Обними меня душой

***

Даже после того, как ушёл пепельноволосый, парни ещё на протяжении нескольких, казалось, слишком долгих минут просто молча сидели и наблюдали за поведением Чона, распахнув глаза и рты в немом шоке, неверии и удивлении. Разговор у них с Мином выдался крайне тяжёлый… Как бы они не ссорились раньше — такого не было никогда. Чон, хоть и подкалывал старшего, дразнил и нехило подбешивал его, всё равно до глубины души его уважал, чувствуя себя как дома рядом с ним. Мин был для него той самой семьёй, которой не являлись для донсена его родители. Чон знал, что всегда может обратиться к своему ворчливому хёну, всё ему рассказать, доверить все свои грязные секретики, на что Юнги всегда бы ответил поддержкой, ну или молчаливо подставленным братским плечом, даже если и не одобрял — он всё равно не мог его остановить, не мог запретить, ведь он Чону не отец, и не мать, но он был благодарен младшему за доверие и за то, что позволял знать о себе всё, чтобы чувствовать себя спокойно, зная где, как, с кем, зачем и почему юноша сейчас находится. Это было ценно для них обоих. Чон знал, что может быть открытой книгой для Юнги, и не будет осуждён за то, какой он есть, а Мин чувствовал себя важным и нужным, он ценил это доверие и привязанность со стороны младшего, как и его желание за советом и поддержкой идти именно к нему. Он нуждался в этом. И хоть Юнги и позволял Чону всё и даже больше, как своему младшему брату, ему всё равно иногда до скрежета зубов и ходячих желваков хотелось дать кулаком мелкому прям в его наглую рожу, но он никогда этого не делал и не сделал бы. Не мог. И не только ему — никому из компании своих друзей, заменившим ему потерянную семью. Хоть и негласно, все понимали, что для Юнги Чонгук был особенно важен, но сам Мин не мог ответить даже себе на вопрос: «почему?». Возможно, потому что он видел в нём себя…? Одинокий и непонятый… Но в отличие от Юна, у Чонгука был тот, кто мог его понять, благодаря которому они оба больше никогда не были одиноки. Да, Мин был с виду куда более хрупким, чем его младший, но на деле… Он мог закрыть всех и каждого, кто был ему дорог, своей крепкой спиной и широкими плечами, а даже если не мог — он изо всех сил старался. Чон это ценил, хоть и никогда не говорил об этом, но это было абсолютно точно ему очень важно. И Юнги это знал. Никто не понимал, что произошло только что, и почему они оба вспыхнули, как спички в какие-то считанные секунды, вываливая друг на друга то, что не должны были, точнее… Именно Чон сказал лишнего, сильно перегнув палку. Да и, к тому же, все, как один, были с Юнги согласны, но высказать это никто не решился — Чон просто не стал бы слушать, и в итоге в ссоре с ним и Шугой были бы уже все. Тут нужен другой подход, желательно такой, где эти двое решат всё между собой без посторонней помощи. Это был самый оптимальный вариант. Чонгук все же решился развёрнуться к остальным, но сделал он это только тогда, когда Юнги отошёл от машины, вокруг которой топтались парни, на крайне приличное расстояние, скрываясь за вековыми деревьями вдоль пыльной дороги. Сейчас, поймав на себе растерянные и ни черта не понимающие взгляды друзей, младший лишь глубоко вздохнул, невинно пожимая плечами, прохрустев затем шеей, чтобы хоть как-то снять стресс. — Ну и чё вы на меня уставились? — раздражённо бросил вдруг Чон, больше не выдерживая на себе молчаливые шокированные, в какой-то мере даже осуждающие взгляды хёнов, опуская руки в карманы своих чёрных штанов. — Вы сами всё прекрасно видели и слышали. Мне нечего объяснять. Юноша был слишком горд, чтобы просто взять и признаться, стоя здесь сейчас перед всеми, что жутко проебался, и сам был немалым напуган, что всё херово обернётся, но и хён его был не прав — откуда ему было знать? Он ведь не замышлял ничего плохого, Юнги бы сам попросил с ним поделиться позже, если бы всё не сложилось настолько неудачно… Если бы Чон только знал, то никогда бы не подверг друзей такой опасности. Он бы скорее сам подставился под пулю, принял огонь на себя, признав