Обними меня душой

Приблизительно после пятнадцати минут тряски по ухабистой дороге, пролегающей вдоль густого леса, давно погруженного в непроглядную тьму, раздается предательский шлепающий звук. Все, как один, напрягаются, инстинктивно пытаясь определить источник зловещего хлопка. Машину ощутимо ведет в сторону, и Намджун, чертыхнувшись про себя, начинает плавно снижать скорость, пока окончательно не останавливается на обочине, чуть съехав с разбитой дороги. Вокруг стоит звенящая тишина, нарушаемая лишь назойливым стрекотом сверчков, которые, кажется, насмехаются над их злоключениями. — Вы тоже это слышали? — подорвавшись на месте, Чонгук вслушивается в нарушенную своим же вопросом тишину, которая стремительно начинает казаться ему гнетущей, когда и вопрос оставляют без ответа, нагло проигнорировав. Вместо ожидаемого ответа Чонгук лишь натыкается на очередной, очевидно недовольный взгляд Юнги. — Что? — этот вопрос, как и предыдущий, остаётся без ответа и Чон недовольно цокает, закатив глаза. Затем взглядом усердно принимается прожигать дыру в спине Юнги, который, не говоря ни слова, выпрыгивает из кузова, поднимая облако пыли с ухабистой дороги. Юнги замечает хмурого Намджуна, который медленно обходит машину, внимательно осматривая колеса. — Твою ж мать! — рявкает Намджун, с досадой пиная правое переднее колесо. Пинок получается настолько неожиданным, что Сокджин, подошедший к нему, подпрыгивает на месте, драматично хватаясь за вдруг кольнувшее сердце. Хосок, заметив это, еле сдерживает смех, желая подколоть и высмеять, но ситуация сейчас вырисовывается настолько пиздецовая, что даже он не рискует соваться со своими тупыми приколами, поэтому и пришедшее на ум ранее: «А вот про мать было лишнее...» осталось не озвученным. — Колесо пробил, — добавляет Намджун с обреченным вздохом, закидывая руки за голову. Из кузова лениво вылезает Чонгук, которого окончательно расперло любопытством. Он не спеша подходит к парням, столпившимся возле капота. Из кузова в этот момент лениво выползает Чонгук, чья задница загорелась всеобщим любопытством. Медленно подходит к парням, толпившимся около капота. Юнги же, не желая окончательно разочаровываться в этом вечере, решает перепроверить за Намджуном, присаживаясь на корточки перед колесом. А вдруг тому показалось? Ну да, блять, конечно. Намджун ведь совсем идиот. Спущено в нулину. Все же разочарования не избежать. Юнги устало вздыхает, на мгновение прикрывая глаза, пока остальные тихо переговариваются за его спиной. Все задаются одним и тем же вопросом: закончатся ли на сегодня их приключения и удастся ли им, наконец, добраться домой целыми и невредимыми хотя бы до рассвета? Намджун тогда горько усмехается и тянет измучено: — Уже не уверен, — и вязкой лужицей медленно растекается по мокрому из-за росы зелёному ковру у дороги, усыпанному полевыми ромашками. Вытягивает гудящие ноги перед собой, откровенно наплевав на то, что одежда обязательно будет испачкана. — Запаска есть? — хмуро спрашивает Юнги, глядя на Намджуна через плечо. Намджун в этот момент сладко зевает, заражая и Хосок, стоящего рядом. Тот реагирует мгновенно, пихает сидящего в ногах Джуна в бедро подошвой своего резинового тапочка, веля прикрыть рот. — Есть, — сквозь разинутый рот буквально воет Ким, отмахиваясь от приставучего Хоупа, который в этот момент уже открыто хает старшего различными нецензурными словами сквозь эмпатичную зевоту. — Неплохо, жить можно, — сухо бросает Мин в ответ, подытоживая общую мысль. — «Только интересно, кто этим займётся, хах», — хмыкает он, мысленно подмечая, что уж точно не он. Слишком лень. И без него справятся, вон рук сколько. Одной только чонгуковской пары за глаза хватит. Во благо их общей радости. Должны же хоть где-то пригодиться хотя бы мускулы малого, которыми он так гордится и постоянно хвастается перед Тэхеном и Чимином, раз уж его пустая голова, из-за которой они и оказались здесь, напрочь одурела за последнее время. Сокджин и Чимин, не найдя для себя ничего интересного посреди леса, окутанного сейчас лишь влажным мраком и звёздным небом, обойдя пару кустов с дикими ягодами чуть поодаль от машины, в конечном итоге возвращаются к остальным, устраивая свои задницы на траве рядом с Намджуном. —«Ну, похуй, сделают, ничего сложного», — отмахивается в очередной раз Юнги, видимо, от отголосков собственной совести, лениво вытаскивая мятую пачку сигарет из кармана, поднявшись