, едва-едва распустившиеся, так легко смять и отбросить в сторону, но такие драгоценные и такие трепетно оберегаемые шипами вокруг. — Гарри помогает разбираться мне в языке цветов — фейри, оказывается, так его любят. — Влияние Королевы Титании, — отстраненно заметил Яхве. — Что же. Церемония будет назначена на следующий месяц. Пока же — самое время узнать друг друга ближе, тебе так не кажется? Ичиго чуть улыбнулся, тут же скрывая ту улыбку за раскрытым веером, склонил в согласии голову. Ее он еще не был готов открыто показать, да и стоило узнать, можно ли. Ичиго готов был попытаться. В Мире Живых его все равно никто уже не ждал, а Сейретей… «Мы так с тобой похожи». В этом и был весь смысл.

⊹──⊱❁⊰──⊹

Король Душ — везде и нигде сразу — устало прикрыл глаза. Те самые, которых давно уже у него не было. Кристалл и тело в нем — не более, чем видимость, мираж и затянувшаяся шутка. Неудачная. Но у каждой шутки есть последствия, и однажды оставив тело, как старую сброшенную шкуру, обратно ты в него уже не вернешься. Без тела нет и голоса. Влияния на мелочи — только бесконечное наблюдение. А мелочи, которые должны были ими быть, оказались вовсе и не такими уж мелочами. Мелочи скапливались, превратившись в лавину, а потом и вовсе коснулись семьи. Все окончательно пошло под откос. Равнодушие звезд. Вот как это теперь называют, когда проводят торжественные церемонии в Белом Граде или когда вспоминают или же поминают его недобрым словом. Властный, могущественный и недосягаемый правитель, которому нет дела до чего-либо, тот, кто превзошел собственных подданных. Да и считает ли он вообще их таковыми? Теперь все так. «Сменит он отца-не-отца своего на троне». В самом деле, не имеет особой разницы, кто кого сменит. Его ли сменит Яхве, а Яхве сменит ли Ичиго. Династия. Кровь. Сила. Власть. Все будет. Как надо. А он будет безучастно и дальше наблюдать. Ведь это тоже — надо. Расплата за ошибки.