вину, чем заставил бы кого-то из друзей огребать за свои ошибки. Но теперь, будучи оскорбленным и отчитанным человеком, от которого Чон ожидал подобного меньше всего, признавать свой проёб, из-за которого внутри сейчас у самого все клокотало, а руки безумно тряслись, отчего и прятались в карманах — не хотелось от слова «совсем». И с этим чертовски сложно бороться, вообще-то. До жути, до перекрученных органов в тугой узел от разногласия принципиальности и совести, что начинала выть раненным зверем откуда-то изнутри, когтями царапая сердце. Только в грубости и похуизме скрывается его спасение. Во лжи, скрывающей уязвимость. Благодаря родителям он это осознал. — Это ваши личные с ним дела, поэтому мы и не лезем, — первым такую тяжёлую сейчас тишину решил прервать Намджун, поджав губы и дёрнув плечами. — Просто остынь и поговори с ним, как только тот вернётся. Ты объективно был не прав, Чон, — попытался он донести такую простую, но такую тяжело принимающуюся очевидность до ушей младшего. — Не знаю, что ты там думаешь по этому поводу, но кто-кто, а он точно не заслужил услышать то, что сейчас услышал. Особенно от тебя, Чонгук, — Намджун шумно вздыхает, глядя на Чона, который точно сейчас не ловил кайф от выдвинутых наставлений. Он их терпеть не мог. Напоминали о родителях. — И все, что ты услышал от него, я уверен, было сказано не с целью выставить тебя перед нами в плохом свете, как тебе могло показаться. Он просто переживает. Переживает за тебя. — Ну, вообще-то… Если бы он не начал возникать, я бы и слова против не сказал… — Чонгук тут же ловит на себе недовольный взгляд старшего. — Ладно-ладно, я был не прав, окей! Доволен? Снова молчание. Гук недовольно фыркает и закатывает глаза, а сам уже от нервов еле на ногах стоит. Юнги бы его на раз-два раскусил, но отчего-то в этот раз поверил… — Окей, я извинюсь! Всё? — процедил младший, из-за чего Нам уже было расслабился, выдыхая (и зря). — Но только после того, как он сам признает вину. Он тоже должен признать то, что сказал лишнее и нарвался на такую мою реакцию. А чего он ещё ожидал?

pov: Чимин

Я понял, что Чонгук совсем ничего не осознал и гордость свою усмирять даже не планировал… И было крайне не понятно, почему он упёрся тут так сильно. Неужели он не понимал, что чертовски был виноват и в самом деле? Или… Может, действительно не понимал? Не осознавал всей тяжести проступка? А тут ещё и Юнги высказал ему всё то, что должен был каждый из нас, по хорошему. Его Юнги. Тот кто всегда был на его стороне, не смотря ни на что. Отчасти, его реакцию я мог понять, но лишь отчасти. Но, тем не менее… Уж что-что, а даже я бы на серьёзных щщах не стал бы говорить Юнги нечто подобное… И тем более тогда, когда он абсолютно и во всём был прав. Может, так на всех действовал стресс? Последняя реплика мелкого лишь вызвала у всех тяжёлые вздохи и усталость в попытке скрыть негодование, не зная, как до него теперь можно было достучаться. Ребята просто не знали, что с ним делать и как ему мозги на место вставить, ведь обычно эту роль брал на себя Мин, и у него, до этого момента, это отлично получалось. Нужно было что-то решать… Подобных ситуаций может быть ещё тьма тьмущая, и каждый раз теперь надеяться на чудо? Пусть сегодня неудачно легли карты под несчастливым созвездием, отчего спасло лишь чудо, но как быть в другой такой раз? Тем более, когда единственный рычаг давления на мелкого и сам сейчас не выдержал напора… И как быть теперь? Нельзя было это оставлять вот так. Ни в коем случае. А потому что́? А потому я просто решил взять быка за рога собственноручно, то есть Чонгука за его оленьи рожки, а иногда казалось, будто и вовсе дьявольские, и… Просто решил проявиться инициативу, чтобы взять ситуацию под собственный контроль. Уж лучше предпринять хоть что-либо, чем тупо ожидать чуда. Даже если ничего не выйдет. Попытка лучше, чем бездействие, и она явно не сможет сделать хуже. Ведь так? А почему вдруг именно я, первый из всех, смело решил действовать? Я не знал… Не мог ответить на этот вопрос даже самому себе, не то, что