на ноги, уступая место у колеса все тому же любопытному Чонгуку, который, видимо, как и сам Юнги ранее, решает с надеждой разглядеть на месте пробитого колеса все то же колесо, но только без каких-либо повреждений. Наблюдая за наивным младшим, Юнги бесшумно усмехается, дёрнув уголок тонких губ. Он вытягивает из пачки сигарету и блаженно закуривает, чиркнув зажигалкой, завороженно наблюдая за образовывающимся сизым, отравляющим легкие дымком с едким запахом у лица. И почему только Юнги сейчас косится на Чимина, вспоминая о его непереносимости табачного дыма? Тот, на удивление, в этот раз даже не измеряет его осуждающим взглядом, полным презрения. Не измеряет вовсе. Даже не смотрит в его сторону, о чём-то шепотом переговариваясь с рядом сидящим Сокджином и тихонько посмеиваясь в сжатый у губ кулак. Странный он в последнее время. Аж подбешивает. И почему-то даже сильнее, чем обычно. Изменения в Чимине заставляют Юнги думать о нем. И Юн уже, кажется, успел возненавидеть образ младшего, частенько всплывающий перед глазами в абсолютно любой момент на протяжении последних двух месяцев. — Бог учил делиться — откуда-то со стороны кузова басит Тэхёна не своим голосом, кряхтя и вздыхая. Юнги оглядывается на него, прекращая пялиться на Чимина. — «Ожидаемо», — беззлобно хмыкает старший, спокойно ожидая, когда Тэхён подойдёт к нему сам. Ким неуклюжим медведем выбирается из кузова, умудряясь наитупейшим образом заляпать свои светлые штаны и, чуть пошатываясь и спотыкаясь о свои же ноги, плетется к старшему, протягивая руку, сонно приоткрыв один глаз. Глядя на помятого Тэхена, Юнги не сдерживает рвущегося наружу смешка. Выглядит тот уж очень забавно. И молча вкладывает в его раскрытую ладонь пачку, решая присесть прямо на землю, скрестив ноги. Тэхен, которому приходится второй глаз открыть, чтобы повнимательнее разглядеть пачку в своей ладони, в очередной раз удивляется тому, насколько их хён щедр, восторженно распахнув губы в немой благодарности. — Нужно осмотреться в округе, — внезапно Чимин выбрасывает в свет абсолютно бредовую идею под пристальным взглядом напротив сидящего Юнги, в очередной раз расслабленно затягивающегося отравой. Тому эта идея сразу не приходится по душе и он молча надеется, что в его глазах это читается черным по белому. — Что думаете? — не сводя с Мина не читаемого взгляда, интересуется он у остальных. Черным по белому не читается. Может, Чимин просто дальтоник? Юнги уже даже этому не удивится. — Горишь желанием узнать, какие виды деревьев имеются в наличии этого леса? — с издёвкой бросает Мин, продолжая наполнять до краёв свои лёгкие едким дымом сигареты, блаженно выдыхая отравляющие организм и всё вокруг белые клубни, расслабленно раскинувшись на земле. Не выдержал. — Нет, не угадал, — Пак оскорблённо скрещивает руки на груди, смотря на старшего испепеляющим взглядом, в котором постепенно начинает распознаваться раздражение. — Гербарий буду собирать, блять! — агрессивно язвит юноша в ответ, недовольно при этом фыркая, желая попасть этими словами противному пареньку прямо в лицо, давая ими звонкую пощёчину. Юнги с этого становится откровенно смешно, но он сдерживает себя, продолжая притворяться булыжником, не выражающим эмоции. А вот остальные едва слышно, но посмеиваются над подъехавшим так внезапно цирком, выступая в качестве фанатевших зрителей несокрушимого дуэта, не иначе. Влезать в назревающую перепалку этих двоих — всё равно, что добровольно нос в огонь совать. Юнги с Чимином недолюбливают друг друга, а потому часто конфликтуют и спорят. Все в компании почему-то любят наблюдать за этим поистине захватывающим дух зрелищем. Еще бы. Со стороны это выглядит интересно и даже забавно, только попкорна не хватает. Столько экшена… Если сравнивать это с общением Чонгука и Тэхена, которые вечно задирают друг друга, то за теми двумя придурками просто весело наблюдать. Это как комедия, которую смотришь и хочется смеяться до слёз. По доброму смеяться. В случае же с Мином и Паком — это и близко не было комедией. Даже и не знаешь, как это назвать… Ощущение такое, будто воздух становится осязаемым, будто невидимый газ распространяется между ними и вокруг них, и если кто-нибудь из них решится идти до самого конца, чего, слава богу, ещё не было, то хватит всего одной подожжённой спички, чтобы всё вокруг полыхало. Долго и мощно. И каждая их перепалка… Не знаешь, то ли сцепятся сейчас и загрызут друг друга, раздирая клыками глотки, то ли общение у них такое своеобразное и они просто так шутят… Но каждый такой раз парни незаметно, но напрягаются, на низком старте сидят, готовые разнимать этих двоих в случае чего. — Я не разбираюсь в этой херне. Так что на счёт деревьев? — Юнги тушит недокуренную сигарету о землю и безразлично откидывает окурок куда-то в сторону. — Я всё же предпочитаю растения, так что остановимся на гербарии, — непринуждённо отвечает Чимин, сдувая челку со своего лба, не спеша одаривать бесячее лицо своим вниманием, сидя в пол оборота к Мину. — Ой, понеслось! — кидает насмешливо Чонгук, закуривая сигарету, одной рукой прикрывая её от лёгкого и свежего, но всё же ночного, слегка холодящего ветерка. — Голубки, мы вам не мешаем? — затягивается, устраивая сигарету между указательным и средним пальцами, с усмешкой поглядывая на друзей, ехидно улыбаясь, толкая язык за щёку, как всегда любил делать, когда намекал на что-то «взрослое». — «Вот ведь пиздюк малолетний», — пронеслось тут же в голове у Мина, чьё недовольство было прекрасно ощутимо всеми, и особенно Паком, что сейчас сидел совсем недалеко от него. Чимин был не из тех, кого мог заразить чужой гнев или недовольство, подчиняя себе, но этот случай был исключением, ведь мелкий сейчас взбесил и его. — Да, кстати, я тоже думаю, что у них взаимная любовь, которую они так по-дебильному выражают. Своеобразная «юнминерская» любовь у них. Угрюмый гном и душный привереда — разве не идеальная сумасшедшая парочка? — проговаривает Тэхён, поигрывая бровями, опуская руку на плечо Чона, в излюбленной манере облокачиваясь на него сразу всем телом, на что младший уже никак не реагирует. Привык. — Поддерживаем, — Нам, Джин и Хосок тут же поднимают вверх свои руки в знак того, что они согласны со сказанным, перед этим переглянувшись между собой, что вызывает смех у каждого, кроме… Юнги и Чимин, услышав друзей и увидев их поднятые в знак согласия руки, только осматривают парней с ярым недовольством и откровенным и жёстким протестом в глазах. Юн на всю эту картину едко хмыкает, а Чим громко фыркает, и оба они чуть-ли не плюются ядом. — «Что за бред?!», — вопрос, который проносится яркой вспышкой в мыслях у обоих. — Что? С ним?! — парни громко произносят это одновременно, презрительно показывая друг на друга пальцем, обводящим друг друга сверху вниз с головы до ног. — Взаимная любовь?! — всё так же одновременно возмущаются. В их глазах так и читается «мерзость» и сильное желание блевануть от предположения друзей, особенно тогда, когда они сталкиваются взглядами. — Эй, ты! — кидает грозно Юнги, смотря прямиком на Чимина, который сидел аккурат напротив того, на что Чим поворачивается к юноше всем телом, с вызовом смотря на того, ожидая продолжения, вновь с силой в напряжённом пальце тыкая в Пака. — Хорош повторять за мной! — Ага, ещё чего! Много чести для тебя, придурок. Это ты повторяешь за мной! — брови Чимина возмущённо съезжаются к переносице, а в голосе его слышится сильное негодование. — Много чести? У нашего ботана, оказывается, клыки есть, — надменно фыркает Юнги, смотря на парней, которые, затаив дыхание, с интересом наблюдали за происходящим. — Я похож на конченного, чтоб повторять за тобой? — крутит указательный палец около своего виска. — А я что, похож?! — глаза Чимина горят недобрым пламенем гнева, голос хрипит, уголки губ слегка подрагивают, челюсть напряжена от злости. Вот здесь все парни немного охуевают от увиденного, потому что их милую и плюшевую булочку Чимина было крайне сложно довести до такого состояния, в котором они всего то пару раз его до того видели, по пальцам сосчитать такие моменты можно. Реально охуеть. — Вау, как ты угадал? — мимолётно усмехается старший, издавая характерный звук. Звонкий смех друзей прерывает двух спорящих между собой парней. Чонгук и Тэхён, что сидели возле Юнги, буквально снести его могли от смеха — их гогот врезался Мину в спину, нехило подбешивая. Ви легонько бил младшего по плечу в порыве истерики, задыхаясь и хрипя. Хосок и Джин, в свою очередь, безумно заразительно смеялись, издавая нечленораздельные звуки, настолько сильно, что на их глазах уже видны были слёзы. Намджун же от смеха откинулся на спину, держась за живот, было видно, что ему тоже было плохо от того, насколько смешно. Наблюдая всю эту картину, Пака всё выбесило настолько сильно, что он решил снова пододвинуться ближе к