кому-либо ещё. Почему-то… Меня определённо задевала вся эта ситуация, но причин таким чувствам я найти не мог. Я просто хотел помочь. Помочь обоим. И отчего-то мне казалось, что именно мне под силу было это сделать, будто сегодня выпало моё счастливое созвездие, и сиять сегодня только мне. Что бы там ни было, а всё же Юнги был очень хорошим другом нам всем, и тем более хорошим старшим братом Чонгуку. И, действительно, даже с моей колокольни он не заслуживал таких слов в свой адрес. И пусть у нас с Чонгуком не было особо тёплых отношений между собой, таких, чтоб он всенепременно слушал всё, что я ему скажу — мы тоже были не последними людьми друг другу. Попытаться стоило. — «Что же мне сделать… Как наставить Гука на верный путь? Как дать ему понять, что он поступал и продолжает поступать неправильно? Что же мне ему сказать…», — но стоило только даже на секунду задаться этими вопросами, как ответ тут же пришёл мне в голову сам. У меня определённо был один единственный, но крайне весомый туз в рукаве. Этот самый «туз» обладал ужасно большой силой. Очень большой. И по-настоящему ужасной. Но также… Это был мой крайний вариант… На самый чёрный день, так сказать. Ведь… Так же, как он обладал огромной силой, он обладал и большой тяжестью, что я из последних сил тащил и сам, и сейчас намеревался возложить его часть на плечи Чону, отсыпав ему, пусть и малую, но часть того, что вынужден был нести в одиночку на своих хрупких плечах всё это время… Этот «туз» был будто бы смертельно опасной бомбой, которую я собирался скинуть в тайне и взорвать на безопасном от всех расстоянии, и так, чтобы она никогда и никого не смогла задеть даже отчасти. Чтобы… Из пострадавших был я один. Как и должно быть. Я не хотел тянуть друзей за собой. Не мог допустить, чтобы пострадал хотя бы один из них, но… Этот криптонит в моих руках меня мучительно разрушал. Как камень силы из всех камней бесконечности… Дарил небывалую силу, но отбирал жизнь. Возможно, помимо желания помочь этим двоим, я хотел наконец поделиться тем, о чём так хотел кричать во всё горло, срывая голос, но не мог? Поделиться тем, что убивало, ранило, не давало дышать, сдавливая грудь правдой, которую я не мог раскрыть? А держать её в себе с каждым днём становилось всё сложнее, так мучительно тяжело… Что, казалось, я мог сдаться раньше, чем… распорядится судьба. Возможно, мной руководило не только бравое желание помочь своим друзьям под синдромом спасателя (такая ирония… Спасать людей, когда помощь нужна мне самому больше, чем кому-либо…), но и, отчасти, эгоизм? Это был явно не тот самый «чёрный день» и «острая необходимость», но иначе я уже просто не мог… Я вдруг почувствовал острую нужду поделиться с Чоном своим секретом, самым сокровенным, в надежде, что это поможет брюнету взглянуть на мир иначе, умерить пыл, признать вину и остепениться, чтобы в дальнейшем не пришлось подобного бояться. Я верил, что пролив свет на тайну, что я покрыл мраком, спрятал в тёмный, промозглый, сырой чулан без единой души, у меня получится направить Чонгука на «верный путь», чтобы тот начал вести себя иначе — ценить свою жизнь и то, что он в ней имел. И продолжит, если остепенится. По крайней мере, у него был выбор, возможность свернуть… А я же, вынужденно, по воле судьбы, продолжал плыть навстречу огромному айсбергу, нарываясь на него всем собой, ведь руль от корабля был совершенно не в моих руках. Я был безучастным капитаном. Капитаном, что не управлял своим судном, а лишь смотрел… Смотрел как он тонет, не имея возможности его спасти. Больно? Определённо. Грустно? Ещё как. Иронично? Хах, достаточно. Но, по крайней мере, в моих руках было решить, как это судно встретит свой айсберг, как оно проведёт свои последние минуты, как оно встретит свою погибель. Не лучшее ли это время, чтобы попробовать всё? Неужто зная, что тебе осталось всего ничего и ты уже практически видишь свой «конец», ты будешь сидеть и горевать, упуская последние возможности вздохнуть полной грудью, посмеяться от души, оторваться, как в последний раз, воспарить? Да