Наму, отворачиваясь обратно, ибо из-за гнева смотреть в бесячее лицо Юнги было уже невозможно. В таком положении лицо напротив было уже не так хорошо видно, да и так проще было в принципе Мина вниманием не одаривать. Ещё шею зря напрягать. — Хули вы ржёте, дебилы? — рычит Шуга, осматривая всех «жертв» будущей мести по очереди. — Боже, да вы стоите друг друга, — сквозь смех, еле собравшись с силами, произносит Нам, вновь принимая сидячее положение, ободряюще хлопая Чимина по спине и смотря на хмурого парня напротив. — Джун, как насчёт того, чтобы отправить этих двоих на осмотр территории? Пусть вместе гербарий собирают, — обращается Тэхён к Намджуну, продолжая смеяться. — А, знаешь, хорошая идея! — также смеясь, отвечает Нам, хлопая в ладоши. — Ну уж нет… — Мин поднимается на ноги. — Я с этим «любителем трав» никуда не пойду! — протестует юноша, успевая сделать шаг в сторону кузова, после чего его тут же хватают за футболку в области лопаток. — «Какого хера?», — проносится в голове у светловолосого, желающего как можно скорее избавиться от хватки на спине, но получается это плохо. Точнее вообще не получается. — Тебя никто и не спрашивает. Если не пойдёшь, то значит что? Правильно — побежишь! — ведёт Чон монолог, продолжая успешно с немеренной для своих лет силой сжимать в кулаке ткань футболки старшего, пресекая все попытки того выбраться. — Малыш, а ну-ка пусти дядю по-хорошему, пока он не уебал тебе по твоему милому личику, — спокойно, но с явной угрозой цедит сквозь зубы Мин, имитируя улыбку. — Ой-ёй, — ослабляет Чон хватку, охая. Юнги тут же к нему разворачивается, смотря на того убийственным взглядом, говорящим: «Ещё раз такое провернёшь — ручонки оторву и затолкаю в задний проход без смазки». — Прости, дядь, — с улыбкой на лице продолжает Чон, поднимая руки, что означает «сдаюсь», а в глазах ни капли сожаления или страха. До чего же наглый малец… — Вот и славно, — наигранно улыбается старший, поджимая губы. — И вообще, — делает он паузу, осматривая парней, которые уже окружили их двоих со всех сторон, — Мы ещё о твоих выкрутасах не поговорили. — О каких таких выкрутасах? — Чон проводит языком по внутренней стенке щеки и зубам, сплёвывая слюну, засовывая руки в карманы своих спортивных штанов. — Насчёт наркоты. Ты, блять, чем думал? — Мин делает шаг вперёд. — Ты хоть понимаешь, что с нами было бы, найди эти полицейские шавки твой заботливо подложенный «сюрприз»? — грозно тычет пальцем в грудь Чонгука, говоря всё это крайне возмущённо. — А если бы нас загребли? И где гарантия, что нас не ищут до сих пор, а?! — Шуга переходит уже на раздражённый крик. — А что, если бы кто-то из нас вообще погиб сегодня из-за твоей беспечности и похуизма, м? Они открыли по нам огонь! Реальный! И всё это не шутки, сечёшь? Это происшествие могло стать для кого-то из нас последним, а ты всё ещё считаешь, что нам не о чем говорить? Что это всё — херня? — злости Мина сейчас не было предела. Он был в ярости, потому что впервые ощутил настолько большой страх. Не за себя — за друзей. И всего этого могло не быть, если бы один из тех, за кого он так сильно испугался, не вытворил хуйни в тайне от других, и признал сейчас свою ошибку — что поставил под удар свою «семью» за просто так, по приколу, и не видел в этом ничего необычного, за что нужно было бы хотя бы извиниться. Это просто вымораживало, как и то, что всем, видимо, было на это наплевать. Никто из парней не решался вставить и слово в монолог Мина. Юноши лишь тревожно переглядывались между собой, ища в глазах друг друга ответ на вопрос о том, что делать в подобной ситуации. Но и ещё одной проблемой их невмешательства было то, что Юнги говорил правильные вещи, озвучивая всеобщую мысль, выступая сейчас в роли «голоса народа». И главным злодеем, как обычно. Эту роль он часто брал на себя, давая возможность тем, кто хотел быть всегда белым и пушистым, не пачкаться даже тогда, когда те тоже желали измараться, позволяя им отмолчаться и в то же время получить своё. — Ой, не строй из себя правильного, — недовольно и нахально тянет Чон, на лице которого мелькает наглая ухмылка. — Цитируешь, как моя мать. Завались уже, — уже более резким и грубым тоном завершает юноша, буквально нарычав на старшего, показывая, что не на шутку разозлился, вмиг сменив выражение лица на более гневное, чем поверг всех присутствующих в неописуемый шок.

***Flashbacks***

Разговор Чонгука и его матери.