во все тяжкие пуститься, чёрт возьми. Вот и я не собирался. Говорят, перед смертью нельзя надышаться… Что ж… А я всё же попытаюсь. Я докажу обратное. — Чонгук… Давай отойдём ненадолго, — сказал я, успокаивающе положив Намджуну на плечо свою руку, давая понять, что готов взять это дело на себя, на что старший понимающе кивает, с усталым вздохом принимаясь за машину, перед тем благодарно заглянув мне в глаза, под конец облегчённо выдыхая, увидев в них решимость. Как только я это произнёс, Чон сразу же нахмурился, прекрасно понимая для чего я мог его позвать, не желая от слова «совсем» и дальше с кем-либо мусолить эту тему, но я смело проигнорировал этот его очевидный намёк и будто бы на лбу написанные «отвали, хён», и начал удаляться в сторону, чтобы он тупо шёл за мной. Без слов и возражений. Да, у меня не было гарантий, что план сработает и он действительно пойдёт за мной, но он всё же сработал. Действительно моя счастливая звезда. А потому, громко цокнув и буквально так же громко закатив глаза, Гук всё же поплёлся за мной, так и не высовывая рук из карман своих чёрных штанов, пиная все попадающиеся на его пути предметы. Я и не знал, куда шёл, и тем более, где хотел остановиться. Я просто… Гулял и наслаждался — видом, тишиной, погодой, спокойствием… Что даже в какой-то момент и вовсе забыл, зачем начал этот путь. Но ответ пришёл ко мне сам, когда моим глазам предстало, казалось, просто идеальное место для нашей с Чоном беседы — два достаточно больших камня, чтобы наши с ним немаленькие пятые точки могли без проблем на них уместиться. Будто кто-то заботливо оставил их здесь, чтобы кто-то по типу нас мог устроить себе «свидание» у костра. Не знаю, как бы всё обернулось и что бы я делал, если бы это чудесное местечко так и не попалось нам на пути. — Садись, — скомандовал я ему, но всё ещё вежливо. — Я постою, — буркнул Чонгук в ответ на моё предложение, недовольно окинув булыжник взглядом. — Ещё штаны пачкать… Нахер надо. — Они у тебя и так всегда грязные, не строй из себя чистюлю. Ты только недавно валялся с Тэхёном на газоне, — кажется, что он на этот раз закатил глаза ещё громче, чем во все разы до этого, будто хотел увидеть свой мозг изнутри. — Садись, говорю. Ради меня, пожалуйста, мне так будет комфортнее. На самом деле я не думал, что это как-то подействует, но, тем не менее, немного помявшись с ноги на ногу, Гук всё же сел на этот чёртов камень, ковыряя своими массивными ботинками землю, будто хотел ими что-то эдакое выкопать, сложив руки, согнутые в локтях, на бедра, нервно прожигая дыру в полу. Я будто бы даже слышал, как скрипят его зубы от недовольства. Но я смело клал на это жирный болт. Потерпит. — Если ты думаешь, что я позвал тебя сюда, чтобы прочитать нотации и отчитать, то… — брюнет коротко кинул взгляд в мою сторону, ожидая ответа. — То да, ты прав, это будет, — Чонгук тут же, как услышал всю фразу целиком, растянул губы в усмешке, хмыкнув затем себе под нос. Конечно он этого и ожидал. Я такой для него весь «мистер очевидность», как самый предсказуемый на свете хён. Но не тут-то было. — Но это не главная причина. Это… Не так важно. — Не понял, — уставился донсен на меня в ответ, нахмурив густые брови. — А зачем ещё-то? Что тогда важно? Ох, неужели, теперь он удивлён. Ещё бы. — Я решил… Нет, я хочу… — не получается никак сказать. Не думал, что говорить об этом будет так тяжело. Язык совсем не хотел поворачиваться, а голос произносить то, что должен был озвучить. Как-то очень быстро намокли ладони и совершенно опустело в голове. Это было чертовски сложно. Будто мой язык сейчас весил тонну. Будто я никогда не умел говорить. Будто я и вовсе всю жизнь был немым. — «Чёрт тебя подери, я даже рта раскрыть не могу…». — Чимин? Ты о чём? Что происходит? — уже обеспокоенно. Да, он явно волновался, и даже не пытался сейчас этого скрывать, как обычно делал, чтобы казаться бесстрашным, мужественным, смелым и абсолютно безбашенным. Сейчас же его вдруг такой вмиг ставший серьёзным и задумчивым взгляд, сияющий беспокойством, был направлен в упор