— Сколько можно так себя вести, Чон Чонгук? — разъярённая женщина средних лет, которая обычно хладнокровна, спокойна и рассудительна, ходит из стороны в сторону, возмущённо размахивая руками. — Бездарность. Неуч. Пустое место! — произносит она каждое слово так, будто выпускает накопившийся внутри яд, кидая слова в лицо своему сыну, будто пронзая его тело пулями, глубоко вздыхая каждый раз. — В кого ты такой никчёмный? Мы с твоим отцом хотели сделать из тебя лучшего человека. Мы сделали для тебя так много, из кожи вон лезли, надрывались, мы всё тебе отдали, а в итоге что? Что в итоге, а?! Чем ты нам отплатил за наши труды?! — повысила она голос, срываясь на судорожный крик, презрительно тыкая своим аккуратным отманикюренным пальцем в быстро вздымающуюся от еле сдерживаемой злости грудь Чона. — В участке бываешь чаще, чем у себя дома! Скажи, что мы с отцом упустили в твоём воспитании? Просто ответь, чего тебе не хватило? Ты хоть раз о нас с отцом подумал? Чего тебе было мало? Чего ты хочешь? А чего добиваешься, а?! Хочешь быть очередным отбросом общества, как и эти «друзья» твои? — Замолчи, — бесцветно кидает Чон сквозь плотно сжатую челюсть до ходячих желваков, бросая на мать убийственный взгляд, что пробирал до дрожи в теле. Ему даже не нужно было кричать на мать, осыпать её оскорблениями, как это делала она, проклинать её, чтоб одним только мгновением действительно заставить её молчать, одним только взглядом повергнув её в шок, удивление и даже страх. Это был такой взгляд, которым брюнет хотел передать всю ту буйную, глубокую, и крайне острую и смертельно холодную ярость, что топил внутри себя сейчас изо всех сил, из последних частиц уважения к женщине, что подарила ему жизнь и вырастила. Без слов. Одними лишь глазами. Чон поднимается с дивана, где сидел всё это время, пока выслушивал всё то дерьмо, что его мать с особым энтузиазмом лила ему на голову, её пропитанную ядом мерзкую мораль, и в плотную подходит к женщине, не сумев вынести её нападок и дальше, теперь же, поменявшись с ней местами, смотря на неё сверху вниз: — Ты можешь поливать меня грязью, самым отборным дерьмом, сколько душе твоей угодно — я привык. Считай меня кем угодно — пустым местом, ничтожным, отбросом, обычным куском дерьма, главной тварью и монстром, бесполезной вещью, да просто никем — мне всё равно, но друзей моих не трожь. Ты их не знаешь! Ты не знаешь ничего! Кем бы я ни был — они совсем другие. Они не такие, как я. Эти парни — лучшее, что было и есть в моей жизни. Они прекрасные люди, каких ещё поискать нужно по всей земле. И тебе до них очень далеко. Вы с отцом даже можете забить меня сапогами, посадить на цепь, если вам так будет угодно, но… — прервался юноша на миг, чтобы перевести дыхание после своей яростной тирады, и глубоко вздохнув, подойдя к матери ещё ближе, продолжил: — Если я услышу хоть одно даже отдалённо плохое слово в адрес моих друзей ещё хоть раз… — лицо Гука растянулось в жуткой улыбке, кровожадной гримасе, а в глазах уже давно плясали черти и искрилась чистая ярость, на дне которых, выливаясь за все возможные преграды, плескались чёрные воды ненависти и гнева, желая утопить, утянуть собеседника в свою кромешно чёрную пучину, пожирая. — Сынок… — надломленный, испуганный голос матери. Она ещё никогда не видела своего сына таким. Сейчас он был от неё так далеко. Он был таким чужим… И таким пугающим… От недавнего гнева женщины не осталось и следа, на смену ему пришёл страх, отчаяние, боль и отблески сожаления. Чон резким движением перехватывает руку матери возле своей щеки, когда та только собралась погладить его, в попытках приласкать, успокоить, как делала это раньше, когда в ответ её сынок клал свою всегда такую холодную ручку поверх, оглаживая нежную руку матери, ответно ластясь, а затем целуя её аккуратную ладонь. Это всегда работало раньше. И слёзы всегда заставляли юношу делать неприменно так, как хочет мать, мучаясь после от тяжёлого груза навязанного чувства вины, о чём он очень долго не подозревал. Что чувства эти были не его. Внушённые. Фальшивые. — Сынок? — грустно усмехается женщина, смаргивая солёные капли, собравшиеся у ресниц. Губы её подрагивают. Она тут же прячет руки, которых коснулся лёгкий тремор, от глаз