на меня, ожидая продолжения начатой фразы. Ожидая хоть какого-то ответа с моей стороны. А я же… Просто не мог. Даже не знал, как мог начать, хотя бы как себя заставить… Начал — доделывай. — Я… Не хотел никому говорить об этом до самого конца, да и потом тоже, если честно, но… Я переоценил себя… Я не могу держать это в себе и дальше. Пойми, не могу. — Чиминще, не пугай меня так, ты будто в любви мне признаёшься… Если так, то… Эээ… Мы решим это, только не надо так ссыковать, — начал младший, ближе пододвигаясь ко мне, беря в свои большие и холодные руки мои трясущиеся ладони. — Всё окей, ладно? — Если бы всё было так просто… Я и правда люблю тебя, дебила мелкого, но именно в этом и вся сложность… — «давай же, Чимин, смелей! Только начни, а дальше уже будет проще! Оглянуться не успеешь, как почувствуешь облегчение от того, что поделился с кем-то своей проблемой, что хоть кто-то будет знать правду». — Вы, я знаю, поняли, что я специально от вас сливаюсь, и что отговорки мои — бред. Можешь даже не отвечать, я хорошо вас знаю. Как и вы меня. Возможно, вы подумали, что я вступил в отношения или что начал работать 24/7, но… Это не так, — закончил я на выдохе. — Любое из ваших предположений неверное, поверь мне, — грустная улыбка сама тронула губы. — Я так и знал, айгуу, я так и знал! Хосок убедил всех, что дело в девушке, но я то зна-а-ал, что скорее Юнги-хён сахарной феей станет, чем ты отношения заведёшь. Тем более с девушкой! — начал Чон, толкнув язык за щёку. Поразительно, как даже в такой ситуации он умудрялся перевести всё в шутку. — Ах ты, мелкий! Айщщ, Джина на тебя нет… Ничего ты не знаешь, срань малолетняя! — шутливо бью мелкого гада куда придётся. — Ага-ага, за тобой голубой шлейф на километр тянется! Ай! Да кто виноват, а? Просто признай и всё, что ты заднеприводный, и дело с концом. Подумаешь, катаешься ты в голубом вагоне, и что с того? Нет, ну вы только посмотрите на него… Так нагло и так открыто издеваться надо мной, когда, вообще-то, сам не пай мальчик. Как он смеет так со своим хёном, а? — Да чтоб у тебя очко неделю от поноса не сжималось! Хочешь, чтоб я признался? Дамы вперёд! — Чё? — явно опешил брюнет, не ожидая такого выпада. — Ты это серьёзно? Ты о чём вообще? — О чём? Никто из нас не слепой, Гука, все всё давно уже заметили. Придурка вы оба. Думаешь, вы хорошо шифруетесь? Да чёрта с два! Всё равно, что слону за веточкой прятаться. Так что, если хочешь поспорить о том, кто из нас голубее, то вперёд! — конечно я не был серьёзен, но видеть растерянное лицо этого мелкого наглеца, признавшего своё поражение, было бесценно. Это лицо… Ммм… Сладкий вкус победы. — И ничего мы не… Ой, да заткнись, бесишь. — Я тебе хён вообще-то, айщщ! — Окей, заткнись, хён, — вновь ехидная ухмылка. — Пожелание поноса всё ещё актуально. Тэ явно не оценит. — О-хо, сдаюсь-сдаюсь, ты победил. Это было жестоко с твоей стороны, скользкий змей-хён. Он сам напросился. — Ай! Ручонки маленькие, а силы-то откуда в них столько… — Ты заслужил. Хочешь ещё? — Я пожалуюсь Намджуну, что ты такого бедного меня избиваешь, пользуясь своим положением хёна. Он буде… — Я умираю, Гуки, — резко и неожиданно даже для меня самого вдруг слетело с губ, разрезая ночную тишину и нашу с младшим непринуждённую атмосферу. Будто лезвием по барабанным перепонкам. Вмиг выбило весь воздух из груди. Губы донсена дрогнули, а в глазах, где всегда то черти плясали, то сияли мириады звёзд, вдруг всё померкло, оборвалось, обрушилось, сейчас начиная поблёскивать от образующихся слёз. Он тяжело сглотнул, не веря своим ушам. — Это что, шутка така… — Нет, — перебил я его. — Я не стал бы так шутить. Я не знаю, когда это случится, но с каждым днём мне становится только хуже, а бороться больше нет сил. Болезнь отбирает у меня всё подчистую, у меня уже просто ничего не осталось… Мне очень плохо, Гука, — вот, сказал. Наконец смог произнести то, что так долго держал в себе. То, что так долго разъедало мне душу, убивало изнутри, отнимая у меня всё так же, как и болезнь. Почему же мне не становится легче…? Глаза напротив заполняются слезами в короткие секунды. В них всё ещё читается неверие и сомнение. Страх. Он сопротивляется, не хочет верить. Я понимаю… — Но… Как… Почему… Как давно ты об этом узнал? — поднял он на меня полные солёных слёз глаза, хватая за предплечья. — Почему ты скрывал это от нас? Почему не говорил никому? Почему?! — сорвался он на крик, тряся меня за плечи, пытаясь добиться от меня хоть какого-нибудь ответа, а я же… Будто проглотил язык. Почему…? Если бы я знал сам… — И ты не собирался это говорить нам… Никому из нас… — Чонгук, постой… — Ты подумал, что мы недостойны знать правду, да? Думал, что легко изчезнешь из наших жизней, а нам плевать будет, да? Мы ничего не заметим? Так что ли? — всё продолжал он кричать на меня, скидывая с себя мои руки, что отчаянно пытались схватиться за него. Мои глаза в тот же миг наполнились влагой, а по щекам потекли первые слезинки, образуя тонкие солёные дорожки. Именно такой реакции я и боялся. Всё это я и видел в своих худших кошмарах день за днём… — Нет, Гуки, всё не так… — А сейчас-то что изменилось? Почему ты сейчас это сказал? Почему ты это сказал мне? Зачем?! — прокричал Чон, сжимая напряжённые руки в кулаки. Я весь продрог, но не от холода улицы. Нет. От ярости парня напротив. И он имел право злиться. Он был прав… Может, мне не стоило…? — Зачем! — Мне страшно! — вырвалось наконец, когда брюнет в очередной раз приблизился слишком близко к моему лицу, чтобы вновь прокричать мне в него оставленный без ответа вопрос. — Мне страшно, пойми, Гука, страшно… Страшно жить, зная, что скоро могу умереть. Страшно засыпать, зная, что однажды закрою глаза в последний раз. Страшно быть рядом с вами ровно так же, как быть вдали от вас хотя бы одну грёбаную секунду. Страшно привязываться к вам, зная, что должен буду вас оставить. Страшно дышать, Гука. Мне страшно знать, когда придёт мой конец. Мне страшно осознавать, что когда-то там, через какие-то жалкие пару месяцев, а может и вообще недель, оборвётся моя жизнь, а моё тело станет бездыханным. Мне страшно, что мы с вами не навсегда. До боли в груди страшно. Мне страшно смотреть вперёд, зная, что следующий рассвет и следующее «завтра» — уже не для меня! — слёзы вдруг хлынули из глаз с новой силой, застилая всё мокрой пеленой, обжигая кожу, и душу… Тоже. Так больно… Было так больно, как никогда до этого момента. Даже узнать о том, сколько пескам часов моей жизни оставалось течь было не так тяжело и больно, как столкнуться один на один с разбившимся в одночасье любящим тебя сердцем, что обливалось кровью — и это было видно. Это было слышно. — Мне страшно… Страшно… Не провести последние дни с вами. Страшно не отсмеять свои последние минуты с вами до слёз. Счастья слёз, не горя. Страшно не пуститься во все тяжкие. Страшно не влипнуть с вами во все неприятности, какие только могу, пока не… Пока не станет поздно. Да, мне страшно! Чертовски страшно! Так, что часами я кричу от боли в одиночестве, зажимая руками рот, задыхаясь от боли и слёз, не зная, как со всем этим быть… Думаешь, мне легко было это принять? Думаешь, я легко с этим смирился? Будто мне всё ни по чём? Будто мне не тяжело? Будто это не я знаю, что умираю, разваливаясь по частям, как старая фарфоровая статуэтка? — Чи… — Так мне тяжело, ясно? Мне очень тяжело! Но я не собираюсь задыхаться в слезах все последние свои минуты, нет! Не так я себе это представлял… Мне тяжело, нестерпимо, но я хочу продолжать смеяться. Вместе с вами смеяться. Я не хочу видеть ваши слёзы, боль и жалость, чтобы вы знали, что однажды не найдёте меня в моём доме, не услышите ответа, когда позовёте по имени… Поэтому я ничего не говорил! Я хотел… Чтобы вы помнили меня обычным Чимином. Здоровым. Живым. Я не хотел, чтобы все ваши взгляды на меня выражали скорбь, чтобы вы потеряли меня для себя раньше вре… — Да помолчи ты уже! — вдруг прервал меня Чонгук, на чьих глазах никак не высыхали слёзы, крепко сжимая меня в своих объятиях. Так сильно, будто я мог испариться, исчезнуть куда-то прямо сейчас. Будто мог превратиться в пыль и