сына, чтобы не выдать своё искреннее переживание, которое вышло из-под её контроля. Живая эмоция, которую она впервые не смогла контролировать, проигрывая в ситуации. Теперь же игра шла не по её правилам. Она была в ней отныне не властна. Теперь же Чон взял управление на себя. — Я же твоя мама, я желаю для тебя всего самого наилучшего… Каждая мать хочет, чтоб её дитя… — Где же была моя мамочка, когда «сынок» нуждался в ней? Где?! — Чонгук чувствует, как его глаза наполняются слезами, а губы предательски дрожат. Его маска безразличия трещит по швам. Тот образ, что он так упорно строил годами, сейчас разбивался на части, как и он сам. Ему казалось, что все эти чувства — боль, обиду, разочарование, непонимание, жалость к самому себе и тому, как всё сложилось в его жизни, и даже ярость, он давным-давно надёжно спрятал глубоко в себе, под каменной маской ледяного безразличия, но сейчас толстые льды этих оков треснули, раскрыв всё то, что было спрятано, надёжно укрыто, обнажая израненную душу юноши перед одной из тех, кто и был его палачом. — Почему ты молчишь? А?! — повышает он голос, уже не имея сил сдерживать обжигающие слёзы, что рвутся наружу, сжимая от обиды кулаки. — Правильно… — хмыкает брюнет и криво, едко усмехаясь, улыбается. — Потому что тебе просто нечего сказать. Всё детство тебя не было рядом, когда я так сильно нуждался в материнской заботе и любви, когда горько плакал одинокими ночами и никак не мог согреваться в том одиночестве, на которое вы меня оба обрекли, когда я просто задыхался от непонимания, боли и обиды, думая, что я просто отвратительный, настолько, что недостоин любви, хоть и не сделал ничего плохого. Я так сильно ненавидел не только тебя, но и себя. Я так много лет думал, что всё это происходило по моей вине. Что я был корнем всех проблем. Что это всё из-за меня. Я так часто представлял, что будь я другим — «нормальным», вы бы меня любили. И я подстраивался, хоть и не был счастлив, я был идеальной куклой, какую вы желали, но и это не помогало. Это приносило мне лишь очередную боль и жуткий холод. И я продолжал умирать изнутри. А ты этого не видела. Не замечала! — солёные капли уже вовсю застилали глаза, говорить было с каждой секундой всё сложнее, будто бы немел язык и постепенно пропадал голос, но в то же время, выплёскивая сейчас всё, что копилось в душе Чона годами — он наконец мог освободить всю ту боль, что копил внутри себя, что оседала тяжёлым грузом на сердце, не давая иногда даже дышать, он мог выплеснуть всю желчь и яд, что пожирали его изнутри многие годы, не давая спокойно спать, не оглядываясь на прошлое, призраки которого не покидали юношу ни на один день. — А теперь ты имеешь наглость говорить, что ты моя мать, которая желает для меня — своего ребёнка, всего самого наилучшего? Это просто смешно! Почему ты не думала об этом раньше? Почему ты ни разу не вспомнила об этом за все эти годы?! — яростный крик прямиком в бесцветное лицо напротив. — Хотели сделать из меня хорошего человека? Полезного, да?! Забыв напрочь о том, что я не робот и не камень, а живой человек? Оставив меня, маленького мальчика, что так нуждался в любви и заботе одного, ни разу не одарив даже мимолётным вниманием? Это был ваш гениальный план? — прерывисто дышит. — Эмоции и чувства ведь бесполезны, да? Думали мне можно будет изредка кидать кусок мяса, чтоб я только не сдох, как уличной голодной псине, и этого будет достаточно?! Отвечай! — из груди Гука вырывается дикий яростный крик. То был крик его души, что так жаждала услышать ответ… Ему так важно было услышать хоть что-то, чтоб только та глубокая, бездонная зияющая дыра в сердце Чона могла хотя бы получить шанс на то, что когда то затянется… Чон снова горько усмехается и резко, грубо отпускает руку матери, когда окончательно понимает, что не получит ответа ни на один из своих вопросов. Ему не привыкать. Но значит ли это, что ему не становится чудовищно, смертельно больно каждый раз? Да, он привык. Но к боли привыкнуть невозможно. Можно чувствовать её не так остро и ярко, но она никуда не уйдёт… А чёрная дыра в его груди продолжит его убивать, заставляя просыпаться в кошмарах с наполненными слезами опухшими глазами, и изредка по-настоящему задыхаться от боли.