рассеяться по ветру, утекая меж его пальцев. — Прости меня! Прости! Я всё понимаю… Я понимаю, Чимин. Пожалуйста… — Нет, я договорю. Но страшнее всего этого видеть, что мы разваливаемся. Видеть, как ссорится моя семья. Видеть, во что превращают свои жизни те, кто так сильно мне дорог. Вот, что по-настоящему разбивает мне сердце. Я не хочу думать, что когда я уйду, от нас не останется ничего. И что по своей глупости кто-либо из вас уйдёт вскоре вслед за мной! — произношу, отстраняясь, чтобы заглянуть в любимые, но сейчас такие печальные и напуганные глаза. — Вы… Должны ценить друг друга. Держаться друг за друга прочными цепями. Кто, как не мы, есть друг у друга? Кто поможет вам, если не все вы вместе? Я хочу знать, что когда я уйду, вы все всё ещё будете вместе, чёрт возьми! Что все вы будете счастливы и здоровы! Я не хочу бояться, что кто-то из вас уйдёт раньше меня. Что кто-то из вас загнётся от наркоты или прочей дряни, когда судьбой было уготована для вас ещё долгая жизнь! — от слёз уже болела голова, а глаза… Я уже просто не мог плакать — не хватало сил. Не оставалось. Я высушил всего себя до дна. — Я… Я не могу уже ничего изменить, понимаешь? Не могу, как бы сильно ни хотел… Я могу лишь решить, какой дорогой приду к своей конечной станции, как к ней подойду, но не могу её изменить или отодвинуть. Я ничего не могу… Всё уже было решено за меня… А ты, Юнги-хён, да все вы — вы можете поменять ориентиры! Вы можете выбрать любую дорогу, любой путь… Вы можете решить, сколько вам жить. Как вам жить… И когда уйти… Вам не нужно бояться встречать рассветы и провожать закаты, стараясь запомнить каждую мелкую деталь, в страхе, что это был последний раз, самый последний… Поэтому… Пока болезнь не забрала последнее, что у меня ещё осталось — вас, я не хочу продолжать тухнуть в бесконечной веренице больниц, уколов, лекарств и ледяного одиночества, вместо этого я хочу действительно прожить то время, что мне осталось. По крайней мере, я намерен прожить счастливо свои последние минуты. И счастлив я буду тогда, когда счастливы будете все вы, куски дебилов! — прикрикнул я, ударяя сжатой в кулак рукой Чонгука в грудь. — Будьте счастливы за меня и ради меня, и живите, если не для себя, то для меня… Берегите и цените свою жизнь, как я не смог. Пожалуйста… Это было последним, что я ему сказал. Я больше не имел никаких сил что-либо говорить. Я был опустошён, как никогда. Будто из моей груди вырвали сердце и сжали его в острых когтях. Будто сжали голову в сильнейших тисках, и из лёгких выбили весь воздух… Я был так истощён, что едва ли мог стоять на ногах, с чем Чонгук мне помогал, хватаясь за меня, как за свою спасительную соломинку. Цепляясь за меня, как за то единственное счастье, что так боялся потерять. Я боялся того же. Мы простояли так с десяток минут, греясь в объятиях друг друга, скорее стараясь запомнить это мгновение до мелочей, насладиться им настолько, насколько это было возможно… Будто больше такого шанса нам не представится, сжимая друг друга уже почти до боли, рыдая друг другу в плечо, стараясь успокоиться, вдыхая такой родной аромат самого близкого тебе человека, что согревал своим теплом, неся душе покой. — Ну всё-всё, прекращай. Плакса Чонгуки снова вернулся-я-я, — протянул я, пощипывая брюнета, вытирая свои слёзы рукавом, шмыгая так же громко, как и сам донсен, — Плакса Чонгуки распустил сопли! — Да иди ты! Не называй меня плаксой! — Плакса Чон-гук-кии. Ха-ха-ха! — начал я дразнить мелкого, зная, как быстро он вспыхнет и понесётся убийственным вихрем за мной, чтобы оставить свой красный след от ладони на моей пятой точке, а затем защекотать до смерти, пока я еле буду выдавливать из себя, как Дональд Дак, хрипя, как умирающий дед, что признаю его своим господином, своим повелителем, моля его остановиться, обещая, что буду извиняться миллион лет перед его высочеством за свой такой поистине ужасный проступок и дерзкую ошибку. Признаться, сейчас я этого даже ждал. — Тебе бы лучше сейчас как можно быстрее передвигать своими короткими ножками… Не жди пощады!

***

— О, вы вернулись, — заметил вдруг Намджун, отвлекаясь от починки машины на громкие звуки, что издавали запыхавшийся Чимин, умоляющий о спасении, и Чонгук, что шипел от злости проклятия, выбивая щекоткой из старшего всю жизнь, наконец поймав того в свои руки. — Переговоры прошли успешно? — Да, всё путём, — кинул Чон, поставив Чимина на пол на его собственные ноги. — Ты же не…? — прошептал Чимин, в страхе и мольбе посмотрев в глаза младшему. — Нет. Я понимаю. Я не стану. Только ты сам, — уверил брюнет одними губами Пака в ответ. И он понял. Улыбка благодарности засияла на его лице. Именно сейчас Чимин ощутил, что ему стало легче… Будто сбросил тяжёлую гирю с души. Будто сбросил оковы, что стягивали его горло… У него даже открылось второе дыхание! Он чувствовал такой трепет от того, что теперь его тайну знал ещё и его донсен, обещая её хранить. Как в детстве… Когда ты рассказывал брату секрет, что объединял вас с ним, который не знали родители. И это была ваша маленькая личная тайна. Кусочек волшебства. Ваше личное сокровище. А сейчас же… Тайная общая боль, которую Чимин смог разделить с кем-то ещё, не загибаясь в её чёрном, бездонном и безумно холодном океане в одиночестве. — И что решили? — спросил Нам, отвернувшись обратно к машине. — Я был неправ. Чертовски неправ. Я идиот. Тупой идиот. И я исправлю это. Я извинюсь перед Юнги-хёном. Наверное… Мне стоит его догнать, а то уйдёт от нас на километр и не заметит, пока бубнить будет себе под нос, и потеряется к ебене фене… И... Перед вами тоже. Простите за... Ну... Вы поняли. — Айгуу, Чимин, ты кого привёл сюда? Это кто такой? Тащишь сюда всякий сброд… Где этот нахал Чонгук? — в шутливой манере протянул Джин, щипая и тыкая брюнета, пытаясь стянуть с того «маску», будто он был самозванцем. — Старость тебя совсем не щадит, да, хёни? Вот бедняжка, совсем ослеп и оглох… — издевательски протянул юноша, складывая руки в замок на груди, делая притворно милое выражение лица. Выглядело это… Жутко. — А, нет, всё на месте. Это наш обалдуй, — сложил он руки на груди, закатывая глаза. — Умереть вздумал, а? — взвизгнул Сокджин, сильно эмоционируя и размахивая руками, вступая с Чонгуком в шуточный бой, где всегда проигрывал. — Никакого уважения к старшим… Мелочь невоспитанная! Больше не буду жарить тебе мясо, сам мучайся! — начал злиться Ким, когда макне в очередной раз взял его голову в удушающий захват. — Пусти, срань мелкая! Кому говорю! Чимин уже просто на пол валился от смеха, где уже лежал Хосок, во всю рыдая, схватившись за живот. Он валялся там как свинка, но его это сейчас совершенно не волновало. Как и Чимина, что решил к нему присоединиться. Тэхён же решил быть умнее, а потому тихо прыскал в кулак, прячась за бортиками капота, зная, что старший на диету посадит каждого, чей смех сейчас услышит. Чонгук — Чонгуком, а кушать хочется всегда. Нам же просто слабо улыбался от того, что видел, в душе спрашивая себя — почему же он до сих пор с этими шестью придурками… Не понимая, как при том, что Джин был самым старшим, мозг же его был точно таким же, как у Чонгука, будто они из одной ясельной группы детского сада сбежали… Или, что вероятнее, их оттуда выперли за нарушение тишины и спокойствия, и постоянные драки. — Так бы сразу. Молодцы, я рад, — Намджун улыбается, переводя взгляд на пробитое колесо. — Парни, мне нужна будет ваша помощь. — Джун, — Пак привлекает на себя внимание во всей этой суматохе, чуть отойдя от безумного смеха. — Я пойду за Юнги, хорошо? — А… Ты? А поче… Ладно, хорошо, — Нам не ожидал услышать это от Чимина, но всё же прикинул, что это не такая уж и плохая идея. Признаться, Чимин и сам был немало удивлён, но… Ему хотелось. Он уже поставил одну точку над «ё», оставалась вторая. Разговор с Гуком придал ему сил и энергии, и позволил вновь дышать полной грудью. Сейчас же, впервые за долгое время, с тех пор, как Пак узнал, он вновь мог чувствовать себя как никогда живым. Он был готов на всё.