***end of flashback***

— «Цитируешь, как моя мать. Завались уже». Все парни, мягко говоря, опешили после этих громких слов, выплюнутых так резко и грубо младшим Юнги прямо в лицо. Друзья прекрасно знали о том, в каких отношениях был Чон со своими родителями, а потому сразу просекли, что если он выпалил такое, то это значило лишь то, что Чон был на грани. В том до того тихом, спокойном и непринуждённом маленьком мирке компании парней, оказавшихся по воле случая ночью посреди леса, теперь же повисло дикое напряжение, что буквально можно было разрезать ножом, над ними и вокруг них в воздухе, сжимая всех и каждого в своих крепких, как тиски, объятиях, нарушая равновесие, заводя тем самым опасный механизм раздора. Обычно конфликты старшего и младшего дальше, чем пинок под зад и то в шуточной форме не заходили, но этот случай явно отличался от других. Только никто никак не мог понять, чем именно. Парни крайне внимательно наблюдали даже за мельчайшими движениями Юнги, чтобы в случае чего разнять драку, несмотря на то, что они, как никто другой, знали, что Шуга никогда бы не тронул младшего, что бы ни происходило, и этот раз не исключение. Но, похоже, доля сомнения всё же присутствовала в их сердцах, что сейчас у каждого, как у одного, выкручивали кульбиты и оглушительно стучали о рёбра. Мин видел это в их глазах и он прекрасно их понимал. В школе, начиная с класса восьмого, Юнги дрался с местными отморозками чуть-ли не каждый день. Буквально. Всё бы ничего, только вот он сам напрашивался. Уж больно острый он на язык. Он считал это крайне забавным занятием. Да и... Не хотел он казаться слабым, сталкиваясь с жестокостью окружающего мира. Как оказалось, далеко не все будут сочувствовать тебе, понимать твою настолько душераздирающую, поистине ужасную боль, находя даже в такой непередаваемо кошмарной ситуации повод для издевательств и подшучиваний. Отвратительно. И Мин настолько был переполнен болью, обидой и непониманием, что это тут же переростало в ярость, стоило только кому-то открыть свой поганый рот относительно его потери — им было не жить. Как только это произошло в первый раз, юноша осознал, что драки были отличным способом напоминать себе о том, что он всё ещё жив, чувствуя физическую боль. Она отвлекала его от разъедающей его изнутри моральной боли и вины. Каждый раз, как он получал по лицу, Мин даже не сопротивлялся, просто молча принимал удары, один за другим, и даже не пытался что-либо предпринять. Просто потому, что это было весело. Просто потому, что его это отрезвляло. Так было поначалу. Как только произошло... То, сломало его жизнь. Он просто... Не мог дышать, и не хотел жить, а потому даже не пытался давать отпор, он просто грубил в ответ и получал за это по лицу, прерывая хотя бы так на время всю ту боль, что его убивала. Позже, если затевалась драка с его участием, а так и было и очень часто, когда он уже немногим отошёл от того первоначального чувства потерянности и пустоты, без скорой помощи, вызванной проходимцами, не обходилось. И, думаете, для самого Юнги? Пф, вовсе нет. Шуга бил до талого, до последнего, пока не почувствует пика, выстроенного в его голове. Он бил без какой-либо жалости. Безостановочно. Сильно. Больно. Долго. И иногда особо свирепо, если кто-то рисковал довести его до точки невозврата, ведь Юнги давал же всем возможность не говорить то, за что всенепременно получит его гнев, а потому жалости или вины он не испытывал никогда. И не раз такие истории происходили с участием парней, отчего их опасения сейчас были вполне оправданы. — Хах, то есть я из себя, по твоему, правильного строю? Тупо решил доебаться на пустом месте, да? Вынести тебе мозг от нехуй делать захотелось, м? — горько смеётся, потирая переносицу. — Пиздец, — едко усмехается Юнги и устремляется вперёд, нарочно с силой задев Чона плечом. Мин прекрасно понимал, что они с Чоном сейчас оба были на взводе, и чтобы не раздувать конфликт огромных масштабов и непоправимых последствий, он принял решение просто уйти. Оно далось ему крайне тяжело, даже слов нет, чтобы описать, насколько. Ему пришлось буквально до крови прикусить себе язык, и до следов ногтей на собственных ладонях сдержать ноющие кулаки, что так хотелось почесать о наглую рожу, но он понимал, что так будет лучше. Всем. И в том числе ему же самому. Ему было что выплюнуть Чону в лицо в ответ, он многое мог сказать, и сделать, но не стал. Он любил всех и каждого в этой компании, и даже больше, чем себя, а потому ставил всеобщую безопасность и благополучие превыше своих желаний. И сейчас он выбрал дружбу, наступив себе на горло, подавляя свой гнев, что вышло у него путём огромных усилий. Но Шуга прекрасно понимал, что это всем на пользу. Он бы соврал, если бы сказал, что не хотел ударить Чона его тупой, наглой и бесячей башкой пару раз о капот, но на деле же он бы никогда так не поступил. Ни с кем из них. Но гнев его от этого никуда не делся, а потому ему просто жизненно необходимо было выплеснуть его где-нибудь в другом месте, подальше от тех, кому не хотел причинить вреда. — Я осмотрюсь, — бросает Юн, посмотрев перед тем коротко на старшего. Тот лишь невесомо кивает ему в ответ, провожая его молчаливо-понимающим взглядом. Так было нужно.

***

Шуга идёт по дороге. Долго идёт. Быстрым семенящим шагом, пиная всё, что попадётся под ноги, всё ещё находясь под яростными эмоциями. Мимо приносятся автомобили, ослепляющие его своими фарами на какое-то мгновение, образуя ужасную пыль вокруг, заставляя Мина прикрывать рукой глаза и защищаться от летящей грязи, на которую по большей части было абсолютно поебать. Если здесь ездят машины, значит, им есть куда держать путь. Но не ему. Он шёл, не разбирая дороги, просто туда, куда вели его ноги, судорожно пытаясь прийти в себя и избавиться от бушующего гнева, переполняющего его до краёв. На улице темно, одиноко, и почему-то вдруг так холодно, отчего ветер забирался под тонкую одежду Мина и неприятно щекотал, заставляя его съеживаться от пробирающих до костей поганых ощущений. — «Странное чувство. Дыхание сбивается, сердце бешено стучит, не хватает воздуха… Я действительно зол, это и странно. Я никогда всерьёз не злился на парней, особенно на Чона. Что именно меня задело? Ситуация с наркотиками? Вовсе нет. Я ведь прекрасно знал про «увлечения» друга, потому и не был удивлён, ещё тогда, когда Чон сказал мне об этом в машине. И всё же, этот раз отличался от всех предыдущих… Он не предупредил меня заранее, как делал это раньше. Просто ничего и никому не сказал, посчитав, что мы тупо не обязаны этого знать. Что это не наше дело. Не моё дело». И что из этого вышло? Не только факт обмана, но и вся эта ситуация — не проебись в ней Чон, всё было бы нормально. А если бы действительно произошло нечто непоправимое? Шуге не хотелось допускать даже отдалённой мысли об этом — это сразу выбивало его из колеи. Сколько бы Мин ни дышал — дыхание никак не восстанавливалось. Сердце всё так же бешено колотилось, отбивая крайне болезненные и слишком уж учащённые ритмы, готовое просто выпасть из груди или взорваться прямо здесь и сейчас. Юнги понимал, что задыхается. — «Никогда не чувствовал подобного. Хотя… Чувствовал. Это было в тот день, когда мне сообщили о том, что вся моя семья погибла в автокатастрофе. Когда я понял, что в одночасье потерял всех, кто был мне дорог…».

***Flashback***

Маленький Мин остался дома один, когда его родители вместе с младшей сестрёнкой поехали к бабушке и дедушке по папиной линии. Они жили в ста с лишним километрах от Сеула. Юнги тогда было всего десять. Он не помнит точно, почему не поехал вместе со своей семьёй, но на это точно были свои причины. Ведь так? Шуга остался дома и ждал бабушку уже по маминой линии, которая должна была прийти к ним и присмотреть за своим внуком. Неожиданно в квартире раздался звонок на домашний телефон. Мин с искренней радостью и в предвкушении, в надежде услышать маму или папу, подбежал к телефону и взял трубку, но вместо привычных ласковых и любимых, тёплых и таких родных голосов, которые навсегда останутся в сердце парня, теперь же только отдавая болезненным скулежом, Юн услышал мужской, грубый, такой холодный и незнакомый ему голос. Голос, что сообщил ему то, что сломало всю его жизнь, перевернув её с ног на голову. Вот он — момент, когда я лишился их. Лишился отца. Лишился матери. Лишился младшей сестры. Именно тогда я почувствовал, что по-настоящему задыхаюсь.

***end of flashback***

Мин всё ещё идёт по этой кривой наезженной дороге, вдыхая свежий воздух. В голове каша, но холодный воздух отрезвляет. А тишина и одиночество позволяют медленно успокаивать бушующий ураган в сердце и в мыслях. Неожиданно тишину ночи режут чьи-то быстрые, торопливые шаги, что сейчас отдавали в уши Мина оглушительным набатом, как гром среди ясного неба. — «Что за звук? Кто-то бежит за мной?», — подумал Юнги, когда шаги стали отчётливо отбивать у него в голове. Но Мин не придавал этому никакого значения ровно до того момента, пока быстрые шаги не затихли всего в нескольких метрах от него и до его ушей не донеслись громкие вздохи, будто человек позади него действительно старался изо всех сил его догнать. — «Чонгук? Одумался и решил извиниться?», — это первое, что приходит Шуге в голову, именно поэтому он и не останавливается, а лишь только ускоряет шаг. В голове парень оценил желание друга первым признать вину и исправить ошибку, которую совершил, но всё же, несмотря на одинокую прогулку в своих мыслях, парень был совершенно не готов вновь вступать с Гуком в разговор. Не сейчас. Ещё не время. — Боже, да остановись ты уже! — знакомый, но не тот, который ожидал услышать Юнги, голос врезается в его спину. Не отдавая себе отчёта, Мин, на удивление самому же себе, тут же действительно останавился. Будто в землю врос. О чём он думал, и что им управляет? Он не знал и сам. Он определённо всё ещё был зол, но отчего-то просто встал и так же тупо ждал. Чего ждал? Он тоже не мог понять. Он просто стоял. Не мог ступить и шагу. Ни назад, ни вперёд. Просто стоял. — Фуф, куда ты так бежишь? Нам же сказали вместе гербарий собирать…